Русская рулетка

Pearl - Jay Ragsdale

Мир окрашивается в черный, а потом рождается вновь. Телесные ощущения ткут его заново, наполняя даже тьму насыщенным цветом. Тело оплетает что-то липкое, а в нос бьёт запах зловония, и Антону от него становится плохо моментально. – Фу, это что за херня, – вполне справедливое выдает. Голос его отражается от чего-то эхом, и Антон понимает, что он вернулся в свое тело. Для подтверждения он еще щупает самого себя и на руках находит новые кольца. То есть чудесная Сона-Нил не была сном. Было ли сном все, что происходило дальше? Шастун помнит морскую бездну, но очень смутно, и только потом понимает, что то было очень давно – еще до особняка Хайда. Разрывающие тело морские волны, и еще рука чужая-своя – такая светлая и теплая. – Антон, – тихое раздаётся где-то над ухом. Вместе с тем на плечо опускается ладонь. Антон чуть ли не выворачивается от страха в моменте. Он не успел еще отойти в целом от такой резкой моментальной смены своего положения во времени-пространстве. А тут еще и полная тьма. И Арсений в придачу… Это же Арсений? Это тот самый, настоящий? – Арс, это точно ты? – мышцы перекатываются в руках и почему-то адски болят, и Антон только сейчас это ощущает, когда встает с впивающейся в кожу и кости земли, усыпанной мелкими камнями. Он готовится бежать сразу, как только почувствует неладное. Он готов всегда. – Конечно я, кто же еще? – Антон хотел бы услышать нормальную речь от Попова, но этот, поживший в прошлом, влился в нее полностью, переняв и речь и стиль. Так что современные словечки пролетают в его лексиконе заметно реже. – Мы что, в пещере? – рука на плече сжимается, и Шастун только сейчас понимает, что не заметил, когда Арсений успел ее снова положить. – Арс, это точно твоя рука? Мы тут вдвоём? Это правда ты? – Антон решил, что проговаривать ртом перед тем, как что-то делать – будет стоить меньших ошибок в жизни. Например, он надеется, что таким образом никогда не убьёт больше человека. – Нет, блин, это не я, – это точно он. Грудь выпускает выдох облегчения. – А то, что мы в пещере – очень и очень дурное знамение, – как только Арсений дотягивает последнюю гласную, по пещере прокатывается громом стремительный визг, рокочущий и щелкающий. Стены и своды каменные, впадины и сталактиты, а также, наверняка, воды – звук усиливают стократно, создавая еще большую дисгармонию. Да еще и громкость пронзительного крика такая, что он грозятся не только барабанные перепонки – сразу сердце разорвать. Буллинг Антона в таверне не прошёл даром – он не кричит, сдерживает себя. Возможно, вскрикивает Арсений, не сумев все-таки удержать испуг внутри себя. Антона тянет убежать, но Попов наваливается на него всем телом и преграждает дорогу в никуда. Антон ее толком не видит даже, и ему страшно даже представить, что могло издать такой крик. Но не дав звуку эхо до конца утихнуть, Арсений в несколько попыток хватает его за запястье, и тянет еще ближе к себе. А точнее, утягивает за себя, и Антон послушно смещается, потому что не можешь сбежать – прячься. Это первый инстинкт любого здорового человека. Почему у Арсения он – выставить себя вперёд и задвинуть кого-то за спину – абсолютно неясно. Почему он вообще продолжает защищать своего убийцу. – Нам надо уходить отсюда. Но очень и очень аккуратно, – Арсений думает, что шепчет. Но они оба чуть оглохли на оба уха, так что оценить здраво не могут. Попов только надеется, что не привлечет тем самым внимание неизвестной твари. У него есть догадки того, что это может быть, но если он даже собирал упоминания и слухи о внешнем виде и особенностях местных существ, то о криках в них было ни слова. А еще он надеется, что Шастун его понял и последует за ним, потому что еще хоть раз чужого побега он, наверное, уже не выдержит. Но Шастун за ним следует послушно, и они очень осторожно и медленно смещаются с места. Земля усыпана галькой, песком и содержит внезапные провалы. А кроме того, вполне возможно, что где-то рядом с ними может оказаться водоем, грот или какая-то пропасть на другой уровень пещеры. Высоты потолка они также не знают, да и края и стены искать также бесполезно. Арсений ориентируется только по внутреннему компасу, а также приблизительному воспоминанию о том, откуда раздался вопль. Ему кажется, что звук этот исходил из глубины пещеры, и в противоположной стороне будет если не выход – то явно более безопасное место. Антона он держит за запястье, и тот ковыляет за ним как какой-то послушный питомец, и Попову даже иногда кажется, что это все слишком странно. – Арсе… Арс, куда мы идем? Ты знаешь, куда нам идти? – задушенное вырывается где-то сзади. Это все так похоже на их проход по темному коридору в пирамиде, что чувство дежавю мурашками прокатывается несколько раз у обоих. – Не знаю, Антон. Честно, не знаю, – в нем просыпается какая-то странная… Нежность? Потому что он сравнил Шастуна с питомцем или потому что тот будто бы теперь под его защитой и в кои-то веки послушал его? Но это не жаркая пирамида со спертым пыльным воздухом. Влажность и плесень этого места въедаются под кожу, в то время как ее саму обволакивает отвратительно липкое ощущение сырости. Она пронизывает эту пещеру. Главное не дышать, чтобы не впустить эту сырость внутрь. Арсений помнит картины, как плесень прорастала сквозь лёгкие. Склизкие стены звенят глухим звуком, сырость под пальцами скользит омерзительным холодом. Арсению противно существовать в таком воздухе, но он иногда чуть меняет направление, чтобы повысить вероятность шанса наткнуться на заветный поток свежего воздуха, что может указать путь к выходу. Каждый шаг – осторожный – зрение все еще никак не адаптировалась к этой непроглядной тьме. Насколько же глубоко они под землей и как давно эти глубины не видели солнечного света? Или же это вновь какой-то из рассказов, но измененный до неузнаваемости? Найти хоть какие-то упоминания Лавкрафта в этом мире ему не удалось. А память о собственном прочтении утекла словно песок – слишком много времени прошло. Ответы на некоторые вопросы Арсений узнает спустя время какое-то время, когда спотыкается обо что-то. И Шастун его подхватывает сзади, валясь на него же наземь. Попов больно ударяется плечом и головой и чувствует, как она у него кружится даже в почти полном отсутствии зрения – какие-то очертания начали проглядываться. – Епт твою мать, – на выдохе ругается Арсений. – Я уж думал, ты ругаться разучился. – Да ни в жизнь, в любом мире и на любом языке есть на что выругаться. Антон продолжает лежать на теплом Арсении, и это даже немного приятно. Только потому что он замёрз, пока они бродили в промозглом воздухе. А еще мурашки от того сильнейшего испуга еще никуда не ушли, и Антон боится лишний раз даже шелохнуться, лишь бы не привлечь внимание той твари, что издала тот душераздирающий визг. – Обо что ты споткнулся? – разрезает воздух, когда все-таки встаёт с Попова, переставшего подавать значительные признаки жизни. Тот только лежит и дышит глубоко. Антон аккуратно щупает землю, чтобы встать с колен, и чувствует налипшую на кожу грязь, которую так и норовит обо что-то вытереть. Об Арсения, наверное, не стоит – он не поймёт. – Я без понятия, – Арсений хватается за голову, когда поднимается и получает новый приступ головокружения, усиленного хоть каким-то появлением зрения. – Я слышал странный грохот. Арсений споткнулся действительно не о камень или какой-то маленький предмет, он зацепил носком предмет на земле, а потом в чем-то утонул и не смог удержать равновесие. И нутро ему подсказывает, что это не означает ничего хорошего. Арсений не поднялся ещё, но сумел дотянуться до ближайшей вещи, которая была его злостным препятствием на пути, и подтверждает свою догадку. Уроки биологии зря не прошли, и кости он может узнать по одной только форме – эта, скорее всего, бедренная. И хоть и интересно, кому она принадлежала – ответ в любом случае не сделает их существование лучше. – Эм… Давай ты не будешь задавать вопросов и особо думать? – первое, что приходит в голову Арсения – все еще не отошедшую от головокружения. – В каком, блять, смысле..? – это все чья-то выдумка. Такой диалог не может происходить в реальности. Голос Антона эхом расходится по пространству, а особенно, кажется, мат. Дрожащее “блять” переливается в гротах пещеры. – Я… Предлагаю обговорить одну вещь. Мы с тобой находимся отнюдь не в безопасном месте, где не было ни смерти, ни печали. И тебе стоит к этому хоть немного привыкнуть, потому что дальше все будет только хуже, – Попов выговаривает это медленно и очень четко, понижая голос. Ему хочется звучать уверенно, но возможно этого не нужно Шастуну, у которого паника подкатывает к горлу мгновенно. – В каком смысле хуже..? – Попов хочет выругаться, но сдерживает себя изо всех сил. Сейчас нельзя ругаться, потому что та тварь может быть старцем или шогготом или любым другим летающим, ползающим и истошно орущим гадом. Сейчас надо быть заодно, и никогда больше не допускать того, что случилось в теплых южных водах Страны Снов. Арсений это знает, но кадык его дергается с каждым словом, а рука непроизвольно хватает чужое плечо – сразу точно. – Не хватай меня так! И скажи нормально уже, – Шастун пятится от него и натыкается на то же, что обнаружил Арсений. А точнее, он с грохотом наступает на кости и ломает их с безжалостным громким треском. – Чт… Что у меня, блять, под ногами? – Антон дергает руку, пытаясь вырваться из чужого захвата, но Попов ожидал этого. Он вообще уже может предсказать заранее любую реакцию Шастуна на его слова и действия. И она заранее не прельщает его ничуть. – Это кости, – спокойное разрезает. В голове мысль мигает, что было бы неплохо закрыть чужой рот, но Шастун почему-то перестал кричать каждый раз в любой ничтожно пугающей ситуации. И Арсений очень хочет знать, что отразилось на лице Антона, когда тот это услышал. Скелеты под ними громыхают умоляюще, но они через них продолжают пробираться. Потому что именно в момент споров о смене пути, антоновых волос касается заветный ветерок, веющий именно с той стороны, где еле видимая белая масса на земле продолжалась. Пещера дышит на них своей сыростью, кажется, еще больше, но теперь уже Арсений надеется не почувствовать запаха гнили. Антон за ним старается идти еще тише, чем передвигается сам Арсений, но выходит у него это не очень, и в итоге они оба безжалостно продолжают перемалывать своими ступнями чьи то кости. Вообще, за такое их могут наказать, ибо если это человечьи останки, то гореть им в аду за такое надругательство. Но выбора у них нет – сзади осталась неизвестная тварь, а спереди поток свежего воздуха только увеличивается, и Арсению чудится даже просвет вдалеке. – Это что, свет? – нетерпеливое вываливает Попов. Его плечи тут же хватают бесцеремонно и внезапно тянут вниз, пытаясь возвыситься и взглянуть, что впереди. – Ты не шутишь, я надеюсь? О, реально свет! – Антон настолько радуется, что даже не приглушает своего восторга, вырвавшегося из глотки. И звук, рождаемый каменистыми сводами, пугает их обоих ещё сильнее. Пространство как будто расширяется и сужается одновременно в этом звуке, и Арсений думает, что пещеры эти невероятно сложной и запутанной формы, и наткнуться на верный путь к выходу с первого раза – невероятная удача. Но та заканчивается мгновенно, когда сзади же в ответ на вскрик “ты не шутишь”, раздается зловещий ответ, отражаемый от стен пещеры. – Ты не шутишь, – прокатывается по пещере откуда-то сзади диссонирующим гулким рокотом, в котором сочетается множество голосов. Арсений думал, что резкий крик неизвестной твари в пещере был самым пугающим, что он слышал за жизнь. Но нет – этот голос, жуткий и режущий, громкий, исполненный утробным рычанием и воплем – вершина безумия, которое способен породить любой физический мир. И даже если это Земля Грез, то они оказались в тех ее местах, откуда ни их душам, ни физическим оболочкам не выбраться никогда. И оказались они тут не по собственной воле. – Бежим! – вырывается из Арсения, и он тянет Шастуна за собой вперед. Каждая кость им ставит подножки, а кроме того, под их кучами обнаруживаются ямы и внезапные провалы, утягивающие за собой. Чувство ужаса преследует их вкупе с дежавю от острова Дагона, где бежать от амфибии было так же трудно – земля глотала каждый шаг. А кости гремят и хрустят, ломаются, и стоны их разносит эхо, накладывающееся и перекрывающее само себя. И чем больше этот гремящий звук играет, тем сильнее ломается ритм его всплесков и колебаний. Шаги их звучные сбиваются, спотыкаются и прерываются, гремят в прыжках или тянутся, когда очередной провал оказывается чуть глубже и засасывает почти по пояс. Арсений за Антоном следит в полглаза, потому что сосущее под ложечкой беспокойство его рвет во все стороны, и он не может отдавать себе отчет. Он тянет Шастуна, когда тот проваливается так глубоко, что застревает в этом положении, и ноги ему становятся препятствием, запутавшись сами в себе и в грохочущих скелетах. Ужас оплетает их вместе с мраком, и Антон бы уже кричал во все горло, лишь бы дать волю тому страху, что сковал его душу и тело. Но он продолжает только нелепо барахтаться, чуть ли не роняя вместе с собой Арсения, который с сосредоточенным лицом пытался его вызволить. Свет, который они видели вдалеке – оказался обманкой – исходил он из дыры в пещере, которая неровным своим контуром выходила на поверхность. Арсений туда посмотрел лишь на секунду, пытаясь прикинуть расстояние до поверхности, но отвлекся очередным глухим звуком удара, разбросавшим белые обломки по сторонам. Шастун все-таки выругивается несдержанно, и может сожалеет, но все, что его занимает – застрявшая по голень нога. Ее засосало и завалило сверху не только самими скелетами, но и грязью с землей, так что вытащить ее своими силами у Антона не получается. Арсений в это время разворачивается назад, и в глазах его сверкает какие-то блики, которые смотрят куда-то вглубь пещеры. Та являет свои очертания в полной мере, и ее стены оказываются такими же уродливыми, голыми и черными, какими представлялись в голове. Руки арсеньевские тянут Антона резко, и вытягивают чуть ли не сразу же. А потом они же хватают его за холодную грязную ладонь и несут за собой с какой-то невероятной скоростью. Попов перескакивает будто через все ямы, а Антон, еле волоча ноги, умудряется попадать в его шаги. Гонимые страхом, они пролетают все освещенные пятна, коих стало намного больше, а потому видимыми стали ужасы того, что творится у них под ногами. Звуки грохота продолжали их преследовать, а кроме того им вторили похожие звуки откуда-то с глубины пещеры, и Арсений понял, что их явно преследуют. Только спустя несметное количество умелых прыжков и перебежек, они вскарабкиваются по чуть ли не отвесному склону наверх, чертыхаясь и цепляясь всеми конечностями за всевозможные черепа – шероховатые и подозрительно похожие на человеческие. И взору их предстает еще более ужасающая картина:огромные каменные постройки, похожие на дома и навесы, под которыми, о ужас, находятся стойла, заполненные костями. Но дать себе отойти от шока они не могут – им нужно срочно прятаться, ведь грохот со дна той выгребной ямы, из которой они выкарабкались – становится все отчетливее. Постройки эти подозрительно напоминают античные, то ли римские, то ли греческие, и Арсению от этого становится еще более дурно, когда он пытается глазами зацепиться за хоть какое-то место, где они могли бы спрятаться. И он видит в глубине этих ужасающих ферм, огородов и ям, наполненных белыми останками, прилично выглядящий, полностью заколоченный со всех сторон дом. Попов срывается с места в секунду, и все еще ведет за собой Шастуна, потому что тот, кажется, уже близок к потере сознания. Но у Арсения нет времени и возможности оценить чужое состояние, ведь громыхания набатом бьют все громче и громче, сигнализируя о приближении неизвестной твари. Дом тот оказывается заколочен деревянными досками, но дверь его приоткрыта и заблокирована лишь несколькими, а оттого и проникнуть внутрь не составляет большого труда. Света в помещении нет совсем, но стоит Шастуну втянуться внутрь – Арсений с силой толкает увесистую дверь и запирает их внутри здания. По-хорошему им бы вход забаррикадировать, но это не сделает никакой погоды – если тварь их найдёт, у них не будет ни единого шанса на спасение. В комнате звучит только громкое сбивчивое дыхание – одышка за весь марафон возвращается в тройном размере. Арсений продолжает Шастуна держать за руку, и та хоть и липкая, грязная и совсем уже мокрая, не кажется ему такой противной. А Антон пока не против, потому что не тащил бы его Попов – он бы остался еще там на дне. Скорее всего, навсегда. Воздуха в доме ожидаемо не очень много, а потому им бы приоткрыть дверь или окно, да только это может выдать их присутствие для преследователя. Уже в катакомбах Арсений успел разбросать кости в разные стороны – те, что были у дорог или прямо на них. Он их кидал беспорядочно как можно дальше, чтобы хоть как-то попытаться сбить следы. Сейчас это уже не кажется ему хорошей идеей, но он не может знать, на что та тварь ориентируется – на звуки, запахи или зрение. А может ей доступны другие способы осязания мира, и тогда уже сама идея пряток была плохой. Но если Арсений ещё может пробежаться немного в поисках выхода, то Шастун по одной только обмякшей руке был заметно истощен бегом. – Антон, – только шепчет Попов. Он ступает пару шагов аккуратно, но рук не разнимает. Он вообще сам не понял, когда они вновь стали называть друг друга по именам, как когда-то давно на первом курсе. Когда еще не пытались уничтожить друг друга взглядами при встрече. Возможно, в земле чудес не было места ненависти и вражде между ними. – Да, – хриплое выдает Шастун. Голос его с легкими как будто растерялись по дороге, поэтому он не удивлён тому, что не может говорить нормально. Ну может оно и к лучшему – никогда он больше не хочет слышать, как монстр его передразнивает. В моменте он вообще успел помолиться всем богам своего мира – поклялся, что уйдет в монастырь и перестанет говорить навсегда. – Давай осмотрим дом, – он чувствует, что Шастун согнулся пополам и оперся на колени, но руку из захвата чужой не вытаскивает. Краем сознания Попов вспоминает, что Антон достаточно тактильный человек, и, может, ему так проще переносить ужасы бытия. Сам Арсений чувствует, что если он отпустит руку чужую, то рискует остаться в одиночестве – Вселенная или сама судьба их раскидает. Они осматривают помещение, насколько позволяет осязание и зрение, обнаруживают богатый интерьер и типичное убранство европейского дома. Предположительно английского, ведь зала у Хайда была обставлена примерно так же. А тот всегда говорил, что он новый англичанин, и традиции предков будет чтить до конца. И находят также подозрительную серую кучу пыли под столом, сильно напоминающую прах. Рядом с ней лежат лохмотья ткани, частично сохранившиеся, а также перчатка, на которой что-то выгравировано. Вероятно, герб семейства, либо принадлежность к какому-то культу. Потому что все эти катакомбы явно были построены сумасшедшими людьми или монстрами, выращивающими людей и других животных для жертвоприношений – алтарей по дороге было достаточно. И не дай бог им обнаружить что-то ещё. Но у Лавкрафта есть минимум один рассказ про каннибала. Не удивится Арсений, если существует и другой с целым семейством, поедающим людей от поколения к поколению и приносящих их в жертву безумным богам. Тварь снаружи проносится абсолютной тьмой, и тот тусклый просвет, что пробивался сквозь слабо заколоченное окно, оказался перекрыт и погрузил комнату в абсолютную тьму, принесшую с собой всеобъемлющий ужас. Ужас рыщет совсем рядом, и они слышат, как кости, доски, камни и сама земля снаружи дома трещат. Антон руку Арсения все это время не отпускает, а когда они прячутся под столом, измазавшись в предположительном прахе, он и вовсе прижимается к Арсению совершенно машинально. Вжимаясь боком в тело Арсения, он кладет голову на его плечо и крепко зажмуривается, пока в ушах проносится топот и звуки, похожие на неземные. Он весь такой тонкий и длинный сворачивается чуть ли не клубком, забираясь на Арсения целиком, и пытается с ним слиться, в чужом теле раствориться, лишь бы избежать страшной участи встречи с этим существом. Тварь снаружи пищит, скрежещет, гремит и плещется и сама себе эхом же отражает свои же звуки, превращая их в ужасающий шум, который резонансом разносится по всей округе. И весь дом ходит ходуном от топота этой твари, вся утварь дрожит, и что-то с полок бьется о пол, но тварь этого не замечает, а они стараются не издавать ни одного лишнего звука. Пальцы цепкие вместе с ногтями впиваются в бока Попова, словно он – спасительный круг, и Арсений чувствует все прикосновения, но сам руками обвивает спину Шастуна и словно из мести сжимает ее в кольцевом захвате со всей силы. А еще чувствует, что если не прижмется хоть к кому-то, то собственный крик вырвется наружу, и тогда не будет ни малейшего шанса на выживание. Антон боится дышать лишний раз, даже тогда, когда ужасающее дребезжание и дрожание самой земли доносятся уже издалека. Он пытается забыть звуки самой смерти, что отпечатались навсегда прямо в мозгу, и слышит только доносящееся совсем рядом бешеное сердцебиение Попова. Постепенно то становится все ближе и ближе, и Антон только спустя время обнаруживает себя прижимающимся ухом к чужой груди. Руки его продолжают сжиматься рефлекторно, как и мелкая дрожь, прошибающая откуда-то изнутри. И унимается он только спустя время, когда в разуме остается не какофония разрушения, а звук сердцебиения – постепенно замедляющегося в темпе. Разум и душа его настолько испуганы, что у него нет возможности думать о чем-то ещё, поэтому лишь успокаивающий звук прямо под ухом помогает вернуть рассудок и сознание, что его чуть не покинули. У Арсения в ушах же сначала все звенит, и звенело оно в момент, когда тварь была совсем рядом. Глаза свои он зажмурил, а губы вжал внутрь, прикусив их больно зубами с внутренней стороны – лишь бы не дать вырваться ни одному писку. Никогда ранее не замечал он за собой желания крика в моменты страха, но возможно в прошлой жизни он никогда и не сталкивался с настоящим ужасом. Как может не кричать Шастун – загадка. Попов на пробу разжимает захват и чувствует такие же напряженные шастуновские мышцы спины под пальцами. Тот напряг каждый мускул, и почему-то совершенно рефлекторно Арсений гладит его по спине, как бы пытаясь расслабить мышечный рельеф. И это действительно работает – напряженное дыхание сдавленной диафрагмы Антона стало похоже на нормальное.       – Я больше не могу, – жалобно скулит откуда-то снизу Шастун, и к Арсению только в этот момент возвращается разум, кажется. Он хочет спихнуть Антона с себя, но скоблящая тоска вперемешку с жалостью не дают ему пошевелиться. Наоборот, руки сами обвивают еще сильнее и прижимают ближе. Шастун при этом обмякает как безвольная кукла, и Попову кажется, будто у него в руках какой-то бедный котенок, а не двухметровый взрослый мужчина.        – Оно ушло, – к Арсению возвращается дар речи. И наверное не стоит его тратить на препирательства или ругань. Буквально несколько минут назад перед глазами пронеслась вся жизнь, и Попов вспомнил свои ранние детские годы, когда он был так же напуган и искал защиты, но никто ему помочь не мог – только он сам. И отец тогда с ремнем в руках и железным оглушительным голосом представлялся тем же монстром, и Арсений был уверен, что умрет от родительской руки – вот так, в юности, из-за глупого детского проступка. А сейчас эта смерть была вновь так же близко – за стенкой. И она была намного страшнее и реальнее – так Арсению кажется теперь. А маленький мальчик с голубыми глазами преследовал его во снах, и кажется пытался о чем-то напомнить. О чем-то, о чем Арсений когда-то поклялся не забывать – ни тогда, когда вырастет, ни тем более в юности. И потому Арсений продолжает держать в руках Шастуна, неожиданно покорного и спокойного. – Давай больше не будем ругаться и спорить, – почему-то внезапно предлагает Антон. Он мычит это куда-то вбок, но Арсений все слышит. Шастун все еще слушает чужое сердцебиение – ставшее совсем размеренным и ровным. Этот звук – последняя нить ускользающей связи с реальностью. Она – его спасение. – Давай, – соглашается тихо Арсений. Совершенно случайно у него вырывается, – Обещаешь? – Обещаю.