Элизиум

POV Лэйн

Слухи расползаются быстрее, чем лесной пожар. Я сижу в библиотеке, уткнувшись в книгу по криптографии, когда вокруг начинает твориться что-то странное. Сначала просто шепотки – студенты переглядываются, склоняются друг к другу, лица бледнеют. Потом кто-то вскрикивает. Потом начинается суета. – Убийство, – слышу я обрывок фразы. – У озера... труп... психолог... Библиотекарь объявляет, что все студенты должны немедленно вернуться в свои комнаты. Полиция будет проводить допросы. Возможно, вводят комендантский час. Где-то в глубине души я знала, что начнётся неладное. Знала. То, что я видела той ночью…на сто процентов уверена – это как-то связано с переполохом в академии. Он уже произошёл, а дурное предчувствие до сих пор преследует меня. То, что сейчас происходит, – не конец, и даже не самое страшное. Все встают, собирают вещи, галдят, паникуют. А я сижу и смотрю в окно. Тот мужчина. Тот, что украл препараты из лаборатории. Я знаю. Я просто знаю, что это он. Слишком много совпадений – исчезновение Чейза, кража лекарств, теперь труп. Это не случайность. Мысли лихорадочно скачут. Нужно выяснить больше. Нужно понять, что происходит. Полиция сейчас будет разговаривать с сотрудниками, с ректором. Где-то там, в административном корпусе, решается судьба расследования. И я должна это услышать. Я не иду в комнату, как было велено сделать всем студентам. Вместо этого скольжу в боковой коридор, туда, где тускло горят лампы и где почти никогда никого нет. Сердце колотится где-то в горле, но я заставляю себя двигаться дальше. Коридоры «Тессеракта» – самые темные во всей академии. Лаборатории, склады, подсобки. Здесь редко ходят студенты, и это идеальное место, чтобы спрятаться. Я пробираюсь вдоль стен, стараясь ступать бесшумно. Каждый шорох заставляет сердце замирать, каждые шаги где-то вдалеке – вжиматься в стену. Административный корпус соединяется с наукой через длинный переход. Если пройти через него и спуститься по служебной лестнице, можно оказаться прямо за кабинетом ректора. Там, где обычно стоит охрана, но сейчас, в суматохе, возможно, повезет. Я дохожу до перехода. Здесь темно – лампы не горят, экономят электричество. Я иду на ощупь, вытянув руки вперед, когда вдруг слышу. Шорох. Сзади. Я замираю. Сердце пропускает удар. Шаги. Легкие, почти бесшумные, но я их слышу. Кто-то идет за мной. Я ныряю в темный угол, вжимаюсь в стену, задерживаю дыхание. Шаги приближаются. Медленно. Уверенно. Кто бы это ни был, он знает, куда идет. Или знает, что я здесь. Рука хватает меня за запястье. Резко тянет вперед. Я врезаюсь в чью-то грудь – твердую, горячую, живую. Поднимаю глаза. Каин. Белые волосы в полумраке кажутся светящимися. Голубые глаза смотрят на меня сверху вниз, и в них – смесь удивления, веселья и чего-то еще, что я не могу расшифровать. Я выдыхаю. Так громко, что самой страшно. Облегчение накатывает волной, но сразу же сменяется страхом. Потому что передо мной – Каин. Тот, от кого я пряталась все эти недели. Тот, чьи пальцы сжимали мое горло и чей шепот до сих пор звучит в ушах. – Ты чего здесь забыла? – шепчет он. Голос низкий, с хрипотцой, и от него по коже бегут мурашки. – А ты? – выдыхаю я в ответ, пытаясь выдернуть руку. Он не отпускает. – С той же целью, что и ты. Хочу знать, что происходит. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. В полумраке его глаза кажутся почти прозрачными, как лед на озере. Он рассматривает мое лицо – медленно, изучающе, как будто видит впервые. Или как будто запоминает каждую деталь. Я рассматриваю его. Острые скулы, пухлые губы, линия челюсти, которую хочется проследить пальцем. Черт. Не время. Его хватка на моем запястье чуть ослабевает, но он не отпускает. Просто держит, будто это само собой разумеется. И я позволяю. Потому что его рука – горячая, сильная – почему-то не пугает. Почему-то дает чувство защищенности в этом темном коридоре, полном опасностей. Шаги. Громкие, уверенные, приближающиеся. Голоса. – ...немедленно оцепить территорию, – говорит кто-то. Мужской голос, властный. – И найдите мне всех, кто что-либо видел. – Шериф, мы уже собираем студентов, – отвечает другой голос. Женский. Ребекка Уокер. Каин реагирует мгновенно. Он тянет меня за руку, толкает первую попавшуюся дверь. Мы влетаем внутрь, он захлопывает дверь и бесшумно поворачивает замок. Мы стоим, прижавшись друг к другу, затаив дыхание. Шаги приближаются. Голоса становятся громче. – Эта дверь должна быть заперта, – голос Ребекки звучит совсем близко. – Здесь архив старых дел. Ничего важного. Ручка двери дергается. Я замираю, чувствуя, как сердце сейчас выпрыгнет из груди. А если они откроют дверь? А если заметят нас вместе? Что, если догадаются, что мы выведываем информацию? Что будет тогда? Мы станем главными подозреваемыми? Мысли лихорадочно крутятся в голове, усиливая тревогу. Черт, черт, черт. Что же мне делать? Каин рядом – слишком близко, я чувствую его дыхание на своих волосах. Но на удивление сейчас это больше успокаивает, чем пугает. – Заперто, – констатирует шериф. Он не пытается ещё раз провернуть ручку двери, не просит у Ребекки ключи. Что ж, это нам на руку. В этот раз повезло, но нельзя терять бдительность. Ничего ещё не закончилось. Мы не в безопасности. Просто избежали одну проблему из тысячи возможных сейчас. – Хорошо. Идемте дальше. Шаги удаляются. Мы выдыхаем одновременно. – Нужно спрятаться, – шепчет Каин. – Если они вернутся или кто-то еще придет, нас увидят, – он оглядывает кабинет. Старые шкафы с папками, стол, заваленный бумагами, и в углу – большой платяной шкаф. Темный, старый, идеальный. – Туда, – кивает он и тянет меня за собой. Шкаф открывается с легким скрипом. Внутри темно и тесно. Пахнет нафталином и старой бумагой. Каин вталкивает меня внутрь и забирается следом. Дверца закрывается, и мы оказываемся в полной темноте. Места почти нет. Мы стоим вплотную друг к другу. Я чувствую его грудь, его бедра, его дыхание на своей макушке. Мои руки прижаты к его груди, и я чувствую, как бьется его сердце. Быстро. Так же быстро, как мое. Он обхватывает меня за талию, притягивая еще ближе. Чтобы поместиться. Чтобы не упасть. Чтобы... не знаю. Но его руки на моей талии – горячие, уверенные – выбивают из головы все мысли. Я замираю. Слышу шаги. Голоса. Они снова здесь. В кабинете. – Садитесь, шериф, – голос Ребекки звучит устало. – Я распоряжусь, чтобы принесли кофе. – Не нужно, мисс Уокер, – слышен скрип стульев. Они сели. Совсем близко. Кабинет маленький, стол стоит у стены, а шкаф – в углу. Мы слышим каждое слово. – Давайте сразу к делу. Что вам известно о погибшем? – голос шерифа – низкий, въедливый. – Алан Чейз работал у нас десять лет. Психолог. Отличный специалист, дипломатичный, спокойный. Никаких проблем с ним никогда не было. Неделю назад он не вышел на работу. Мы пытались связаться – бесполезно. Я уже думала подавать в розыск, но... – она замолкает. – Но подумала, что, возможно, у него личные причины. Он никогда не рассказывал о себе. Ни семьи, ни друзей среди персонала. Одиночка. – Одиночка, которого нашли вмерзшим в лед с признаками насильственной смерти, – голос шерифа становится жестче. – Вы понимаете, что это убийство? Пауза. Тишина. Потом Ребекка отвечает – ровно, спокойно, но в ее голосе слышна сталь: – Я понимаю, шериф. И готова сотрудничать. – Хорошо. Тогда скажите мне вот что, – шелест бумаг. – Десять лет назад в этом районе была серия убийств. Жертв находили с изъятыми внутренними органами. Преступника так и не поймали, но прозвище ему дали – Манекенщик. Потому что тела становились пустыми, как манекены. Я чувствую, как Каин напрягается. Его руки на моей талии сжимаются сильнее. – Я помню, – голос Ребекки звучит глухо. Однако, я чувствую нотки раздражения, хоть ректор и маскирует их практически мастерски. Шериф подозревает её? По-моему, он подозревает всех, кто хоть какое-то отношение имел к Чейзу. Об этом беспокоится ректор? Слишком много вопросов, на которые нет ответа. Ребекка продолжает. – Это было до меня. Предыдущий ректор рассказывал. Но какое отношение это имеет к смерти Чейза? – Самое прямое, – шериф понижает голос. – У Чейза изъяты внутренние органы. Почки, печень, часть кишечника. Работа чистая, профессиональная. Как будто хирург орудовал. У меня внутри все холодеет. Органы. Тот мужчина воровал препараты для поддержания жизни. Реополиглюкин, аминокислоты. Это не для больного. Это для того, кого он держит. Для жертвы? Или для себя? – Боже... – выдыхает Ребекка. – Вы думаете, это тот же убийца? – Я думаю, что убийца либо вернулся, либо никогда не уходил. И десять лет прятался где-то рядом. Возможно, даже в вашей академии. В шкафу темно и душно. Я чувствую, как Каин дышит – ровно, спокойно, хотя его сердце бьется так же быстро, как мое. Его руки на моей талии – единственное, что удерживает меня от того, чтобы не упасть. Колени дрожат. Он наклоняется к моему уху. Его губы почти касаются кожи. – Не бойся, – шепчет он так тихо, что я едва различаю слова. – Я с тобой. И в этой темноте, в этом ужасе, в этом безумном положении, когда мы спрятались в шкафу, подслушивая разговор об убийце, который, возможно, ходит где-то рядом... его слова действуют как укол адреналина. Или как наркотик. Я не знаю. Я только знаю, что впервые за долгое время я не одна. И тот, кто рядом – самый опасный человек из всех, кого я знаю. Но именно с ним я чувствую себя в безопасности. – О, нашла, – голос Ребекки звучит удовлетворенно. Шелест бумаг. – Вот архивные дела за тот год. Если нужно, я предоставлю все материалы. – Отлично, – шериф встает, стул скрипит. – Заберем с собой. И еще, мисс Уокер. Я бы рекомендовал усилить охрану и ввести временный комендантский час. Пока мы не поймем, с чем имеем дело. – Сделаю, – в голосе Ребекки усталость. – Я распоряжусь. Шаги. Дверь открывается и закрывается. Щелчок замка. Тишина. Я выдыхаю. Так громко, что самой становится стыдно. Воздух вырывается из легких с шумом, и я чувствую, как дрожат колени. Сердце колотится где-то в горле, и кажется, что его стук слышен во всем кабинете. Каин рядом – слишком близко. Его руки все еще на моей талии, и я чувствую жар его ладоней даже сквозь одежду. В темноте шкафа его глаза кажутся светящимися – два голубых огня, которые смотрят на меня сверху вниз. – Еще немного выждем, – шепчет он. – На всякий случай. Его голос низкий, вибрирующий, и от него по коже бегут мурашки. Мы стоим так близко, что я чувствую его дыхание на своих волосах. Его грудь – твердая, горячая – касается моей при каждом вздохе. Я пытаюсь дышать ровно, но получается плохо. – Знаешь, – говорю я тихо, и мой голос звучит хрипло, – не удивлюсь, если тебе просто нравится быть так близко. И именно поэтому мы здесь все еще торчим. – Лукавить не буду, – произносит он, и каждое слово падает в тесное пространство между нами. В темноте я вижу, как его глаза вспыхивают. Что-то хищное, опасное мелькает в их глубине. Его губы растягиваются в медленной ухмылке. – Я бы еще остался здесь на пару часов. У меня перехватывает дыхание. Его слишком много. Слишком близко. Его запах – что-то древесное, свежее, с нотками мороза – заполняет легкие. Его тело – рядом, горячее, живое. Его глаза – на мне, не отрываясь. Я чувствую, как щеки заливает краской. Как внутри все плавится от этой близости, от этого взгляда, от этой ухмылки. Еще пара минут – и я либо расплавлюсь в лужицу, либо сойду с ума. – Пожалуйста, – шепчу я, и в моем голосе звучит мольба. – Давай уйдем отсюда. Каин хмыкает. Коротко, довольно. Как будто получил то, что хотел. Он медленно убирает руки с моей талии, и я чувствую потерю тепла почти физически. Потом тянется к дверце шкафа. Скрип. Свет ударяет в глаза, заставляя щуриться. Мы вываливаемся из шкафа – два заговорщика, два нарушителя, два идиота, которые рисковали всем, чтобы подслушать разговор об убийце. Каин подходит к двери, прислушивается. Я смотрю на его спину – широкие плечи, светлые волосы, касающиеся воротника. Почему-то от этого вида сердце бьется еще быстрее. – Тихо, – говорит он, оборачиваясь. – Идем. Мы выскальзываем в коридор. Здесь пусто, только тускло горят лампы и где-то далеко слышны голоса. Полиция, наверное, опрашивает студентов. Нужно вернуться в общежитие. Незаметно. Задача не из легких. Каин берет меня за руку. Просто берет – как само собой разумеющееся. Его ладонь горячая, сухая, и я позволяю вести себя. Мы двигаемся вдоль стен, стараясь держаться в тени. Каждый шорох заставляет сердце замирать, каждый далекий голос – вжиматься в стены. Коридоры «Тессеракта» сменяются переходом в главный корпус. Здесь светлее, и мы жмемся к стенам, как тени. Слышны голоса – где-то рядом. Каин прижимает меня к стене, накрывая своим телом. Мы замираем. Голоса проходят мимо, не замечая нас в темном углу. Я чувствую его дыхание на своей шее. Его грудь – на моей. Его рука – на моей талии, прижимающая к стене. В панике ли это? Или снова тот самый предлог, чтобы быть ближе? Когда голоса затихают, он отстраняется. Смотрит на меня. В его глазах – то же, что и в шкафу. Темное. Голодное. Опасное. – Идем, – только и говорит он. Мы выходим во двор. Здесь темно, холодно, ветер бросает в лицо ледяную крупу. Фонари горят через один, создавая причудливую игру теней. Мы бежим – быстро, бесшумно, как два заговорщика. Общежитие «Северное сияние» вырастает перед нами темной громадой. В окнах горит свет – кто-то уже вернулся, кто-то ждет допроса. Мы останавливаемся у входа, тяжело дыша. Каин смотрит на меня. Я смотрю на него. – Сама дойдешь? – спрашивает он. В его голосе – привычная насмешка, но под ней – что-то другое. Беспокойство? – А ты? – выдыхаю я. – Тебе ведь дальше идти. Еще и через юридический корпус. – А что ты предлагаешь? – он склоняет голову набок. В его глазах – тот самый огонек, который я уже научилась узнавать. Ожидание. Интерес. Я должна сказать «ничего». Должна развернуться и уйти. Должна захлопнуть эту дверь перед его носом и забыть, как он пахнет, как звучит его голос, как его руки ощущаются на моей талии. Но вместо этого я пожимаю плечами. – Зайди к нам, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Все равно многие студенты не в своих комнатах. Слухи, суета... Никто не заметит. Он смотрит на меня долгим взглядом. Изучающим. Прожигающим. Потом кивает. И мы входим.

POV Одри

В комнате бардак. Не физический – с этим у нас всегда порядок, Агата следит, – а эмоциональный. Он висит в воздухе, густой и липкий, как сироп. Им невозможно дышать. Вики мечется по комнате, как тигрица в клетке. Ее идеальный пучок растрепался, на щеках пятна румянца – не косметика, настоящий, от нервов. Она размахивает руками, и это так непохоже на нашу ледяную королеву, что мне становится не по себе. – Это просто немыслимо! – голос Вики срывается на визг. – Полиция перекрыла половину корпусов, всех допрашивают, комендантский час введут со дня на день, а этот шериф ведет себя так, будто мы тут все подозреваемые! Моя мать пытается сохранить репутацию академии, а он... он... – Уокер, ты мельтешишь, – ленивый голос с кровати. Люцифер. Он развалился на кровати Вики – на ее идеально заправленной, священной кровати! – как будто это его законное место. Нога на ногу, руки за головой, на лице – довольная ухмылка. Он наблюдает за Вики с таким видом, будто смотрит интересное кино. Хищник, следящий за добычей. – Не смей указывать, что мне делать! – огрызается Вики, но не останавливается. – Я не указываю. Я констатирую. – Он лениво поворачивает голову и смотрит на меня. На секунду наши взгляды встречаются, и меня пробирает дрожь. Люцифер Аллен опасен. Как будто он может в любой момент сделать что угодно, и плевать ему на последствия. Когда он смотрит на меня, я чувствую себя мышью перед удавом. Хочется вжаться в кресло и не дышать. Агата сидит на своей кровати, поджав ноги, и нервно теребит край пледа. Рядом с ней – Эзра. Он пришел минут двадцать назад, ворвался без стука, и первое, что сделал – окинул Агату взглядом с ног до головы, будто проверяя, цела ли. Это было... интересно. Между ними явно что-то происходит, хотя Агата делает вид, что ничего особенного. Эзра сейчас сидит с таким видом, будто ему здесь безумно весело. Он переводит взгляд с мечущейся Вики на развалившегося Люцифера, на меня, на Агату, и в уголках его губ подрагивает улыбка. Ему нравится этот хаос. Точно псих. – И где, черт возьми, Лэйн?! – Вики вдруг останавливается посреди комнаты и кричит. Именно кричит, срываясь на визг. – Ее нет уже час! Полиция скоро начнет допросы, а она шляется неизвестно где! Тишина. Все переглядываются. Люцифер садится на кровати. В его глазах – интерес. – А твоя тихоня-соседка, оказывается, та еще штучка, – замечает он. Люцифер начинает раздражать. Постоянно вставляет в диалог свои пять копеек. Уверена, что делает это только чтобы посильнее побесить Вики. А она, если никто не заметил, и так уже на самой грани. – Пропадать в день убийства – это смело. – Заткнись, Аллен! – Вики запускает в него подушку. Он ловит ее одной рукой, даже не глядя. Я сижу в кресле и смотрю на всю эту сцену как в театре. И думаю. О Лэйн. О том, что она прятала в то утро, когда была проверка. О блокноте, который засунула под футболку так быстро, что никто, кроме меня, не заметил. Я должна рассказать? Не должна? Это ее тайна, не моя. Но ситуация выходит из-под контроля. Убийство, полиция, допросы. Если у Лэйн есть информация, которая может помочь... – Я кое-что видела, – говорю я, и мой голос звучит на удивление спокойно. – Неделю назад, когда была та проверка комнат. Лэйн прятала блокнот. Под футболку. Быстро, как будто не хотела, чтобы его нашли. Вики замирает. Агата перестает теребить плед. Даже Люцифер садится прямо, его глаза сужаются. – Блокнот? – переспрашивает Вики. – Какой блокнот? – Маленький, черный. Она всегда держит его под подушкой. Я думала, это записи по учебе, но... Дверь распахивается. Все взгляды устремляются туда. На пороге – Лэйн. А рядом с ней... парень. Высокий. Очень светлые, почти белые волосы, бледная кожа, острые черты лица. Он стоит чуть позади Лэйн, но его взгляд уже прошелся по комнате, оценил каждого, и остановился на мне. Прищуренные голубые глаза смотрят прямо в душу. В них – холод, опасность и.… он что, слышал? Он слышал, что я сказала про блокнот? По спине пробегает холодок. – Где ты была?! – Вики и Агата в унисон. Их голоса сливаются в один возмущенный хор.  Эзра тихо фыркает. Ему действительно весело. Ненормальный. – Мы пытались выяснить, что случилось, – говорит она спокойно. Слишком спокойно для человека, который только что вернулся неизвестно откуда в день убийства. Лэйн переводит взгляд на меня. В ее глазах – понимание. Она знает, что я видела. И, кажется, не злится. – Мы? – Вики переводит взгляд на белобрысого. – А это кто такой? – Ооо, – тянет Агата, и в ее голосе – узнавание. Она вдруг оживляется, глаза загораются. – Так это тот самый, кого мы с вами сегодня обсуждали в столовой! – все взгляды устремляются на Агату. Она смущается, но не замолкает. – Что? Это про него я говорила! Ну, помните, когда я показывала пальцем в окно и говорила, что он плотоядно смотрит на Лэйн? Я вспоминаю. Столовая, пятница, Агата с ее дурацкими комментариями. Я тогда не придала значения, но сейчас... сейчас это звучит иначе. Лэйн прикрывает глаза. Видно, как она делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Потом открывает глаза и смотрит прямо на нас. – Это Каин, – говорит она просто. Без объяснений. Без оправданий. Просто имя. Каин. Я смотрю на него внимательнее. Факультет искусств, кажется. Пианист. О нем ходят странные слухи по академии – замкнутый, холодный, ни с кем не общается. По крайней мере именно об этом болтают девчонки в коридорах. Те самые, которых этот загадочный парень, по всей вероятности, уже успел отшить. И вот он здесь, в нашей комнате, стоит рядом с Лэйн, как её личный телохранитель. Интересно. – Так что вы выяснили? – спрашиваю я, возвращая разговор в русло. Лэйн садится на свою кровать. Каин садится рядом – слишком близко, но она не отодвигается. Люцифер провожает его оценивающим взглядом – два хищника встретились. Что-то подсказывает мне, что за ними будет интересно наблюдать. – Мне нужно было кое-что проверить, – начинает Лэйн. – Неделю назад, когда была та проверка комнат, я прятала блокнот не просто так. В нем – записи о том, что я видела за несколько дней до исчезновения Чейза. – Что ты видела? – Вики садится напротив, вся внимание. – Я шла через корпус науки. Поздно вечером. И увидела мужчину, который заходил в лабораторию хранения сильнодействующих препаратов. Он вскрыл замок, взял что-то и ушел. Я зашла внутрь после него и записала, что пропало. Реополиглюкин и растворы аминокислот. – Это что за хрень? – Люцифер хмурится. – Препараты для поддержания жизни. Плазмозаменители, парентеральное питание. – Я смотрю на Лэйн, и в голове начинает складываться картинка. – Их используют для тяжелобольных или раненых. Тех, кто не может есть самостоятельно. Или тех, кто теряет много крови. – Именно, – кивает Лэйн. – Я тогда не придала значения, подумала, может, лаборант. Но когда Чейз исчез, а потом... – она замолкает. – А сегодня? – Агата подается вперед. – Что вы делали сегодня? Лэйн смотрит на Каина. Тот едва заметно кивает. Разрешает? Поддерживает? Странные у них отношения. – Мы спрятались в кабинете, где Ребекка разговаривала с шерифом, – говорит Лэйн. – И подслушали. – Вики дергается, когда слышит про мать, но молчит, – Чейза не просто убили. У него изъяли внутренние органы. Почки, печень, часть кишечника. Чистая работа, как хирургическая. И шериф сказал, что десять лет назад в этом районе уже была серия таких убийств. Преступника так и не поймали, прозвали Манекенщиком – потому что тела становились пустыми, как будто они манекены. Тишина. Гробовая. Я перевариваю информацию. Органы, препараты, десять лет назад. В голове щелкает – пазл складывается. – Тот мужчина, – говорю я медленно. – Который украл препараты. Он не для себя крал. Он крал для кого-то. Для того, кого держит. Жертву? Или сообщника? – Или для себя, – тихо говорит Лэйн. – Если он сам ранен. Или болен. Ему нужно поддерживать жизнь, чтобы продолжать. – Манекенщик, – Эзра впервые подает голос. Его лицо серьезно, улыбка исчезла. – Я слышал эту историю. Отец рассказывал. Он тогда вел одно из дел, связанных с этими убийствами. Говорил, что преступник – психопат высшего уровня. Организованный, умный, безжалостный. Исчез бесследно. Полиция думала, что он уехал или умер. – Не умер, – Люцифер встает с кровати. – И не уехал. Он здесь. Все это время был здесь. – В академии, – Вики бледнеет. – Десять лет. В академии. Мы смотрим друг на друга. Восемь пар глаз, в которых отражается один и тот же страх. Убийца среди нас. Ходит по тем же коридорам, сидит в той же столовой, дышит тем же воздухом. И Чейз – не первая жертва. И, возможно, не последняя. – Что будем делать? – спрашивает Агата. Ее голос дрожит, но в нем есть решимость. – Для начала – никому не рассказывать, – Люцифер берет инициативу. – Если убийца узнает, что мы догадываемся о нём, то станем следующими. – Согласна, – киваю я. – Но и молчать нельзя. Нужно собрать больше информации. Лэйн, твой блокнот – это улика. Спрячь надежнее. Вики, – поворачиваюсь к ней. – Твоя мать должна знать. Но осторожно. Не напрямую. Просто... попроси ее держать нас в курсе расследования. Вики кивает. В ее глазах – решимость. – А мы? – Агата показывает на себя и Эзру. – А вы... – я смотрю на них. – Вы будете прикрытием. Отвлекайте внимание. Болтайте, смейтесь, делайте вид, что ничего не происходит. Чем более нормальными мы будем казаться, тем меньше подозрений. – Звучит как план, – Каин впервые открывает рот. Его голос низкий, с хрипотцой. – Но учтите. Если убийца узнает, что мы на хвосте... – он замолкает, и его взгляд становится жестче. – Он не оставит свидетелей. – Значит, нам нужно успеть первыми, – заключаю я. – Найти его раньше, чем он найдет нас. В комнате повисает тишина. За окнами темно, ветер завывает, где-то вдалеке слышны голоса полицейских. А мы, семь студентов, сидим и смотрим друг на друга, понимая, что только что ввязались в игру, где ставки – наши жизни. Люцифер смотрит на Вики. Та отводит взгляд, но на щеках проступает румянец. Каин сидит слишком близко к Лэйн, и она позволяет. Эзра кладет руку на плечо Агаты, и она не отстраняется. Странные связи. Странный союз. Но в этом хаосе, в этом страхе, в этом ужасе – мы вместе. И это единственное, что дает надежду.

***

Ночь прошла в кошмарах. Я просыпалась раз пять – то от звука шагов в коридоре, то от собственного крика, то просто от ощущения, что в комнате кто-то есть. Каждый раз сердце колотилось где-то в горле, и каждый раз я с ужасом понимала, что заснуть снова будет невозможно. Но я засыпала. Потому что организм требовал отдыха, даже когда разум кричал об опасности. Под утро мне приснился Чейз. Он стоял у озера, целый и невредимый, и улыбался своей привычной спокойной улыбкой. А потом его тело начало пустеть – глаза вваливались, щеки западали, кожа обтягивала череп. Он превращался в манекен прямо у меня на глазах. Я проснулась в холодном поту и больше не сомкнула глаз. В комнате тихо. Агата спит, раскинувшись звездочкой и смешно посапывая. Вики – идеальная даже во сне, только брови чуть нахмурены, будто и здесь ее мучают мысли. Лэйн лежит на спине, глядя в потолок открытыми глазами. Кажется, она вообще не спала. Мы встречаемся взглядами на секунду. В ее глазах – то же, что и у меня. Страх, смешанный с решимостью. Нужно что-то делать. Нельзя просто сидеть и ждать, пока маньяк придет за нами. Я встаю первой. Тихо, чтобы не разбудить остальных, собираюсь. Сегодня у меня первая пара – криминальная психология. Давид Коллинз. При мысли о нем внутри что-то теплеет. Глупо. Опасно. Не время. Но сердцу не прикажешь. Натягиваю кожаную юбку – ту, что чуть выше колена, и черную водолазку. Волосы собираю в небрежный пучок, выпуская несколько прядей у лица. Смотрю на себя в зеркало. Бледная, под глазами тени, но взгляд горит. Жива. Пока. Выхожу в коридор. Здесь пусто и тихо, только мои шаги гулко отдаются от стен. Инстинктивно прижимаюсь ближе к стене, стараясь держаться подальше от темных углов. Дура. Маньяк может быть где угодно. Даже сейчас, в этом коридоре. Даже за этой дверью. Мысль о Давиде отвлекает от страха. И тут же рождает идею. Давид – адвокат. Он преподает криминальную психологию. У него наверняка есть доступ к архивам, к старым делам. Может, он знает что-то про Манекенщика? Может, в его памяти или в его компьютере есть информация, которая нам поможет? Только как заставить его рассказать? Он профессионал, он не станет обсуждать такие вещи со студенткой. Нужен подход. Нужна... стратегия. Я ускоряю шаг. До пары пара минут, нужно успеть. Влетаю в аудиторию за секунду до звонка. И сразу вижу его. Давид стоит у кафедры, раскладывая бумаги. Он поднимает голову на звук моих шагов, и на его губах появляется та самая улыбка – теплая, с ямочками на щеках. – Мисс Райт, – говорит он. – Вы как всегда вовремя. Прямо к звонку. Сажусь в первый ряд. Прямо напротив него. И позволяю себе смотреть. Верхняя пуговица его рубашки расстегнута. Всего одна, но этого достаточно, чтобы мое воображение понеслось вскачь. Я вижу край ключицы, легкую тень в вырезе, и думаю о том, что было бы, если бы расстегнуть еще одну. И еще. Одри, соберись. Ты здесь не за этим. Но мысли не слушаются. Они рисуют картинки, от которых щеки начинают гореть. Как его руки – сильные, с легкой растительностью на запястьях – касаются моей талии. Как его губы – эти идеальные, с ямочками по углам – приближаются к моим. Как... – Итак, – голос Давида вырывает меня из фантазий. – Сегодня мы поговорим о психологии серийных убийц, – Я моргаю. Серийные убийцы. То, ради чего я здесь. А не то, ради чего я краснею на первом ряду. Лекция пролетает как одно мгновение. Давид рассказывает о классификации, о типах, о мотивах. Его голос завораживает, жесты приковывают взгляд. Он то ходит вдоль кафедры, то останавливается, опираясь на стол. Несколько раз наши взгляды встречаются, и каждый раз я чувствую, как по спине бегут мурашки. – Вопросы? – спрашивает он под конец. Я поднимаю руку. – Мисс Райт? – Вы упомянули, что серийные убийцы часто возвращаются на место преступления. Это всегда так? Или бывают исключения? – Бывают, – отвечает он медленно. Он смотрит на меня долгим взглядом. В его глазах – понимание. Он знает, что я спрашиваю не просто так. – Но чаще они возвращаются. Им нужно чувство власти, контроля. А место преступления – это трофей. Как фотография или личная вещь жертвы. – А если убийца не забирает вещи? – продолжаю я. – Если он забирает... части тела? Недавно на одной из пар по уголовному праву мы разбирали несколько подобных случаев. Знаменитый десять лет назад Манекенщик, к примеру. Или Офтальмолог в начале девяностых. Он коллекционировал глазные яблоки своих жертв. В аудитории тишина. Несколько человек оборачиваются на меня. Давид смотрит пристально, изучающе. – Тогда он забирает самое ценное. То, что делает человека человеком. Органы, ткани. Такие убийцы – особый случай. У них своя психология. Звенит звонок. Студенты начинают собираться. А я сижу и смотрю на Давида, понимая, что сейчас или никогда. Подхожу к кафедре, когда последние одногруппники выходят за дверь. – Профессор Коллинз, – мой голос звучит ровно, хотя внутри все дрожит. – Можно кое-что обсудить? Он поднимает на меня глаза. В них – любопытство. – Говори. Я оглядываюсь на дверь. Пусто. Но все равно страшно. – Можно наедине? – шепчу я. Боже. Как это глупо звучит. Как будто я пришла соблазнять профессора. Хотя... да. Именно так и звучит. И, если честно, мысль о соблазнении не так уж далека от истины. Просто не в том смысле, в котором можно подумать. Давид прищуривается. Смотрит на меня долгим, проницательным взглядом. Потом хмыкает. Коротко, но в этом звуке – и удивление, и веселье, и что-то еще, чего я не могу расшифровать. – Кабинет двести четырнадцать, – говорит он. – После пар. Я буду ждать. Киваю и почти вылетаю из аудитории, чувствуя, как горят щеки.

***

Оставшиеся пары тянутся бесконечно. Я не слышу преподавателей, не вижу записей в тетради. Перед глазами – только его лицо, его прищур, его хмыканье. В голове – только мысли о том, что я скажу, как скажу, поверит ли он, поможет ли. И еще – мысли о Манекенщике. О том, что он где-то здесь. Может, в этой же аудитории. Может, за этой же партой. Может, прямо сейчас смотрит на меня и улыбается. Я постоянно оглядываюсь. Проверяю темные углы, прислушиваюсь к шагам за спиной. Все вокруг ведут себя так же – нервно озираются, перешептываются, вздрагивают от каждого звука. Страх разлит в воздухе, как туман. Мы все им дышим. Наконец последняя пара заканчивается. Я лечу по коридору, сжимая в руках сумку. Двести четырнадцать. Двести четырнадцать. Стучу. И сразу же вхожу, не дожидаясь разрешения. Кабинет маленький, уютный. Книжные шкафы до потолка, на столе – беспорядок из бумаг, но в этом беспорядке чувствуется система. Давид сидит в кресле, откинувшись на спинку, и смотрит на меня. – Садитесь, мисс Райт, – я сажусь. Прямо напротив него. Между нами стол – его территория, моя территория. Граница, которую нужно пересечь. – Итак, – он складывает руки на столе. – О чем таком важном ты хотела поговорить наедине? – Об убийстве, – говорю я прямо. – О Чейзе. О Манекенщике, который его убил. Его лицо не меняется. Ни одна мышца не дрогнет. Но глаза... глаза становятся жестче. – Откуда вы знаете про Манекенщика? – Это не важно. Важно, что я знаю. И что другие знают. И что нам нужна помощь. Информация. Вы были адвокатом. У вас наверняка есть доступ к старым делам. К архивам. Вы знаете то, чего не знаем мы. – Мисс Райт. Одри, – Давид незаметно и легко переходит на ты, он смотрит на меня долго. Очень долго. Потом качает головой. – Я не могу обсуждать с тобой детали расследования. Это, во-первых. Во-вторых, даже если бы мог – зачем тебе это? Вы студенты, ваше дело учиться, а не ловить маньяков. Полиция занимается этим. – Наше дело – выжить, – отрезаю я. – Этот маньяк здесь. В академии. Он убил Чейза и, возможно, убьет еще. И мы не хотим быть следующими. Полиция ищет вслепую. А у нас есть информация, – я замолкаю, понимая, что сказала лишнее. Давид подается вперед. Его глаза сверкают. – Какая информация? – Не могу сказать. – Я смотрю ему прямо в глаза. – Не сейчас. Не здесь. Но поверьте: нам нужно знать больше. Нужно понимать, с кем мы имеем дело. А вы – единственный, кто может помочь. Он молчит. Долго. Потом встает и подходит к окну. Стоит спиной, глядя на темнеющее небо. – Знаешь, Одри, – говорит он тихо. – Я адвокат. Я привык работать с фактами, а не с эмоциями. И факт в том, что ты просишь меня нарушить кучу правил, поделиться конфиденциальной информацией и, возможно, подвергнуть опасности и себя, и тебя. – Я знаю. – И все равно просишь. – И все равно прошу. Он оборачивается. Смотрит на меня. В его взгляде – борьба. Между долгом и желанием помочь. Между правилами и... чем-то еще. – Если я скажу тебе что-то, – произносит он медленно, – ты должна пообещать, что будешь осторожна. Что не полезешь в пекло. Что будешь советоваться. – Обещаю. Он усмехается. – Ты обещаешь так легко, что я не верю ни единому слову. – Зря. Я умею держать слово. – Одри… – Он смотрит на меня еще минуту. Потом вздыхает и садится за компьютер. – Ладно. Черт с тобой, – он начинает печатать. – У меня сохранились кое-какие архивы. По старым делам, которые я вел или которые меня интересовали. Манекенщик – одно из них. Я замираю. Сердце колотится. – Вот, – он поворачивает монитор так, чтобы я видела. – Базовая информация. Имена жертв, даты, места. Способ убийства – всегда одинаковый. Жертву находят с изъятыми внутренними органами. Почки, печень, иногда сердце. Работа чистая, профессиональная. Как будто хирург орудовал. Я вглядываюсь в экран. Список имен. Семь человек за два года. Потом тишина. Десять лет тишины. – Почему он остановился? – спрашиваю я. – Никто не знает. – Давид пожимает плечами. – Может, уехал. Может, сел в тюрьму за другое. Может, умер. А теперь, видимо, вернулся, – Давид смотрит на меня. В его глазах – понимание. – Ты думаешь, он в академии? – Я знаю, что он в академии. Уверена. Мы молчим. В комнате тихо, только часы тикают где-то на стене. Я смотрю на экран, запоминая имена, даты, детали. Это все, что у меня будет. Это все, что он может дать. – Спасибо, – говорю я, вставая. – Правда. Спасибо. – Одри, – он тоже встает. Подходит ближе. Слишком близко. – Будь осторожна. Этот человек опасен. Если он узнает, что вы на хвосте... – мы стоим друг напротив друга. Между нами – сантиметры. Я чувствую запах его парфюма, тепло его тела. Смотрю в его глаза – серо-зеленые, с крапинками, такие глубокие, что можно утонуть. – Береги себя. – Вы тоже, – Я разворачиваюсь и выхожу, пока не сделала или не сказала что-то, о чем пожалею. В коридоре прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Сердце колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет. Что это было? Информация? Да. Но не только. То, как он смотрел, как стоял рядом, как говорил "береги себя"... Черт. Черт, черт, черт. Я вляпалась. И вляпалась серьезно.