Let me touch you

      — Это все так чертовски странно, — Нил прижимает Эндрю ближе, настолько, что чувствует этот запах — тренерского виски и просто отвратительного жгучего табака. Настолько, что врастает и вклинивается в чужое тело, словно деталька пазла в раздробленную картину. Та деталька, которая связывает куски давно расколоченного естества воедино. Как супер-клей, способный, наконец, собрать все эти сколы в целое. Не сейчас, так может быть позже. Миньярд же уже позволил войти в свое пространство, спрятал в ножны ощетиненную злобу, чтобы вот так вот стоять и прижиматься ужасно близко, не раня. Может и по душе потоптаться позволит. Когда-нибудь. Не то, чтобы Нил надеялся на его благоразумие, не то, чтобы верил в вечное «хорошо», не то, чтобы питал ненужных иллюзий, что сможет поставить мозги этому психу на место. Но сейчас… Сейчас он отчаянно хочет навсегда остаться в этих объятьях. Первых, настоящих, теплых и до тошноты живых.       — Что именно? — когда Эндрю начинает говорить, его дыхание встречается со шрамами на щеке, и боль отступает. Он действует, как анальгетик, как укол внутрикожно, призванный умалить агонию. И поэтому Нил вжимается еще ближе, обвивает руками его спину, греет ладони о странно дрожащее тело через ткань джерси.       — Все это, — выдыхает он куда-то Миньярду в волосы, и глаза странным образом жжет. — Мы на чертовом стадионе Воронов, ты позволяешь себя обнимать, а снаружи нас ждет команда, которая уверена, что мы мутим.       — И в чем они не правы? — хмыкает Эндрю, и его руки-дефибрилляторы пронзают бедра Нила разрядами в двести двадцать. Его прикосновения всегда доставляли сладостную боль, такую, которую хотелось доводить до предела. Позволять оставлять на себе ожоги, вспарывать пальцами шрамы, лишь бы продолжать чувствовать эти ладони на себе.       — Неужто это признание? — спрашивает он, осторожно дотрагиваясь до чужого подбородка и приподнимая голову, чтобы смотреть в глаза. Эндрю щурится беззлобно, и на его лице впервые нет ни презрительной отстраненности, ни всепоглощающей скуки, ни палящей неприязни. Зато есть что-то, чему Нил не находит названия. Что-то между раздражением, восхищением и жутким, мучительным смирением с зависимостью.       — Сто два процента, — вместо ответа бросает Миньярд, и его губы на вкус — соленая карамель с привкусом сигарет. У этого поцелуя, быть может, совсем нет ограничений. Ни правил, ни последствий. Только сладостная боль, отраженная в легких укусах и кровоподтеках, потому что снова разошлись шрамы — у обоих. И это первый раз, когда Нила не пугает железо на языке и алые капли, текущие вниз по подбородку. Потому что если дело касается Эндрю, если дело касается его дома, запечатанного в единственном на свете человеке, ему плевать. Он все позволит.       Поцелуй ужасно соленый, и он бы решил, что кто-то из них двоих все-таки плачет. Хотя это несусветная глупость, потому что не могут они, прошедшие через столько отборного дерьма, позволять себе слез. Но если до этого дойдет дело, Нил возьмет вину на себя. К черту, теперь он может разрешить себе все. Его отец мертв, его главный враг застрелен, а его человек целует его вот так.       — Лжец, — говорит он между прикосновениями губ, впиваясь дрожащими пальцами в чужие волосы так крепко, будто боится проснуться и потерять это ощущение вселенской свободы. — Ты меня обожаешь.       — Не обманывайся лишний раз, Джостен, — Эндрю как ни в чем не бывало стирает мокрые дорожки с его израненных щек и хмыкает. — Я тебя терпеть не могу. Ты одна сплошная проблема, с которой я ебался последний год.       — Вообще-то еще не… — начинает Нил, потому что язык его — враг его, но палец проходится по его губам, надавливая чересчур сильно, размазывая кровь по лицу, и Миньярд закатывает глаза.       — Завались. Ходишь по грани.       — Когда дело касается нас, граней не существует.              Нил ждет привычной ярости, но теперь Эндрю не отрицает наличие эфемерного «мы». Вместо этого они целуются снова, так же исступленно и безумно, как в первый раз. Будто у них все еще есть только это, и завтра кому-то придется умереть. Эндрю еще не знает, что Рико больше нет, он не знает, что теперь, по сути, у них на ладонях — все время мира и даже больше. Но ему это и не надо. Даже если бы Король воронов был жив, если бы Нилу все еще угрожала опасность, он бы, черт возьми, переубивал всех голыми руками. И они оба это знают. Джостен не врет, когда говорит, что границ у них нет, они сами их лепят. Вот как сейчас.       Руки у Эндрю ужасно горячие, и когда они касаются шрамов под джерси, Нил невольно вспоминает жар прикуривателя на своей коже и дергается.       — Ой-ой, что, теперь тоже шугаешься прикосновений? — хмыкает Миньярд, хватая его нижнюю губу своими и вбирая ее в рот до засоса. — Милая из нас конечно парочка, два недотроги с кучей психологических проблем.       — Твоих — не боюсь, — уверяет его Нил и закрывает глаза, когда руки на теле становятся настойчивее. Эндрю всегда так делает — сам исследует его всего до миллиметров, а себя — не позволяет. А Джостену так сильно хочется наконец коснуться, хочется рассмотреть, изучить, забрать себе. Он не посмеет, пока не получит уверенное «да». Но никто не запрещает мечтать.       — Вы только посмотрите на него, ну какая нищенка, — ядовито смеется Эндрю ему в рот, передавая табачный привкус из губ в губы. — В такие моменты я ненавижу тебя особенно сильно.       — Все еще врешь.       — Мечтай больше.       — Джостен, Миньярд, — голос Ваймака из-за дверей заставляет их прерваться и разорвать наконец объятия. — Я конечно все понимаю, но мы вас сколько ждать будем? Я не хочу оставаться на этом дьявольском стадионе дольше нужного.              Эндрю проводит ладонями по волосам, исправляя то, что сотворили с ними чужие пальцы. Нил смотрит на это и не может отвести глаз. Он от этого безумного человека физически не способен оторваться.       — Мы еще не закончили, если что, — шепчет он, и Миньярд заливисто смеется, кривя губы.       — Ну естественно, — бросает он и выходит из раздевалки. — Поехали домой, тренер. На хую я вертел этот адский котел.       На обратном пути в Пальметто они сидят рядом, потому что другие члены команды тактично решают оставить их наедине. Нилу до боли в кончиках пальцев хочется взять Эндрю за руку, заземлиться, еще раз доказать себе, что это все — не предсмертная агония, не один сплошной яркий сон, который закончится и снова вернутся пытки. Но ничего не делает. Знает, что Миньярд скорее всего отбросит его руку или скажет что-то чертовски неприятное, лишь бы не ощущать на себе прикосновений. Уважение сильнее жажды. Если бы было наоборот, они бы никогда не оказались в этой точке.       Вместо этого он смотрит. На белизну волос, в ореховый оттенок пронзительных глаз, на пробивающиеся из-под повязок на руках шрамы, на припухшие от недавних поцелуев губы, на слегка дрожащий кадык.       — Перестань, — тихо рычит Эндрю, и Нил дергается от неожиданности, когда чужая ладонь накрывает его глаза, прижимая голову к спинке сиденья.       — Что?       — Я же говорил тебе так не пялиться, — звучит над ухом низкий голос.       — Как? — Нил не ждет ответа, Миньярд никогда не объяснял. Но тот неожиданно робко бросает:       — Как будто тебе реально есть дело.       — Но…       — Завали хлеборезку и отвернись.       Когда рука исчезает с глаз, а давление на черепную коробку отступает, Нил слушается. Но ему хочется рассмеяться так громко, чтобы все в автобусе подумали, что он сошел с ума. Быть может, он и правда… Потому что кажется теперь, когда Вороны больше не представляют угрозы, у него есть новая цель. Доказать идиоту Эндрю Миньярду, что ему, мать его, есть дело и еще какое.       В Лисьей Башне их снова оставляют одних. Даже Ники наскоро принимает душ и сваливает, предварительно бросив на них хитрющий взгляд и что-то прошептав кузену на ухо. Тот едва не припечатывает его к стенке прицельным ударом, но Хэммик успевает увернуться и спрятаться за дверью.       — Идиот, — морщится Эндрю, плюхаясь на кровать и ворочая головой из стороны в сторону в попытке размять шею.       — Что он тебе сказал? — спрашивает Нил, осторожно пристраиваясь рядом.       — Несусветную хуйню, — мурлычет Миньярд, делая привычные паузы между словами. — В следующий раз, когда эта мелочь попадется мне на глаза, я снесу ему черепушку.       — Да забей, — он осторожно запускает пальцы Эндрю в волосы и массирует ему голову, пытаясь успокоить. — У Ники просто нет инстинкта самосохранения, только и всего.       — Вот именно, — тот закатывает глаза и непроизвольно льнет к теплой ладони Нила. — Ненавижу таких.       — А как же я? У меня, между прочим, тоже в последнее время умение не нарываться на проблемы отсутствует.       — Тебя я терпеть не могу сильнее всех, знаешь же.       — Ага, да, конечно.       Нил пропускает момент, когда Эндрю переворачивает его на кровать, подминая под себя, и привычно вгрызается в губы поцелуем. Сладостная боль возвращается на свое законное место, и он тонет в ней, растворяется окончательно. Руки-дефибрилляторы подцепляют край футболки и тянут ее вверх, то и дело настойчиво задевая шрамы и пуская по ним разряды тока. Нил не сопротивляется, позволяет делать с собой все, что захочется. Он знает, что Миньярд не причинит ему настоящей боли. Единственный на всем белом свете. Он ему так самозабвенно доверяет.       — Да или нет? — привычный вопрос, важный ритуал. Эндрю жизненно необходимо слышать его согласие, знать, что это все обоюдно и желанно. Травмы так просто не уходят. Травмы, если так задуматься, вообще не покидают человека. Мозгоправы врут, когда говорят, что можно проработать внутренний ад. Он всегда там, ждет, голодный до человеческих страданий.       — Всегда да, — шепчет Нил, приподнимаясь на локтях, насколько может позволить вес парня на теле, и оставляет влажный поцелуй на чужой щеке. — Я буду повторять это чертово да, пока тебе оно остается нужным.       — Не сопливь, — просит Эндрю, закатывая глаза, и переползает ниже, запуская пальцы под резинку домашних штанов. Они успели переодеться и сходить в душ, и от обоих теперь пахнет морской солью и хвоей.       Нилу кажется, что он никогда не привыкнет к тому, что кто-то без зазрения совести прикасается к его члену. Мать знатно постаралась, чтобы вытряхать из него всю тягу к интимной близости, и он на протяжении многих лет готовил себя к тому, что никогда больше не займется даже подобием секса, если только ради удовлетворения физических потребностей. Но с Эндрю… все было иначе. Он не знает, что это значит, не знает, как так вышло, что даже самая глубоко укоренившаяся в сознании дрессировка дает трещину, когда рядом этот человек, но не сопротивляется и плывет по течению. К черту ярлыки, когда ему так хорошо.       Руки-дефибрилляторы обжигают чувствительную кожу, ладони скользят вниз-вверх по уже давно возбужденной плоти, и Нил только и может, что смотреть в мутные ореховые глаза и сглатывать накапливающуюся во рту слюну. Когда губы накрывают головку, он вцепляется пальцами одной руки в простыни, а вторую запускает в чужие волосы, пытаясь не сжимать слишком сильно. Они оба любят быть грубыми, тащатся от боли, потому что росли в ней, но сейчас почему-то совсем не хочется ярости в движениях. У Эндрю во рту адское пекло, влажно и до дрожи в коленях хорошо. У него быстрый и гибкий язык, умело находящий на теле Нила точки опоры, словно на карте. И он тонет, тонет и тонет в этом кратере, полном лавы.       Вот только…       Ему мало, так чертовски мало и так больно думать о том, что Эндрю самозабвенно готов дарить удовольствие ему каждый их покореженный раз, а сам вынужден жить прошлым, дышать глубоко упеченной под ребра травмой и не давать себе просто быть.       Нил осторожно тянет Миньярда за волосы, отстраняя от себя, прикладывая всю выдержку, чтобы выпустить из пальцев волнами наступающий оргазм.       — Что-то не так? — Эндрю приподнимает одну бровь и щурится. — Джостен, ты…       Нил лишь качает головой и, сев, перетягивает парня себе на бедра. Миньярд все еще одет, и соприкосновение обнаженного члена с его обтянутыми пижамными штанами ягодицами срывает башню.       — Какого…? — пытается спросить Эндрю, но Нил ему не позволяет. Целует непривычно мягко, так нежно, словно пытается показать — вот он, его Нил Джостен, тот, кто доверился ему без остатка, позволил себя защищать, позволил заползти себе в душу, выкорчевать правду, каждый из многочисленных осколков. И он хочет сделать то же для него, Эндрю Миньярда, который никогда никого не просил о помощи, но так чертовски сильно в ней нуждается. Его губы сейчас словно говорят: «Поверь мне, поверь, поверь, прошу, в первый и последний раз просто, мать его, поверь! Я обещаю, я клянусь, я готов поставить все, что у меня есть и будет, на то, что смогу вернуть тебя в самого себя, дать опору, а может быть, может быть, если позволишь, и любовь. Ты ее, блять, заслужил больше всех на свете!»       Эндрю отвечает, передавая Нилу на язык его собственный вкус, но это совсем не противно. На это плевать. Потому что сейчас важнее совсем другое. Сейчас нужно, жизненно необходимо показать Миньярду, что он не желает ему зла, а лишь его, без остатка. До той точки, куда сможет пустить. Они же сами устанавливают грани.       Губы переходят на шею, и Эндрю вздрагивает так сильно, что его приходится удерживать за плечи. Нил сцеловывает мурашки, зная, как тому это нравится, проводит языком влажную дорожку от кадыка вверх, оставляет на пробу один бледный засос.       — Ты просто псих, — шипит парень, но в словах его, вопреки страху Джостена, — ни тревоги, ни паники, ни ярости. Только адская смесь жажды и осторожности, тщетные попытки сдержать себя.       — Ты говорил, что я интересный, — Нил хмыкает в кожу шеи и с восторгом слышит едва различимый, но все-таки стон. — Пытаюсь поддерживать планку.       — У тебя нездоровая любовь к моей шее, знаешь ли?       — У меня ли?       Он не прекращает поцелуи, чувствуя негласный зеленый свет, оставляет легкие засосы, пересчитывает языком пульс на сонной артерии, обводит кадык. С каждым новым движением губ Эндрю мычит все громче, и этот звук завязывает мозги Нила узелками. Он так хочет сейчас потерять голову и дать себе волю. Но надо быть предельно осторожным, медленным и главное ни на чем не настаивать. Миньярд никогда бы не признался, но он давным давно понял — тому тоже не чужд страх. Высота — не единственное, что доводит его до ужаса. Отвратительные прикосновения сводного брата оставили на душе слишком глубокие шрамы.        — Дрю, я… — пальцы замирают на подоле футболки, не решаясь сделать что-то без разрешения. Эндрю закусывает губу, размышляя всего секунду, а потом жмурится и кивает. Нил впервые видит его таким уязвимым, таким открытым и настоящим, что сердце предательски пропускает удар, и он пытается что-то пролепетать, что-то добавить, как-то спрятаться даже от такого доверия: — Я могу закрыть глаза, если хочешь. Или не касаться. Хочешь, прикуешь меня к кровати?       Запястья фантомно пронзает болью от наручников и отвратительных прикосновений Лолы, и он дергается, но взгляда от пронзительных ореховых глаз не отводит, ожидает реакции, словно даже от малейшего колебания эмоций будет зависеть его жизнь.       — Не будь идиотом, Джостен, — выплевывает Эндрю и ловит ладонями покрытые шрамами запястья Нила. Ведет пальцами по веренице синяков и кровоподтеков, а потом подносит кожу к губам и проходится по ней сухими осторожными поцелуями. — Я был бы последним извергом, если бы…       Нил жмурится, чувствуя в груди смесь вины и разрывающей благодарности. Все у них всегда было неправильно и через задницу, но в этот самый момент кажется, что еще чуть-чуть, и они наконец отыщут опору. Может быть, даже друг в друге.       Эндрю стягивает джерси через голову, а за ней разматывает повязки на руках, и парень сглатывает шумно, во все глаза глядя на порезы. К своему облегчению он не видит свежих отметен, лишь застарелые белые и бордовые полосы, напоминающие сейчас им обоим, почему Миньярд такой, какой он есть, — сломанный, но еще живой.       — Ты такой красивый, — Нил не контролирует то, что слетает с его губ. Эта фраза вообще не должна была разрезать воздух, но она вытекает изо рта, и поймать ее уже не получится. Глаза Эндрю расширяются, и он нервно хмыкает, притягивая парня к себе за шею — не до удушья, а непривычно легко, просто ради того, чтобы их лица были в нанометре друг от друга.       — Ты бредишь, — шипит он и снова утягивает в поцелуй. Руки-дефибрилляторы снова возобновляют курсирование по груди, заставляя все еще возбужденный член болезненно напрягаться. Но Нил не позволяет себе ответить тем же, держит свои ладони за спиной, чтобы ненароком не коснуться лишний раз, не сорваться на жажду сгореть.       — Нет, правда, — отзывается он, закрывая глаза. — Я уверен, тебе многие это говорили.       — Никто и никогда, — бросает Эндрю, как ни в чем не бывало.       — Тогда я буду первым, — пожимает плечами Нил.       — Завали ебальник, — морщится Миньярд, проводя языком по шраму на его щеке и заставляя пискнуть. — Сто три процента.       На секунду они разрывают череду бередящих ум поцелуев, и Джостен позволяет себе поднять одну ладонь от простыней и замереть с ней в миллиметре от прикосновений к чужой груди. Он ничего не делает и ничего не спрашивает. Просто ждет. Он из раза в раз получал отказ и не надеется, что сегодня что-то изменится, но все равно предпринимает попытку, с замиранием беспокойного сердца ожидая короткого отрицательного кивка.       Но вместо этого Эндрю сам берет его за пальцы, сжимает крепко, так, что мог бы и сломать по неосторожности, и заглядывает в льдистые глаза.       — Я знаю, что ты пытаешься сделать, Джостен, — бормочет он, скользя собственными пальцами по ладони Нила, то и дело цепляя корочки запекшейся крови на костяшках, будто собираясь их сковырнуть. — Я знаю и я бы правда хотел.       — Но…? — спрашивает дрожащим голосом, потому что в чужой реплике буквально сквозит это неозвученное противоречие.              Он видит, как Эндрю буквально проглатывает трясущееся в глотке «мне страшно». Потому что он не из тех, кто когда-либо признает слабость или то, что ей считает. Он не из тех, кто когда-либо взовет к поддержке, не из тех, кто доверится вот так, по щелчку. И тем не менее прямо сейчас он не прячется и не пытается затолкать ад обратно под ребра. Он его показывает — пусть бликами, всего на секунду, но все же.       — Без но, — на этот раз он не шипит, а шепчет, снова до треска сжимая чужие пальцы. А потом кладет руку Нила себе на грудь, направляет, скользя от ключиц, по остаткам шрамов, мимо сосков, и замирает на животе, у запретной грани, ниже которой свернулось калачиком ужасное прошлое. — Твоя зона ответственности. Остальное я сам.       Нил хватает ртом воздух, когда Миньярд разжимает хватку на его запястье, отпуская в свободное плавание. Когда чертит витиеватые линии на коже чужого торса, не в силах поверить, что это реальность, что он не спит, что он сейчас не в доме своего отца, коленопреклоненный и умирающий, а тут, с этим парнем, который, вопреки своему страху, позволяет. Он не дает себе лишнего, лишь трогает, трогает, не зная, существует ли точка, в которой он насытится этим жаром. Цепляет кончиками пальцев соски, обводит их круговыми движениями, выбивая очередной едва слышный стон из чужого горла. Прощупывает рельеф линий-шрамов, читая их, как шрифт Брайля, изучая по ним каждый уголок истории своего лю… Нет, просто своего человека.       Эндрю между тем сползает с его бедер и освобождается от штанов вместе с боксерами. Нилу ужасно хочется опустить взгляд, осмотреть его целиком, миллиметр за миллиметром, зацеловать и пометить всего, но он стоически смотрит исключительно на шею, грудь и живот. Ни в коем случае не ниже. Потому что это пока запретная зона. Когда-нибудь, он надеется, Миньярд позволит ему исследовать и ее, но не сегодня. Он не имеет права предавать доверие.       Нил продолжает выводить узоры на чужой коже, когда слышит хлюпающие звуки смазки и чувствует, как на член возвращаются руки-дефибрилляторы. Не может сдержать стон, потому что то, как пальцы кольцом охватывают его плоть, как холод контрастирует с жаром, как запрет на взгляды подстегивает воображение, сводит с ума. Он почему-то уверен, что Эндрю сейчас растягивает себя, и это конечная. Неужели они и вправду сейчас…       — Так вот о чем тебе сказал Ники, — он топорно пытается отвлечься, чтобы не кончить раньше времени только от одной мысли о том, что через пару секунд он на самом деле может оказаться внутри Миньярда. — Сказал, где смазку найти?       — Ты что, думаешь, у меня своей нет? — Эндрю хмыкает, и хватка на члене становится крепче, перекрывая подходящий к опасной грани оргазм и доставляя легкую боль. Нил хочет ответить что-то привычно колкое, но на губы ложится влажный палец. — Лучше не отвечай, не хочу знать твое мнение обо мне.       — Я тебя ненавижу, неужели забыл? — усмехается парень, и Миньярд закатывает глаза.       — Прежде, чем врать, челюсть бы закатал и стонать подо мной перестал.       — То же и о тебе сказать можно.       — Сто четыре процента.       Когда члена снова касается оголенная кожа бедер, Нил не может сдержать самого настоящего громкого стона. Он до последнего думал, что это все шутка его возбужденного до предела мозга или Миньярда, который захотел над ним посмеяться. Но нет, кажется, тот на самом деле решился, и это выбивает из колеи, заставляет поверить, что теперь между ними все точно по-настоящему.       Эндрю уже открывает рот, как Нил его перебивает, не отводя своих ледяных глаз от его ореховых.       — Да или нет? — спрашивает он на вдохе. Он впервые задает этот вопрос сам, но понимает, что сейчас это должен сделать именно он. Потому что знает, как парню страшно, пусть тот жаждет и храбрится.       — Эй, ты ничего не попутал? — Эндрю щурится и приподнимается, готовясь сесть на его член. Но Нил качает головой, хватая его за талию и удерживая. Взгляда так и не отводит, гипнотизирует, не позволяет.       — Ответь, — это не мольба, но что-то похожее. Ему нужно всего лишь одно слово, чтобы знать, что это — их новая реальность, где шипастый, ядовитый, безразличный Эндрю Миньярд наконец начинает ему доверять. — Мне необходимо это знать. Я не хочу быть, как другие. Я не другие. Я…       — Да, — парень прерывает его на середине фразы и опускается бедрами на его болезненное возбуждение. Он совсем не медлит, делает все резко, не щадя себя, и Нилу это не нравится. Он бы остановил его, затормозил, сделал все осторожно и бережно, но касаться его где-то кроме торса пока не имеет права. Поэтому позволяет себе довериться Эндрю так же, как тот сегодня доверился ему. Лишь просит тихо:       — Не калечь себя. Я хочу, чтобы со мной тебе было приятно.       Миньярд заливается маниакальным смехом, своим коронным, но Нил слышит в нем отголоски истерического желания расплакаться. Он мотает головой и возвращает руки на чужую талию и грудь, чтобы хоть как-то удержать, направить, призвать к осторожности. Невольно царапает кожу, потому что внутри Эндрю до ужаса жарко и узко, и хорошо так, что взрывается все. И мир, и вся эта комната, и он сам.       Миньярд дышит часто и двигается резко, но после пары толчков Нил понимает, что именно так нравится им обоим. Это снова о жажде сладостной боли, о животной страсти, ведь только такую они и знают. Жизнь научила их только этому. И пусть когда-нибудь Нил планирует быть с Эндрю по-настоящему нежным, сейчас мягкость идет к черту. Он больше не пытается сдерживать стоны и с восторгом подмечает, что и парень на нем тоже кладет хер на самоконтроль. И слезы в уголках глаз собираются от этого нового шага к всепоглощающему доверию.       Нил все еще не смотрит ниже чужого живота, но знает, что Эндрю дрочит себе в такт толчкам. Он слышит звуки, скользкие, мокрые, возбуждающие, и одни они доводят его до грани. Понимая, что сейчас кончит, он шепчет, не в силах набрать в легкие достаточно воздуха для разговоров в полный голос:       — Я сейчас…       Он ожидает, что Эндрю слезет с него, но тот снова хохочет пугающе и не останавливается. Только бросает насмешливое:       — Поздравляю, Джостен, спасибо, что оповестил, — и лишь прибавляет темп.       Перед глазами пляшут искры, Нил уже перестает контролировать руки, которые оставляют на коже чужой груди неглубокие бордовые борозды, на что им обоим в этот момент плевать. Он задыхается, задыхается, задыхается… И кончает.       Он ничего не видит, потому что черная пелена застилает зрение, но по прерывистому дыханию знает, что Эндрю тоже достиг пика. Тот падает Джостену на грудь, так и не слезая с его бедер, и впивается в губы грубым, голодным поцелуем, заставляя вцепиться себе в волосы.       — Какая же ты блядская проблема, — шепчет он в перерыве между остатками страсти, переходящими изо рта в рот. — Какого черта ты вообще появился в моей жизни? Какого черта решил до такой степени ее разрушить?       — Чтобы показать, что кому-то до тебя все-таки есть дело, — отвечает Нил и оставляет короткие поцелуи на лбу, шее, щеках, подбородке.       — Господи, перестань уже быть таким, — Эндрю рычит, и в этой просьбы столько противоречий, столько жажды обратного, что парень истерически хмыкает.       — Каким? — снова спрашивает он. — Каким мне перестать быть, Дрю? До ужаса в тебя влюбленным?       Он не понимает, что говорит, но ореховые глаза распахиваются и впериваются в него в ужасе и надежде.       — Заткнись, кретин! — голос срывается, и Нил уже думает, что сейчас Эндрю поколотит его или встанет и сбежит. Но тот лишь смотрит и дрожит всем телом. — Не говори этого. Я тебя терпеть не могу.       — Врешь, — все же осмеливается бросить Джостен, зная, что вот сейчас точно ходит по грани. — Ты тоже в меня влюблен.       Он закрывает глаза в ожидании удара, удушья или чего угодно. Но слышит лишь тихое, уязвимое и честное:       — Вру…