Элизиум

POV Агата

– Вау, – выдыхаю я, растягиваясь на кровати и смотря на потолок в его комнате. Серый, безликий, как и все здесь. Но рядом лежит он. Теплый, настоящий. Наконец-то. – Это было… интенсивно. Поворачиваюсь на бок, улыбаюсь ему в профиль, протягиваю руку, чтобы обхватить его за талию, прижаться, почувствовать кожей, как бьется его сердце. Может, теперь, после всего, он позволит просто полежать. Без разговоров, без суеты. Просто быть. Но мои пальцы не успевают коснуться его кожи. Он резко, без всякого перехода, садится на край кровати, отворачиваясь от меня. Словно моя рука – раскаленный утюг. Голова кружится от внезапности. – Эй, – тихо говорю я, но он уже на ногах. Подбирает с пола свои джинсы, натягивает их, не глядя в мою сторону. Спина напряжена, движения резкие, механические. Я лежу, прикрытая простыней, и чувствую, как внутри все медленно, мучительно застывает. Опять. Снова. – Алекс, – пробую снова, голос звучит хрипло. – Все в порядке? Он молчит. Просто молчит, застегивая ремень. Надевает футболку через голову, и на секунду его лицо скрыто тканью. Я ловлю себя на мысли, что надеюсь – когда оно появится снова, на нем будет хоть тень тепла, смущения, чего угодно. Но нет. Его лицо, когда он поправляет ткань, такое же гладкое, каменное, как этот потолок. Он даже не смотрит на меня. – Мне нужно идти, – говорит он наконец, голос плоский, как доска. – Подготовка. Последний курс, сам понимаешь. Дела. Какое дерьмо. Какое абсолютное, беспросветное дерьмо. «Дела». Он всегда был занят, но раньше… раньше он хотя бы целовал меня на прощание. Хотя бы шутил. Хотя бы смотрел на меня, а не сквозь. Он берет свой рюкзак, стоявший у двери, и только тогда окидывает меня быстрым, скользящим взглядом. Как будто проверяет, не забыл ли чего в комнате. Меня, видимо, в список вещей не вносит. – Увидимся, – бросает он и выходит. Дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком. Я остаюсь лежать. Простыня холодеет. Звуки из коридора затихают. Я смотрю на этот дурацкий серый потолок и чувствую, как внутри что-то огромное и тяжелое начинает медленно раскалываться. Не на гнев. Не на ярость. На обиду. Глухую, детскую, невероятно болезненную обиду. И боль. Такую тупую и тошнотворную, что хочется свернуться калачиком и вообще перестать существовать. Какого хрена? Серьезно, какого черта? В последнее время… нет, не в последнее. Уже довольно долго. Месяц? Два? Он стал другим. Отстраненным. Холодным. Как будто я перестала быть Агатой, его девушкой, и превратилась в… не знаю, в назойливую обязанность. В привычку, от которой лень избавиться. Секс стал быстрым, почти безэмоциональным, как гимнастика. Разговоры – поверхностными. Шутки исчезли. Он не спрашивает, как дела, не рассказывает о своих. Только «дела», «подготовка», «последний курс». И мне, черт возьми, плевать на его последний курс! Я сама учусь, и у меня тоже куча всего! Но я нахожу время. Я хочу быть с ним. А он… ему, похоже, просто плевать. Слеза предательски скатывается по виску и впитывается в подушку. Вот черт. Ненавижу плакать из-за парней. Это так банально, так глупо. Но боль-то настоящая. Ощущение, что тебя выбросили, как использованную салфетку, не становится меньше от того, что это клише. Лежать больше нет сил. Я встаю, резким движением сбрасывая с себя простыню. Стою посреди его безликой, унылой комнаты, голая, злая и безумно одинокая. Нет. Так не пойдет. Я не какая-то тряпка, которую можно вот так взять и отшвырнуть.Быстро одеваюсь, движения резкие, злые. Ладно, Александр. Хорошо. Если ты хочешь играть в молчанку и в «очень занятого мальчика», давай сыграем. Но по-взрослому. «Сегодня вечером, – говорю я себе, глядя в зеркало, где отражается мое разгоряченное, обиженное лицо. – Сегодня вечером мы с тобой поговорим. Честно. Без этих дурацких отговорок. И если ты не можешь или не хочешь сказать, что происходит…» Глотаю ком в горле. «…то, наверное, пора закругляться. Как бы больно ни было.» Мысль о разрыве причиняет острую, не только моральную, но и физическую боль где-то под ребрами. Однако мысль о том, чтобы продолжать вот это унизительное подобие отношений, когда он от меня отдаляется с каждым днем, – еще хуже. Будет больно, невыносимо. Я знаю. Но это ничто по сравнению с тем, что я вижу в наших отношениях в последние месяцы. Кажется, что всю возможную боль я уже пережила за это время. Только вот в глубине души теплится надежда, что до расставания всё же дело не дойдёт. Наверное. Не точно. Чёрт. Собственные мысли дико угнетают меня. Волнуют и без того беспокойное сердце. Нужно заняться чем-то. Чем-то срочным, полезным, чтобы не сойти с ума. Вечеринка! Точно. Сегодня же наша маленькая вечеринка-посвящение для новеньких. Идеальный способ не думать о своем дерьме. Нужно подготовиться. Возвращаюсь в нашу комнату. Тишина. Вики, наверное, у матери – решать какие-то «важные вопросы» перед началом учебы. Одри сказала, что пойдет «исследовать территорию», что звучало как эвфемизм для «побродить одной в тоске». А Лэйн… Лэйн сидит на своей кровати, уткнувшись носом в какой-то толстенный учебник по криптографии. Она выглядит такой сосредоточенной, хрупкой и абсолютно оторванной от реальности, что у меня на мгновение сжимается сердце. Ей, наверное, тоже несладко. Но хотя бы у нее нет парня-придурка, который ведет себя как робот со сменной батарейкой. – Привет, зайка! – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как обычно – бодро и жизнерадостно. Получается немного натянуто. Лэйн вздрагивает и поднимает на меня глаза. В ее голубом, пустом взгляде – вопрос и легкая тревога. – Привет, – тихо отвечает она. – Отлично, что ты здесь! Ты мне нужна! – объявляю я, скидывая куртку. – Поможешь мне подготовить наш будущий эпос «Вечеринка в честь новеньких, или, как не умереть от скуки в каменном мешке»? Нужно навести марафет! Она смотрит на меня, потом на свой учебник, потом снова на меня. Кажется, внутри нее идет борьба между желанием закопаться обратно в безопасный мир шифров и чем-то еще. Ко всеобщему удивлению, включая, возможно, ее собственное, она осторожно закрывает книгу. – Чем помочь? – спрашивает она. Ура! Прогресс! – Для начала – музыка! – говорю я, доставая свои портативные колонки. – Ты разбираешься в Bluetooth? У меня вечно с этим проблемы, он как будто чувствует мою панику и отключается назло. Лэйн молча берет у меня из рук колонку и мой телефон. Ее пальцы двигаются быстро и уверенно. Через минуту из динамиков тихо льется нейтральный, ненавязчивый плейлист. Самое то, чтобы быть фоном и при этом не мешать живому общению. – Ты волшебница! – искренне восторгаюсь я. – Ладно, дальше. Нужно создать атмосферу. Освещение! Этот верхний свет убивает всю романтику. – Я лезу в свой чемодан и достаю гирлянду с теплыми желтыми лампочками и пару ароматических свечей (безупречно безопасных, электрических, общежитие же, правила). – Поможешь развесить? Ты повыше. Мы с ней превращаем нашу казенную берлогу во что-то более уютное. Лэйн оказалась удивительно ловкой и аккуратной. Она без слов понимает, куда я хочу повесить гирлянду, поправляет ее, чтобы висела ровно. Мы передвигаем кресла и пуфы, чтобы образовался импровизированный круг для посиделок. Она помогает накрыть общий стол чипсами, орехами, фруктами, которые я предусмотрительно привезла с собой. Работаем молча, но в тишине нет неловкости. Есть какое-то странное, комфортное сотворчество. – Спасибо, – говорю я, когда основная работа сделана. Комната преобразилась. Выглядит… по-домашнему. – Ты крутая помощница. Не ожидала, честно. – Все логично, – говорит она и пожимает плечами, но в уголках ее губ, кажется, дрогнуло что-то похожее на улыбку. – Освещение действительно было слишком ярким для вечернего времяпрепровождения. Я хохочу. Боже, она и правда мыслит, как компьютер. Но очень милый компьютер. – Вот именно! А теперь… кульминационный штрих. То, без чего не обходится ни одна уважающая себя инициация. Алкоголь, – шепчу я конспираторски. – У нас тут сухой закон для первокурсников вроде как, и в город ехать лень. Но у меня есть надежный источник. Мне нужно сбегать на пять минут к Александру. Он живет в соседнем корпусе. У него всегда что-нибудь припрятано. При упоминании его имени внутри снова кольнуло. Но я отмахиваюсь от этого. Дело. Нужно завершить подготовку. А потом… потом будет серьезный разговор. К которому я совсем не готова, если признаться честно. Но тянуть больше нельзя. Он состоится. Независимо от последствий. – Подождешь тут? На случай, если вернутся Вики или Одри? – спрашиваю я Лэйн. Она кивает, снова беря в руки свой учебник, но теперь сидит не на кровати, а в одном из кресел, в теплом свете гирлянды. Выглядит почти… уютно. Я выскальзываю в коридор и быстрым шагом иду к мужскому общежитию «Полюс». Сердце глухо стучит – уже не от обиды, а от предчувствия неприятного разговора. Но нужно убить двух зайцев: взять выпивку и поставить точки над i. Знаю его комнату наизусть. Стучу. Пауза. Потом шаги изнутри. Дверь открывается. Александр стоит на пороге. Он уже в другой, чистой футболке, волосы влажные, будто только из душа. Увидев меня, он не удивляется. Его лицо остается невозмутимым. – Агата. Что-то забыла? Его тон… боже, его тон. Так говорят с назойливым продавцом. – Можно войти? – говорю я, пытаясь сохранить спокойствие. – Нужно поговорить. И… взять обещанное бухло для нашей маленькой вечеринки. Он молча отступает, пропуская меня. Его комната, как всегда, безупречно чиста и бездушна. Он не предлагает сесть. Просто стоит, скрестив руки на груди. Я оборачиваюсь к нему, набираю воздуха в легкие. Пора. – Поговорить? – повторяет он, и в его голосе слышится легкая, раздражающая усталость. Как будто я уже два часа талдычу о чем-то неважном. – О чем, Агата? – Вот это «О чем?» добивает меня окончательно. Оно переполняет чашу терпения, которая и так уже давно трещит по швам. – О чем? – мой голос повышается, я не могу сдержаться. – Серьезно, Алекс? О том, что происходит? Ты последние два месяца ведешь себя так, будто я тебе нянька, которая пришла сменить подгузник! Ты не смотришь на меня, не разговариваешь со мной, после секса сбегаешь, как будто у тебя там пожар! Что, я стала некрасивой? Надоела? Появилась кто-то другая? Говори уже! Я выпаливаю это все одним духом, и комната наполняется гулом моих слов. Я жду. Жду взрыва, оправданий, хоть какой-то реакции. Александр смотрит на меня. Его лицо остается каменным. Он даже бровью не повел. – Ты все придумала, – говорит он спокойно, холодно. – У меня последний курс, защита диплома, проекты. У меня голова забита делами, а не твоими выдумками. Все нормально. Просто ты слишком много требуешь внимания. «Все нормально». Эти два слова звучат как плевок в душу. Вся моя боль, мои слезы, мои ночные переживания – это просто «выдумки». Я «требую слишком много внимания». Ярость поднимается во мне такой волной, что перед глазами плывет. Хочется закричать, швырнуть что-нибудь в эту его безупречную, выхолощенную физиономию. Но я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. – Нормально, – повторяю я, и мой голос становится ледяным и едким. – Отлично. Потрясающе. Раз все так нормально, то где у тебя алкоголь? Мне нужно чем-то заглушить горечь от этого… «нормально». Он наконец-то меняется в лице. Легкое презрительное искривление губ. – Вот всегда так. Сначала истерика, потом будешь напиваться. Классика. – Алкоголь, Александр, – перебиваю я его, шагая ближе. – Ты обещал. Или и это я «придумала»? Мы стоим, смотрим друг на друга. Молчаливый поединок. В его глазах – раздражение и желание, чтобы я поскорее исчезла. Во мне – кипяток из обиды, злости и отчаяния. Наконец, он резко разворачивается и тычет пальцем в нижний ящик своего письменного стола. – Там. Бери и уходи. У меня работа. Это последняя капля. «Бери и уходи». Как будто я попрошайка. Я открываю ящик, хватаю две бутылки – виски и что-то крепкое, фруктовое, даже не смотрю. Поворачиваюсь к нему, и у меня уже готово ядовитое прощание на языке, но он уже у двери, держит ее открытой. Его взгляд говорит: «Вали уже». Я прохожу, не сказав ни слова. Собираюсь с мыслями, чтобы выпалить что-то едкое, ядовитое, чтобы и он почувствовал хоть какое-то подобие неприятной боли. Но не успеваю. Дверь захлопывается у меня за спиной. Я стою в коридоре, прижимая к груди холодные бутылки, и глотаю комок слез, который подступает к горлу. Не сейчас. Черт с ним. Черт с ними со всеми. Возвращаюсь в нашу комнату, стараясь выровнять дыхание. Внутри уже горят гирлянды, играет музыка, и… о чудо, вернулись Вики и Одри. Лэйн все так же сидит в кресле, но выглядит менее скованной. – Я жива! – выдыхаю, стараясь вложить в голос всю свою былую бодрость. Получается криво. – Смотрите, что добыла! Вики, которая разливала по бокалам какой-то безалкогольный морс, бросает на бутылки критический взгляд. – Надеюсь, ты не собираешься устроить тут запойное веселье. Малейший шум – и к нам нагрянет эконом. – Да ладно тебе, мама, – махаю я рукой, хотя внутри все еще колотится от разговора с Алексом. – Все культурно, для атмосферы. Кстати, кто идет? – Ноа и Ади скоро будут, – говорит Вики, и ее тон становится еще суше. – И, по-видимому, они притащат с собой какого-то… новенького. Переведенца. Эзра Андерсон, второй курс, криминология. Одри, развалившись в кресле с бокалом морса, поднимает бровь. – Андерсон? Интересная фамилия для нашего факультета. Не родственник ли судье Самюэлю Андерсону? – Возможно, – бурчит Вики, явно недовольная непредвиденным гостем. – Ноа сказал, что он «интересный». Что в его понимании обычно означает «потенциальная проблема». Я фыркаю, откручивая крышку у виски. «Интересный» – это то, что мне сейчас нужно. Любое отвлечение от мыслей об Александре-кретине. – Ну и отлично! Чем больше, тем веселее! Главное, чтобы не зануда. Лэйн, держи, – протягиваю ей бокал с совсем небольшим количеством алкоголя, смешанного с морсом. Она смотрит на него, как на опасное химическое соединение, но после секундной паузы берет. Мы болтаем о ерунде. Я рассказываю какую-то смешную историю из детства про то, как пыталась расследовать, кто съел торт, и обвинила кота, который оказался диабетиком. Лэйн слушает, изредка задавая уточняющие вопросы, как будто собирает улики. Одри вставляет пару саркастических комментариев, которые заставляют меня хохотать. Вики сохраняет стоическое спокойствие, но уголок ее рта хоть раз да и дернулся. Постепенно лед тает. Даже у меня внутри жгучий ком обиды понемногу остывает, превращаясь в тупую, фоновую боль. И вот стук в дверь. «Они», – говорит Вики, и в ее голосе – предчувствие бури. Вваливаются Ноа и Ади – два моих друга с факультета информационных технологий, такие же яркие и шумные, как я. Но за ними… Он входит не сразу. Словно дает нам всем рассмотреть себя. И, черт возьми, есть на что посмотреть. Я ожидала увидеть какого-нибудь затурканного «интеллектуала» в очках и потрепанном свитере. Но это… это что-то другое. Высокий. Очень высокий. Стройный, с такой осанкой, будто у него вместо позвоночника стальной прут, обернутый бархатом. Длинные черные волосы, гладкие и ухоженные, спадают чуть ниже плеч. Лицо… боже, лицо. Оно не просто красивое. Оно… изящное. С четкими, аристократическими чертами, высокими скулами, и глазами – темно-серыми, глубоко посаженными. Взгляд, которым он медленно обводит комнату, пронзительный, холодный, но в нем есть искра какого-то скрытого, опасного любопытства. Он одет не как студент – темные брюки идеального кроя, темная рубашка с расстегнутым воротом, на ней тончайшая, едва заметная полоска. Выглядит так, будто только что сошел со съемок исторической драмы о декадентских аристократах, а не пришел на вечеринку в общежитие. Я чувствую, как буквально впиваюсь в него взглядом. Забываю дышать. Это… это несправедливо. После всего этого дерьма с Алексом – и такое зрелище. Мое сердце, только что разбитое вдребезги, делает нелепый, предательский скачок. Резко отвожу глаза, чувствуя, как щеки горят. Беру свой бокал и делаю большой глоток. Крепко. Очень крепко. – Всем привет, – говорит его голос. Низкий, бархатный, с легкой, едва уловимой хрипотцой. Он произносит это, обращаясь ко всем, но его взгляд, кажется, на секунду дольше задерживается на мне. – Эзра Андерсон. Прошу прощения за вторжение. Меня, как говорится, привели за руку. Ади хихикает. Ноа толкает его локтем. – Не слушай его, он сам напросился! Услышал, что тут будут самые горячие девчонки академии, и решил, что должен быть в курсе. – Что поделать, любопытство – моя главная добродетель и одновременно порок. Эзра позволяет себе легкую, почти незаметную улыбку. Она не достигает глаз. Он снова смотрит на меня. Прямо на меня. – Агата, верно? Ноа только и делал, что рассказывал в дороге о вашем легендарном расследовании с диабетическим котом. Очаровательная история. Я чувствую, как смущение сменяется азартом. Он слушал? И запомнил мое имя? – Ну, знаешь, – говорю я, стараясь звучать небрежно, но мой голос чуть дрожит. – Настоящий детектив должен учитывать все версии, даже самые нелепые. – Безусловно, – кивает он, его взгляд скользит по мне с ног до головы, медленно, оценивающе. Не пошло, но… нагло. – Хотя, глядя на вас, сложно представить, что вы способны на что-то нелепое. Скорее уж на что-то… совершенно ослепительное. В комнате на секунду затихает. Одри подавилась морсом. Вики издает едва слышный звук, похожий на вздох страдающего от несварения человека. А Ноа и Ади переглядываются с восторгом. Я краснею до корней волос. Это чересчур. Это слишком галантно, слишком пафосно… и чертовски приятно слышать после сегодняшнего унижения. – Ослепительное, как вспышка фотоаппарата на месте преступления? – парирую я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. – О, нет. – Его губы снова растягиваются в улыбке. На этот раз в глазах появляется что-то похожее на искру интереса. – Скорее, как редкая, безупречная жемчужина, найденная в самой мутной воде. Та, что заставляет забыть, зачем вообще начал поиски, и что изначально хотел найти. Боже правый. Он говорит это так легко, так непринужденно, будто раздает комплименты налево и направо. Но в его словах чувствуется двусмысленность. «Мутная вода» – это намек на нашу академию? На нашу компанию? Он играет. Играет со мной. И, к моему ужасу и восторгу, мне это нравится. Вечеринка оживает. Музыка, смех, разговоры. Эзра вливается в компанию с пугающей легкостью. Он говорит с Вики о структуре курса криминологии (и та, к моему изумлению, отвечает ему без обычной для нее ледяной скуки), обсуждает с Одри какие-то сложные психологические теории, кивая с видом знатока. Он умный. Очень умный. И он продолжает смотреть на меня. Время от времени он выдаёт очередной комплимент, всегда с виду галантный, но с подтекстом, от которого по спине бегут мурашки. – Ваша способность создавать уют даже в таком… спартанском окружении, Агата, впечатляет, – говорит он, окидывая взглядом нашу украшенную комнату. – Настоящий талант к тому, чтобы находить свет даже там, где, казалось бы, царит абсолютная тьма. Или просто отчаянная попытка убежать от нее? Он произносит это тихо, так, что слышу только я. И его взгляд в этот момент становится пронзительным, будто он видит не только гирлянды и чипсы, но и ту боль, что я пытаюсь заглушить виски и смехом. Я замираю с бокалом в руке, чувствуя, как игра стала слишком реальной. Кто он такой, этот Эзра Андерсон? Галантный аристократ? Наглый манипулятор? Или просто очень одинокий парень, который так же хорошо умеет носить маску, как и я? Не знаю. Но после сегодняшнего дня, после Александра, который не видел меня вовсе, этот пристальный, видящий насквозь взгляд кажется и опасным, и невероятно соблазнительным. Как прыжок в темную, холодную, но безумно красивую воду. Тонкая нить напряжения, натянувшаяся между мной и Эзрой после его последнего «комплимента», была резко перерезана ледяным, как скальпель, голосом Вики. – Андерсон, меня уже тошнит от ваших цветистых комментариев, – произнесла она, не отрываясь от своего бокала с морсом. Ее взгляд был устремлен куда-то в пространство, будто она обращалась к невидимой аудитории, вынося приговор. – Вы либо говорите что-то по существу, либо прекращаете сыпать в воздух этот словесный блеск. Он тут оседает на мебели, и его потом сложно оттереть. В комнате повисла секундная тишина, а потом Ади взорвался хриплым, заразительным хохотом. Он был весь в веснушках, с огненно-рыжими, небрежно растрепанными волосами и зелеными, как у кота, глазами, которые сейчас искрились от восторга. – Ой, все, Вик, как ты его! – фыркнул он, давясь чипсом. – «Словесный блеск»! Классика! Эзра, брат, кажется, тебя только что приравняли к дешевому глиттеру. – Во-первых, – Ноа, мой друг-душнила тут же поднял палец, поправив очки. У него было вечно недовольное, бледное лицо и взгляд, который видел во всем недочет – глиттер – это микропластик, и его действительно практически невозможно удалить с пористых поверхностей, так что аналогия Уокер не лишена практического смысла. – Во-вторых, Андерсон, если уж на то пошло, твой прошлый «комплимент» про «жемчужину в мутной воде» – это прямая отсылка к клише из дешевых романов начала двадцатого века. Ты что, «Даму с камелиями» на ночь перечитываешь? Все уставились на Ноа. Эзра медленно повернул к нему голову, и на его губах появилась скорее уважительная, чем обиженная улыбка. – Записываю. «Избегать устаревших литературных аллюзий». Пункт первый. – Пункт второй, – не унимался Ноа, – перестань смотреть на Агату так, будто ты собираешься ее не то съесть, не то зарисовать для анатомического атласа. Это неприлично и, между прочим, сильно отвлекает ее от процесса поглощения тех самых чипсов, которые она сейчас жует с интенсивностью голодного хомяка. Я чуть не подавилась. Ади закатился хриплым смехом. – Блин, Ноа, ты невозможный! Но он прав, Агс, перестань давиться, никто у тебя еду не отберет. Хотя, глядя на Андерсона, не уверен. Все засмеялись, включая Одри, которая тихо фыркнула в своем углу. Даже Лэйн выдавила что-то похожее на сдержанный выдох. А я, красная как рак, швырнула в Ноа подушкой. – Да я просто голодная! И вообще, Ноа, помнишь, как ты на первом курсе, пытаясь произвести впечатление на ту девушку с живописи, назвал импрессионизм «несерьезным зрительным щекотанием для неразвитой буржуазной публики»? Она тебя потом месяц игнорировала! – Не надо было пересказывать. – Ноа нахмурился, его и без того вечно недовольное лицо стало похоже на сморщенный лимон. Кажется, ему не понравилось, что я вспомнила о той ситуации. А именно – о том, что его отшили ещё раньше, чем он попытался за этой девчонкой ухаживать. И поделом ему. По меньше умничать будет. – И я тогда был прав. Импрессионизм – это… – Да знаем мы, знаем! – перебил его Ади, хлопая по столу. – «Недостаточно структурный и концептуально бедный». Боже, ты и на свидании умудрился лекцию прочитать. Я бы от тебя тоже сбежал. – Она не сбежала, – буркнул Ноа. – Она… переориентировала свои романтические интересы. На того рыжебородого урода с керамики. – Который, между прочим, делал потрясающие вазы в форме отрубленных голов! – с жаром сказал Ади. – Вот это да! А ты ей про «гештальт-принципы восприятия». Разговор покатился по накатанной колее дружеских подначек и воспоминаний. Вики, к моему удивлению, вставила пару сухих, но точных комментариев о некоторых преподавателях, от которых у Ади и Ноа глаза полезли на лоб. Одри наблюдала за всем с видом ученого, делающего полевые заметки, и изредка бросала реплики, которые заставляли нас смеяться еще больше – настолько они были неожиданными и точными. Лэйн молчала, но я видела, как она иногда улыбалась в свой бокал, и ее плечи постепенно расслабились. И все это время было оно. Это тихое, почти невесомое внимание. Эзра почти не говорил, только слушал, изредка позволяя себе улыбку или кивок. Но его взгляд… его взгляд был теплым пятном на моей коже. Когда я заливалась смехом, откидывая голову назад, я ловила его глаза на себе. Не навязчиво. Скорее… с интересом. С тем самым опасным любопытством, которое он излучал с самого начала. И это было не про «словесный блеск». Это было тихо. Интимно. В какой-то момент я встала, чтобы открыть окно – от тел и смеха стало душно. Проходила мимо его кресла. Он сидел, откинувшись, пальцы медленно вращали бокал. Когда я проходила, его рука чуть шевельнулась, как будто он хотел меня коснуться, но не стал. Просто его мизинец слегка задел край моего свитера. Легкое, почти призрачное касание. Я замерла на секунду, глядя в темное стекло окна, в котором отражались огни гирлянды и его фигура в кресле. Наши отражения были близко. Очень близко. – Холодно? – тихо спросил он, так, чтобы слышала только я. Его голос был низким, без привычной игривой ноты. – Немного, – ответила я, не оборачиваясь, глядя на наше двойное отражение. – Но свежий воздух… он нужен. Иначе задохнешься. – Или опьянеешь от чужих выдыхаемых слов, – он сделал паузу. – От чужой радости, которая не твоя. Я обернулась, наконец, и посмотрела на него прямо. В полумраке у окна его лицо казалось еще более резким, а глаза – еще более глубокими. – Ты всегда такой… меланхоличный философ? Или это только на вечеринках? – Только в присутствии тех, кто смеется так громко, что, кажется, пытается заглушить тишину внутри. – Он позволил себе небольшую, искреннюю улыбку. Она преобразила его лицо, сделав его моложе и уязвимее. Он снова попал в яблочко. Так точно, что у меня перехватило дыхание. Мы стояли так, в двух шагах от шумной компании, в нашем маленьком островке тишины и понимания. Это было страшно. И невероятно соблазнительно. – Эй, Агата, хватит флиртовать с готической статуей! – крикнул Ади. – Иди сюда, Ноа сейчас будет вспоминать, как ты на втором курсе перепутала мольберты и полдня рисовала на чужом холсте, думая, что у тебя внезапно началась гениальная абстрактная фаза! – О, да! – Ноа тут же оживился, его глаза злорадно блеснули за стеклами очков. – А потом пришел тот парень с факультета скульптуры, посмотрел на твой «шедевр» и сказал: «Интересно… очень депрессивно. Вы, случаем, не на антидепрессантах?» Все опять захохотали. Я закатила глаза, но улыбка не сходила с моего лица. Бросив последний взгляд на Эзру – он снова наблюдал, с той же тихой, понимающей улыбкой – я вернулась в круг света, смеха и дружеской ругани. Но часть меня осталась там, у окна, в этом мимолетном, полном напряжения моменте тишины. И впервые за долгое время эта часть не чувствовала себя одинокой.

POV Вики

Пять утра. Самое честное время суток. Академия еще спит, общежитие дышит ровно и глубоко, и только я – идиотка, которая добровольно вылезла из теплой постели – могу наслаждаться этим ледяным, пронзительным воздухом, который обжигает легкие. Мои кроссовки ритмично стучат по пустынной аллее, и каждый удар отдается в висках, выстукивая одну и ту же мантру: контроль, контроль, контроль. Бег – это единственное время, когда я могу быть собой без маски. Когда воздух сдирает с лица всю эту официальную вежливость и оставляет только голую, пульсирующую суть. Никто не смотрит. Никто не оценивает. Только деревья, темные силуэты на фоне сереющего неба, и мое дыхание, белыми облаками вырывающееся в холод. Я бегу уже около получаса, когда аллея выводит меня к озеру. Замерзшая гладь отражает первые проблески рассвета. Красиво. По-настоящему, а не как на открытках. Здесь красиво той хрупкой, умирающей красотой, от которой внутри что-то сжимается. И тут я его вижу. Он стоит у старого каменного парапета, прислонившись плечом к стене, как будто это место принадлежит ему по праву рождения. Люцифер Аллен. Конечно. Потому что утро, оказывается, может испортиться еще до того, как я сделаю первый глоток кофе. Он курит. Медленно, с какой-то ленивой, показной грацией подносит сигарету к губам, затягивается, выпускает дым в морозный воздух. Серые струйки смешиваются с его дыханием, и на секунду его лицо скрывается за этой дымкой. Черные волосы небрежно падают на лоб, на губах – та самая ухмылка, которую хочется стереть кулаком. Или… нет. Только кулаком. Точно кулаком. Он замечает меня. Конечно, замечает. Его темные глаза с этими дурацкими красноватыми искрами на солнце скользят по моему лицу, по моей фигуре, по моим мокрым от пота волосам. Он не торопится здороваться. Он просто смотрит. И ухмыляется шире. – Ого, – произносит он наконец, и его голос плывет ко мне вместе с дымом. – Вики Уокер собственной персоны. – Аллен, – я останавливаюсь. Не потому что хочу с ним говорить. Просто ноги сами встали как вкопанные от такой наглости. Мой голос звучит ровно, хотя пульс почему-то ускорился, и это не от бега. – А я думала, такие, как ты, к пяти утра еще даже не ложились. Неудачная ночь? Или просто закончились желающие терпеть твое общество? – Ооо, Уокер, ты сегодня в ударе. – Он смеется. Коротко, хрипло, запрокидывая голову. Дым уходит в небо. – Я просто люблю встречать рассвет. Романтика, знаешь ли. – Он тушит сигарету о парапет и небрежно кидает окурок в урну. Метко, гад. – А ты, я смотрю, решила проверить, не отвалится ли твоя корона во время кардио? Не боишься, что простудишь свое величество? – Я бегаю, Аллен. Это называется физическая активность. Рекомендую попробовать. Хотя, глядя на твою позу, ты предпочитаешь тренировать только мышцы, отвечающие за поедание чужих мозгов своим самодовольством. Он отклеивается от стены и делает шаг в мою сторону. Всего один шаг, но расстояние сокращается до опасного. – Зачем мне бегать, Уокер? – спрашивает он, и его голос становится ниже, тягучее. – Я и так в отличной форме. Хочешь проверить? – Только если это будет проверка на наличие мозгов, – отрезаю я, скрещивая руки на груди. Поза – вызов. Защита. Он смотрит на мои руки, потом снова в глаза. В его взгляде – абсолютное, тотальное довольство собой. – А ты напряжена, – замечает он, будто делает открытие. – Прямо вся сжалась. Я на тебя так влияю? Или просто утро не задалось? – Ты на меня влияешь как насморк, Аллен. Раздражаешь и хочется закапать чем-нибудь ядовитым. Он смеется. Опять этот смех, от которого внутри что-то неприятно екает. – Насморк, – повторяет он, смакуя слово. – Мило. Но, знаешь, насморк обычно проходит сам. А я – хроническое заболевание. На всю жизнь. – Ты не заболевание, – я делаю шаг вперед, сокращая расстояние уже сама. Глупо, но меня несет. – Ты эпидемия. Местное бедствие. Стихийное бедствие в одной отдельно взятой личности. Аллен наклоняет голову, разглядывая меня с новым интересом. Мы стоим слишком близко. Я чувствую запах табака, его парфюма – что-то древесное, горькое, – и морозного утра. Он выше меня, и мне приходится смотреть снизу вверх, что бесит дополнительно. – Стихийное бедствие, – проговаривает он медленно. – А знаешь, что делают со стихийными бедствиями, Уокер? Изучают. Пытаются предсказать. Или… – он делает паузу, и его глаза темнеют, – или учатся с ними жить. И даже получать удовольствие. – Ты предлагаешь мне получать удовольствие от твоего существования? – А ты попробуй. Может, понравится. Он делает еще шаг. Теперь между нами сантиметры. Я вижу каждую ресницу, каждую тень на его лице, каждую чертову татуировку, выглядывающую из-под ворота толстовки. Мои легкие забывают, как работает функция «вдох». Пульс, который я так старательно контролировала, срывается в галоп. – Отойди, Аллен, – говорю я, и мой голос предательски тихий. Не приказ. Почти просьба. Я ненавижу себя за это. – Или что? – Он не отходит. Наоборот, наклоняется чуть ближе, так что его дыхание касается моего лба. – Вызовешь мамочку? Скажешь, что плохой мальчик Люцифер обижает маленькую девочку? – Маленькую? – выдыхаю я, пытаясь вернуть самообладание. – Я выше тебя на каблуках. – Но сейчас ты не на каблуках, – усмехается он. – И выглядишь… почти уязвимой. Знаешь, это тебе идет. Меньше напоминаешь ледяную статую. Больше похожа на живого человека. Его рука поднимается, и я замираю. Он тянется к моему лицу, и я должна отшатнуться, должна ударить, должна сделать хоть что-то. Но я стою. Стою и смотрю, как его пальцы приближаются к моей щеке. Он проводит по моей скуле – легко, едва ощутимо, как будто стирает пылинку. От этого прикосновения по коже пробегает разряд тока. Настоящего, физического тока. Где-то внизу живота завязывается тугой, горячий узел. – Ты дрожишь, – замечает он, и в его голосе появляется довольная, нет… самодовольная нотка. – Не от холода. – От бешенства, – выдавливаю я, но это звучит жалко. – Врешь, – констатирует он факт. – И врешь красиво. Но я слышу, как у тебя сердце колотится. Слышу, Уокер. Его большой палец задерживается на моей нижней губе. Проводит по ней медленно, изучающе. Я перестаю дышать совсем. Мир сужается до одной точки – его глаза, его пальцы, этот невозможный, невыносимый момент между нами. – Ты… – начинаю я, но голос срывается. – Я, – подтверждает он. – Твоя эпидемия. Твое стихийное бедствие. И, судя по твоему пульсу, ты уже начала привыкать. Его лицо так близко, что я чувствую тепло его кожи. Он смотрит на мои губы, потом снова в глаза. И в этом взгляде – обещание. Опасное, запретное, невозможное обещание. Время возвращается рывком. Я вспоминаю, кто я. Вики Уокер. Дочь ректора. Девочка, которая не позволяет себя трогать. Которая контролирует все. Которая не ведется на таких, как он. Я резко отстраняюсь. Шаг назад. Еще один. Холодный воздух врывается между нами, заполняя пустоту, и я снова могу дышать. Почти. – Ты больной, Аллен, – говорю я, и мой голос почти нормальный. Почти. – Тебя лечить надо. Электрошоком. – Чудесно, – он не двигается. Просто стоит, смотрит на меня, и на его губах играет та самая улыбка – довольная, самодовольная, победоносная. – Лечи меня, Уокер, – бросает он мне в спину, потому что я уже разворачиваюсь. – Я весь в твоем распоряжении. В любое время. Приходи. Я не оглядываюсь. Не позволяю себе даже краем глаза посмотреть, стоит ли он там, улыбается ли вслед. Я просто бегу. Бегу, как от пожара, как от обрыва, как от самой себя. В моей груди колотится сердце – огромное, глупое, неуправляемое. Щеки горят. Губы все еще помнят прикосновение его пальца. И где-то глубоко, в самой темной, запретной части меня, живет мысль, которую я не позволю себе додумать: он прав. Это не закончится. Это только начинается. Идиотка. Какая же я идиотка. Влетаю в общежитие, проношусь мимо сонного вахтера, взлетаю по лестнице. В комнате тихо. Агата спит, раскинувшись звездочкой, Лэйн, кажется, даже не шевелилась всю ночь. Я прислоняюсь к двери, закрываю глаза и пытаюсь унять дыхание. Ничего не помогает. Потому что перед глазами – его лицо. Его улыбка. Его пальцы на моей коже. Люцифер Аллен. Моя личная катастрофа. И самое страшное – я не уверена, что хочу от нее спасаться.

***

Вторая пара тянется бесконечно, как сон, из которого не можешь проснуться. Экономика. Предмет, который я знаю лучше собственного пульса. Мать вбивала эти формулы в мою голову с такой жестокой методичностью, с которой дрессируют цирковых собак. Сидеть здесь, слушать это в сотый раз – пытка хуже любой зубрежки. Агата рядом со мной стонет тихо, как подбитая чайка. Она прижимает ладонь ко лбу и периодически трет виски. Ее лицо приобрело легкий зеленоватый оттенок, который, подозреваю, не входил в ее утренний план. – Я умру, – шепчет она, когда лектор отворачивается к доске. – Честно, Вики. Прямо здесь. Прямо сейчас. Упаду лицом в тетрадь и не встану. Скажешь маме, что я была хорошей девочкой? – Ты пила вчера после нас, – напоминаю я шепотом, не отрывая взгляда от конспекта. – Не надо было соглашаться на «еще по одной» с Ади. – Ади – демон, – трагически шепчет Агата. – У него зеленые глаза сатаны. Он меня соблазнил. Я жертва обстоятельств и плохой компании. – Ты совершеннолетняя. Сама несешь ответственность за свои решения. – Вики, ты жестокая. У тебя каменное сердце, обернутое в лед. У тебя вообще бывает похмелье? – Я не пью до состояния, в котором потом хочется умереть, – пожимаю плечами. – Это называется самоконтроль. – Это называется «робот», – бурчит Агата и снова хватается за голову, когда лектор повышает голос, объясняя что-то про инфляцию. – Боже, зачем инфляции быть такой громкой? Я почти улыбаюсь. Почти. Агата – единственный человек в этой академии, с которым я могу позволить себе эту почти-улыбку. Она не требует объяснений, не лезет в душу, просто существует рядом со своим солнечным хаосом и позволяет мне быть чуть менее ледяной. – Держи, – протягиваю ей бутылку воды, которую всегда ношу с собой. – Пей. И перестань стонать. До конца пары двадцать минут. Доживешь. – Если нет – завещаю тебе свои детективы, – принимает она воду с благодарностью обреченного. – И плед. Он мягкий. Ты оценишь. Звонок наконец взрывает тишину своим спасительным воем. Агата подскакивает с таким энтузиазмом, будто ее током ударило, и тут же хватается за голову, осознав ошибку. – Пошли, – тяну ее за рукав. – На потоке поспишь, там темно. Мы выходим в коридор. Он уже заполняется студентами – гул, топот, запах пота и дешевого кофе из автомата. Я пробираюсь сквозь толпу, привычно игнорируя взгляды, которые скользят по моей фигуре. Здесь меня знают. Знают, чья я дочь. Или боятся, или хотят подлизаться. И то, и другое одинаково противно. Агата плетется за мной, периодически натыкаясь на людей и извиняясь с несчастным лицом. Мы почти у дверей потоковой аудитории, когда происходит Это. Чья-то рука перехватывает мой локоть. Крепко. Собственнически. Я резко оборачиваюсь, уже открывая рот для уничтожающей фразы, и натыкаюсь взглядом на знакомую до тошноты ухмылку. Люцифер Аллен. Три года. Три года мы учимся вместе на одном факультете, и все три года он существует как заноза в том самом месте, до которого не дотянуться. Наши отношения – это бесконечная холодная война, перестрелка взглядами на лекциях, обмен колкостями в коридорах и постоянное, изматывающее перетягивание каната, в котором никто не хочет уступать. Он бесит меня своим самодовольством, своей уверенностью, своей способностью появляться именно в тот момент, когда я меньше всего готова его видеть. И, кажется, он получает от этого извращенное удовольствие. – Привет, Уокер, – говорит он, и его темные глаза сияют каким-то внутренним, дьявольским весельем. – А я тебя ищу. Сегодня ты сидишь со мной. – Он не спрашивает. Он утверждает. И его пальцы все еще сжимают мой локоть, прожигая ткань пиджака насквозь. – Только через мой труп, – выдыхаю я, пытаясь выдернуть руку. – Отпусти. Немедленно. – стараюсь говорить холодно и жёстко, не позволяя разглядеть в своём тоне и намёка на волнение и слабину перед этим придурком. Только мои старания его, кажется, забавляют ещё сильнее. Чёртово стихийное бедствие! – Какой драматичный вариант, – тянет он, наслаждаясь. Он не отпускает. Его ухмылка становится шире. Агата за моей спиной издает какой-то странный звук – то ли смешок, то ли стон умирающего – Но, боюсь, у нас нет на это времени. Слышишь? – Студенты, прошу занять места. Лекция начинается. Опоздавшие останутся без допуска к зачету. – Из аудитории доносится голос преподавателя – старого профессора Мартина, известного своей непримиримостью к опозданиям и болтовне на парах. Народ валит внутрь. Люцифер не двигается, продолжая держать мой локоть. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его взгляде – вызов. Чистый, неприкрытый вызов. – Выбирай, Уокер, – говорит он тихо, чтобы слышала только я. – Идти со мной и мучиться одну пару. Или опоздать, получить втык от старого хрыча и мучиться весь семестр, вспоминая свою принципиальность. – Ты невыносим, – шиплю я. – Знаю, – кивает он с довольным видом. – Идем. Я иду. Потому что выхода нет. Потому что профессор Мартин действительно зверь. Потому что его пальцы на моем локте – горячие, наглые, неотступные. Агата провожает нас взглядом, полным любопытства и страдания одновременно. Она что-то шепчет – кажется, «удачи» – и ныряет на свое место где-то в другом конце аудитории. Люцифер тащит меня к двум свободным местам в середине ряда. Пропускает меня вперед, и я чувствую его дыхание на своей шее, когда он протискивается следом. Садится слишком близко. Его плечо касается моего. Его нога – под столом – почти вплотную к моей. – У тебя что, проблемы с личным пространством? – шиплю я, раскрывая тетрадь. – У меня проблемы с тобой, – отвечает он так же тихо. – Ты занимаешь слишком много места в моей голове. Приходится держать тебя рядом, чтобы голова не взорвалась. – Взорвись. Я принесу цветы на твои похороны. – Какие? – шепчет он, когда профессор начинает вводную речь. – Красные? Страстные? – Кактусы, – отрезаю я. – Будут символизировать твою личность. Колючую и бесполезную. – Он тихо смеется. Этот звук раздражает и... ладно, просто раздражает. Только раздражает. Лекция течет своим чередом. Профессор Мартин бубнит про макроэкономические показатели. Я пытаюсь сосредоточиться, но рядом со мной сидит ходячее бедствие, которое постоянно делает что-то, отвлекающее внимание. Сначала он просто вертит ручку в пальцах. Долго. Раздражающе. Я ловлю себя на том, что слежу за этим движением – длинные пальцы, татуировки на костяшках, плавные, уверенные вращения. – Нравится? – шепчет он, поймав мой взгляд. – Меня бесит этот звук, – вру я. – Прекрати. Он прекращает. На минуту. Потом начинает тихо напевать что-то себе под нос. Какую-то дурацкую мелодию, которую я не узнаю, но которая въедается в мозг с невероятной скоростью. – Ты можешь просто сидеть молча? – шиплю я, сверля его взглядом. – Могу, – соглашается он. – Но тогда ты заскучаешь и уснешь. А я о тебе забочусь. – Обо мне заботится мама. И у нее это получается лучше. – Твоя мама не сидит с тобой за одной партой, – парирует он. – А я сижу. И вижу, как ты злишься. Тебе идет злость, кстати. Глаза горят. Я сжимаю ручку так, что она угрожает сломаться. Сделать это беззвучно – вот главный вызов. И тут происходит это. Его рука, которая лежала на столе, вдруг опускается вниз. Случайно. Нечаянно. Его пальцы касаются моего колена. Я замираю. На секунду – крошечную, незаметную – я перестаю дышать. Это прикосновение легкое, мимолетное, но оно обжигает даже через плотную ткань брюк. По телу пробегает электрическая дрожь, которую я не могу контролировать. – Извини, – шепчет он, и в его голосе нет ни капли раскаяния. – Тесно тут. – Ты сделал это нарочно, – выдыхаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Докажи, – усмехается он, поворачивая ко мне голову. Его глаза темные, почти черные, и в них пляшут чертики. Так хочется выцарапать их… но мой статус в этой академии никогда не позволит мне совершить подобную выходку. Как мантру повторяю себе этот факт. Дочь ректора. Тотальный контроль над всем. Никаких лишних эмоций. – Скажешь преподавателю, что я к тебе приставал? Интересно, что он подумает. – Я сама тебя убью. Прямо здесь. Прямо сейчас, – без эмоций не получается. Этот Аллен…выводит меня из себя. Чушь какая. Из-за него я теряю самоконтроль? Ну уж нет. Не дождётся, пафосный индюк! – Только после пары, у меня еще есть вопросы по макроэкономике, – кивает он серьезно. На секунду я даже надеюсь, что он обрёл благоразумие, но кого я обманываю? Это же люцифер. Хаос. Стихийное бедствие, с которым я не могу бороться. Как же раздражает. Он как назойливая муха, а я не могу скрыть своего гнева от жужжания со стороны. – Уокер, Аллен, – Профессор Мартин отрывается от конспекта и смотрит прямо на нас. Его голос гремит под сводами аудитории, а взгляд из-под кустистых бровей не предвещает ничего хорошего. – Вам есть что добавить к теме? Или моя лекция кажется вам недостаточно увлекательной? – Простите, профессор, – мгновенно включает Люци свой режим «обаятельный мерзавец». – Мы обсуждали ваш тезис о влиянии инфляции на потребительское поведение. Уокер утверждает, что эластичность спроса в данном случае выше, чем предполагает классическая модель. Я склоняюсь к традиционному подходу. – Что?? – выдавливаю я, чувствуя, как горят щеки. Я смотрю на него с ужасом. Он только что втянул меня в этот бред. Профессор Мартин переводит взгляд на меня, ожидая подтверждения. – Да, профессор, мы... дискутируем. – Дискутируйте тише, – рявкает профессор. – Или будете дискутировать у меня в кабинете после пар. Мы замолкаем. Я сжигаю Люцифера взглядом. Он улыбается с довольным видом кота, объевшегося сметаны. Через десять минут – новое замечание. Люцифер снова что-то шепчет, я отвечаю слишком громко. Профессор Мартин бросает в нас мел. Буквально. Маленький кусочек мела попадает мне в плечо. – Еще одно слово, – рычит он, – и вы оба идете ко мне. Немедленно. Мы молчим. Ну, почти. Люцифер пишет на моей тетради: «Он в нас мелом кидается. Романтика». Я зачеркиваю. Он пишет: «Ты краснеешь. Мило». Я вырываю лист и комкаю. За пять минут до конца пары происходит неизбежное. Люцифер, видимо, решив, что ему мало проблем, наклоняется ко мне и шепчет прямо в ухо: – Знаешь, Уокер, у тебя ресницы дрожат, когда ты злишься. Это отвлекает. Я вздрагиваю. От его дыхания, от близости, от этого проклятого шепота. И, пытаясь ответить что-то ядовитое, слишком громко выдыхаю: – Отвали ты уже... – Уокер. Аллен. – Профессор Мартин встает. Его лицо багровеет. Тишина в аудитории становится абсолютной. – После пары – ко мне. Оба. И не надейтесь, что отделаетесь предупреждением. Я закрываю глаза. Мысленно считаю до десяти. Не помогает. Люцифер рядом со мной тихо, довольно выдыхает. – Ну вот, – шепчет он. – Теперь мы официально пара. Наказанная пара. Это судьба. – Я тебя убью, – шепчу я в ответ, не открывая глаз. – Жду с нетерпением, – отзывается он. Звонок. Спасение. Конец. Мы идем к кафедре сквозь строй любопытных взглядов. Агата провожает меня взглядом, полным сочувствия и восхищения одновременно. Одногруппники перешептываются. Люцифер рядом со мной выглядит так, будто идет получать Нобелевскую премию, а не выговор. Профессор Мартин сидит за столом, перебирая бумаги. Он даже не смотрит на нас, когда мы подходим. – Уокер, Аллен, – говорит он устало. – Ваше поведение на паре – позор. Вы отвлекали не только меня, но и всю группу. Я мог бы поставить вам неуд и отправить докладную декану, но... – Он поднимает на нас глаза. В них читается усталая мудрость старого преподавателя, который видел и не такое. – ...но я знаю ваши семьи. Знаю, что вы способны на большее, чем детский сад на лекции. Поэтому наказание будет другим. Весь этот семестр, каждую пятницу, после пар, вы оба будете приходить в мой кабинет и помогать мне с бумагами. Перебирать архив, проверять тесты младших курсов. Будете сидеть здесь, под моим присмотром, пока не научитесь вести себя прилично на парах. Я открываю рот, чтобы возразить. Люцифер опережает меня. – С удовольствием, профессор, – говорит он с такой искренней радостью, будто ему только что подарили билет на Мальдивы. – Мы с Уокер отлично сработаемся. Правда, Вики? – Я... – начинаю я. – Решено, – обрывает профессор. – С этой пятницы. Жду вас к четырем. Можете идти. Мы выходим из аудитории. В коридоре я разворачиваюсь к Люциферу и впиваюсь в него взглядом, который, надеюсь, способен испепелить на месте. – Ты доволен? – шиплю я. – Ты добился своего? Каждую пятницу. Сидеть с тобой в одной комнате. Перебирать дурацкие бумаги. – Абсолютно, – сияет он. – Это лучший день в моей жизни. Ты и я. Пятницы. Архив. Романтика, о которой можно только мечтать. – Ты псих, – выдыхаю я. – Клинический. – Твой псих, – поправляет он. – Уже почти. Я разворачиваюсь и ухожу, не оборачиваясь. Мне нужно к матери. Нужно выговориться, нужно пожаловаться, нужно просто побыть в тишине, где нет его голоса, его запаха, его прикосновений. Кабинет ректора находится в конце длинного коридора административного крыла. Секретарши нет – видимо, уже ушла. Я стучу и вхожу без ответа – имею право. Мать сидит за своим столом. И в первую секунду я замираю на пороге, потому что вижу то, чего не видела никогда или почти никогда. Она расстроена. Ребекка Уокер не показывает эмоций. Это закон, который она вбивала в меня с детства. «Эмоции – роскошь, которую мы не можем себе позволить, Виктория. Люди видят слабость – они нападают». Но сейчас ее лицо... оно другое. Брови чуть сведены, губы сжаты, пальцы барабанят по столу – нервно, неритмично. – Мам? – осторожно закрываю дверь. – Что случилось? – Виктория, – она поднимает на меня взгляд. На секунду в нем мелькает что-то живое – усталость, раздражение, – но тут же исчезает под привычной маской контроля. – Ты вовремя. Садись, – я сажусь в кресло напротив. Жду. – У нас проблема, – говорит она сухо. – Психолог, Аллан Чейз... исчез. – В смысле, исчез? – В прямом. Не вышел на работу сегодня утром. Не отвечает на звонки. В его квартире пусто. Вещи на месте, но его нет. Как сквозь землю провалился. – «Может, уехал? Заболел?» – предполагаю я, хотя понимаю, что мать не стала бы поднимать панику из-за обычного прогула. – Аллан Чейз работает здесь десять лет. Он пунктуален до мании. Дипломатичен до невозможности. Он никогда не исчезает без предупреждения. Никогда, Виктория. Она встает и подходит к окну. Смотрит на темнеющее небо, на огни корпусов внизу. – У нас на следующей неделе плановая проверка. Комиссия из министерства. И отсутствие психологической службы в штате – это скандал. Нам нужен новый психолог. И быстро. – Ты уже нашла кого-то? – Есть кандидатуры, – мать поворачивается ко мне. – Но это время. Бумаги. Согласования. А у меня и без того голова кругом. Она смотрит на меня, и в ее взгляде – не просьба о помощи, конечно, мать никогда не просит. Но что-то близкое. Какая-то усталая констатация: мы обе в этом дерьме. – Я могу помочь с бумагами, – предлагаю осторожно. – Если нужно. – Ты и так помогаешь, – отмахивается она. – Учись. Это твоя главная задача. С бумагами я справлюсь. Просто... будь осторожна, Виктория. Я не знаю, почему исчез Чейз. Но это странно. А все странное в этом месте обычно ведет к проблемам. – Ты думаешь, с ним что-то случилось? – Я думаю, – мать смотрит мне прямо в глаза, – что в этой академии нужно держать ухо востро. Всегда. И никому не доверять полностью. – Ее слова отдаются во мне холодной дрожью. Я киваю, не зная, что сказать. – Иди, – говорит она мягче. – У тебя завтра пары. И, Виктория... Тот парень, с которым ты сегодня сидела. Аллен. Будь с ним аккуратнее. Его отец – влиятельный человек. И опасный. Я открываю рот, чтобы возразить, что мы просто сидели рядом, что ничего нет, что... Но мать уже отвернулась к окну. Разговор окончен. Выхожу из кабинета и долго стою в коридоре, прислонившись к холодной стене. В голове каша. Люцифер, его улыбка, его прикосновения. Три года этой бесконечной войны, которая вдруг перестала быть просто войной. Исчезнувший психолог. Мать, которая впервые показала, что ей не все равно. Что-то начинается. Я чувствую это кожей. Что-то темное, липкое, ползущее из щелей этого идеального, выверенного мира. И самое страшное – я не знаю, чего боюсь больше: того, что происходит вокруг, или того, что происходит внутри меня. Рядом с ним. С этим невыносимым, наглым, опасным Люцифером Алленом.