Русская рулетка

– Позвольте, господин Арсений. Сэр Антон оказался на редкость удивительным человеком. Стоило ему начать говорить, как самая разношерстная толпа вокруг оживилась. Нам удалось послушать столько житейских историй и в таких деталях, что даже трудно вообразить! – восклицает хозяин особняка. Арсений, конечно, не так сильно удивляется, но слушает с должным вниманием. Он учтиво уточнял детали этих самых историй и искренне интересовался, какая же трудность случилась в жизни кузнеца с северо-восточной улицы Бостона. Антон с хозяином чуть ли не наперебой делились новыми знаниями с прошедшей вылазки в город, и Попов пытался запомнить каждое слово, что улавливал. Чудное ощущение он испытывал, когда сначала слышал архаичную, чуть перестроенную под знакомую старую русскую речь, и совершенно новую, современную лексику. Вылазки Антона с хозяином в город стали постоянными с каких-то пор. Джеффри Хайд оказался крайне приятным человеком. Да, странным, но они оба с Антоном нашли с ним общий язык, и достаточно быстро. Арсению в нем нравились образованность и широкий кругозор, их беседы могли начинаться с обычного обсуждения погоды, а закончиться горячими обсуждениями мировых новостей. Выяснилось, что они находятся не в 20 веке, а на рубеже 17-18 веков. Как так получилось, Арсений не совсем понимает. Как и не понимает, в каком конкретно рассказе они находятся. Некоторые рассказы Лавкрафта на его подкорке отложились с первого прочтения. Другие он перечитывал спустя время, но они все равно не запоминались. И этот – один из таких. Арсений не помнит, чтобы Лавкрафт сильно выделял имя главных героев рассказов. Но по его знаниям о соулмейтах, они должны были собой заменить главных героев книг. Буквально стереть их из истории существования мира. Джеффри Хайд же абсолютно точно был живым и вполне существующим человеком. У него были чудные привычки, свои собственные слова паразиты, а еще какая-то особенная доброта, которая распространялась на всех вокруг. И именно он смог стать объединяющим звеном для них с Шастуном. Потому что кроме этих посиделок с хозяином, они вдвоём не общались. Даже на отвлеченные темы, даже о погоде. Даже о скуке, главной спутнице ленивых будней в внезапно спокойной жизни.

***

Арсений проснулся в пышной постели с больной головой. Он не помнил, где он и что произошло. Голова трещала так нещадно, что первые попытки подъема увенчались провалом. Головокружение обильно приправлялось тупой болью, как будто кто-то его ударил по голове. Он бы не удивился, если бы это была правда. Ужасные боли прошли, когда он выспался, кажется, на всю жизнь вперёд. Его сразу же испугала прислуга, находящаяся в этот момент в комнате. Зато он узнал, что без труда способен общаться со здешними людьми. Пусть говорят они явно на разных языках, но понимают друг друга. Перевод происходит при восприятии на слух, скорее всего. Арсений восстанавливался на уливление медленно. По ощущениям он как будто умудрился заболеть, но в какой из моментов, он не понял. Был ли тот обморок признаком истощения или очередной выходкой Вселенной, усиленно пытающейся свести их с Шастуном – непонятно. С хозяином Арсений познакомился в первый же день, и сразу же горячо поблагодарил за помощь и предоставление убежища. На что хозяин добродушно сказал, что он лишь рад помочь дорогим гостям, и что они могут оставаться, сколько пожелают, ничего не требуя взамен. Это как минимум настораживало. А вот с Шастуном они пересекались так мало, как могли. Тот заходил проведать его один раз после пробуждения, а потом его состоянием интересовались только хозяин особняка, да прислуга иногда. Ну и Арсений сам не очень интересовался судьбой своего спутника. Когда он все-таки встал на ноги после мучительной болезни, то изучил особняк, в котором они находятся. С позволения хозяина он обошёл все коридоры, комнаты и дворы. Он даже думал зайти в подвал, мало ли что может быть там. Но решил не рисковать и одному туда не спускаться. Зато Арсений нашёл великолепную огромную библиотеку, полную старинных книг на разных языках. Сэр Хайд лично показал свои любимые книги, и Арсений понял, что, к сожалению, дар понимания к чтению не относится. Как и к письму, что он понял позже, когда попросил у прислуги письменные принадлежности. Чернокожий парнишка ничуть не удивился и достал бумагу с пером и чернилами из ближайшего шкафа. Как будто это первая необходимая вещь в гостевой комнате. Так Арсений начал учиться писать пером с чернилами. Позднее он заметил, что его письма явно кто-то таскает по ночам. И конечно, это была прислуга. На пристрастные допросы, они спокойно отвечали, что это приказ хозяина особняка. Зачем ему понадобились заметки Арсения, он не понял. Но начал их усиленно прятать под кроватью и в шкафах. В разговоре с хозяином на эту тему, он сказал, что хотел бы знать образы будущего, которые Арсений, наверняка, описывает в своих письмах. Но русский язык ему, к сожалению, не знаком. Поймав Жана, главного дворецкого, Попов расспрашивает его, почему Джеффри Хайд так одержим будущим. Он только сказал, что у молодого хозяина с детства есть странные особенности, и тот одержим то одной, то другой идеей. Так Арсений сделал вывод, что у хозяина явно была склонность к гиперфиксациям. Ну или как минимум жесточайшая тревожность. Спал Попов плохо, ему постоянно мерещилось, что в его комнате кто-то есть. Липкое ощущение чужого присутствия буквально окутывало кожу вместе с мурашками. Из-за этого он чуть ли не в паранойе пытался запирать на ночь сначала дверь, а потом уже и окна. И каждый раз уверять себя, что это лишь меры безопасности, а не беды с башкой. В другой стороне особняка в такой же гостевой комнате, Шастун мучался практически также. Даже удивительно, насколько идентично он дошёл до идеи подпирания двери и окон на ночь. Однажды ночью он вообще подумал о том, чтобы сбежать из этого особняка и этого города вообще. Антон скрупулезно продумывал свой план побега до мельчайших деталей, ни сколько не волнуясь о будущем после. Но наступило утро, и его идеи размыло сонным маревом. А Попова он продолжал все также усиленно избегать. Благо, особняк был достаточно большой, чтобы это удавалось. К тому же, с каких-то пор Арсений стал обитать только в двух местах особняка: библиотеке и своей комнате. Антон все разузнал, пока общался с прислугой. И о хозяине особняка узнал кучу интересных историй, и о всех передвижениях Арсения, и даже о его письмах. Особняк вообще живёт своей удивительной жизнью. И даже хозяин, казалось бы, его самая главная часть – один из маленьких винтиков. Джеффри Хайд по нему перемещается тенью, да так, что даже Антону его тяжело найти. А Шастун действительно с головой окунается в эту новую жизнь, которую он никогда бы не смог познать. И разговоры с каждым работником для него стали сильной отдушиной от одиночества и липкого страха, следующего по пятам. Потому что днем это величественное и загадочное место выглядит приветливым. По ночам же особняк превращался в огромный могильный склеп, куда мрачнее того, в котором они проснулись. А вот Арсений пытался вытеснить ужас книгами. День за днем он оттачивал старый английский, чертыхаясь сквозь зубы, заучивал новые слова, выискивал их в огромных словарях. Когда же сдавался, и слово или предложение оказывались слишком заковыристыми – спрашивал у хозяина напрямую. А сэр Хайд, в лучших традициях художественных произведений, был грамотным и начитанным человеком, несмотря на флёр безумия. Он вообще был максимально странной и противоречивой персоной. Но общался хорошо со всеми. И с ним, и с Антоном, и с прислугой. Те относились к нему с тихим трепетом, но уважением. Так как тот им достаточно много позволял. Да ещё и платил какие-никакие деньги! А ведь в это время процветали рабовладельческие настроения, о чем Арсений упорно вычитывал в газетах. Днем особняк в библиотеке застывал в своем самом лучшем виде. Она была не ветхая и готически мрачная, как архитектура здания. Нет, наоборот, она была достаточно светлой и просторной, а книжные полки не нависали над головой. Даже старая мебель в лице мягкого маленького дивана с большим деревянным столом придавали ей только шарм очарования. И именно здесь Арсений ощущал жизнь, а не существование и страх в постоянной борьбе за выживание. Возможно, такая светлая уютная библиотека, где он может запираться и читать книги – его большая мечта. Такая же естественная, как и жизнь на сцене, бурлящая своим шумом, блеском и кучей новых лиц. Арсений же весь соткан из противоречий. Но именно здесь, когда он отвлекался и пытался с упоением насладиться спокойствием, к нему подкрадывались не только тревога о будущем, но и тоска по дому. Сейчас, когда опасность не поджидает их на каждом углу. Когда банально есть еда и крыша над головой, возвращается острое понимание того, что осталось где-то там, позади. Волнуются ли родители за него? Подали ли на него в розыск? Антон? Не Шастун, конечно. Виноградов. Его сосед по комнате, а по совместительству... Возлюбленный? Шальная мысль бьёт больно по грудной клетке, рассекает ее и достает сердце, бьющееся со страшной силой. Арсений почти видит свою боль – так сильно она ощущается. Быстро растекается по всему телу, падая куда-то вниз, и доползает до мозга. Она пускает свои корни, и ростки-мысли подпитываются ею ужасающе. Они порождают сомнения, они говорят все слова, показывают все картинки не случившегося будущего и выжженного прошлого. И друзья... Его дорогие друзья. От одной мысли за них сердце расширяет кровеносные сосуды, увеличиваясь в объеме, и резко сжимается обратно, выбивая сдавленный воздух из груди и зависть из тела. Оставляет только погоревшие колоски светлой и теплой любви, омраченной тоской и неизвестностью. Дружба для Арсения всегда была чем-то очень важным. Чем-то таким ценным, что терять ни за что нельзя. Он только благодаря ей и дожил до сегодняшних дней таким человеком. Он искренне скучает по друзьям больше, чем по кому-либо ещё, наверное. Поэтому он в порыве грусти и пишет письма иногда Сереже, лучшему другу. А ещё Ане, своей лучшей подруге. А ещё своим двум друзьям детства, Саше и Диме. Вот они, БТС, слева направо, как говорится. Арсений улыбается своей мысли криво, и решает размяться. И как обычно заесть стресс. Да, это дурная привычка, но другого быстрого способа справляться с этим у Попова нет. Он покидает библиотеку тихонечко, как мышь, и крадется до кухни. Расположение комнат и помещений Арсений запомнил уже давно. Особенно относительно библиотеки. Хоть и частенько они прям в ней вместе с хозяином обедали. Сам Арсений предпочитает питаться обособленно на кухне – там же, где прислуга. Потому что помпезный огромный обеденный зал не приспособлен для принятия пищи в нем в одиночестве. Сам Джеффри Хайд, кажется, думает также. Кухня тоже довольно просторная, но выглядит куда уютнее. В ней обычно всегда кто-то есть, и по одному силуэту Арсений понимает, кто это. И даже как-то удивляется, потому что Шастуна он видит, кажется, впервые за неделю. Хоть понятие времени в этом месте относительное. Даже более относительное, чем есть на самом деле, по теории Эйнштейна. Антон же беззаботно разворачивается, нахватав в руки свежих булочек на весь день, и так пугается Арсения, что вскрикивает и дёргается. Как результат, они вдвоем собирали булки с пола. В абсолютной чертовой тишине. – Ты что... Собираешься их есть? – Арсений бросает брезгливо, когда Шастун все так же хватает их руками и под локти. – Ну да, а в чем проблема? – Антон спрашивает абсолютно искренне. Он вообще забыл, что можно быть брезгливым к пище, после общажной жизни в натуральном свинарнике. Натуральном, потому что с его друганами, конечно. – Да... Ну ничего, наверное, да, – Арсений путается в словах. Почему-то с Шастуном разговаривать неловко. На языке ворочаются невысказанные слова, который Арсений сформировал, но никак не мог высказать. Шастун в это время как-то крайне неловко обходит Попова по дуге. Арсений за этим наблюдает со странным подозрением на лице. – Шастун.., – он отпускает себя буквально на секунду, и у него вырывается. Какие бы у них не были взаимоотношения до, они сейчас друг для друга единственные люди из той настоящей жизни. Арсений плюет на все и решает импровизировать. Сказал "А" – говори "Б". Главное, чтобы не вышло в итоге: "А б в г д, нахуй ты пошёл". Да, там так и было. Все по Фрейду. – Че? – как-то слишком резко отвечает Антон. Он пугается, а второй реакцией после "беги" у него является "бей". У Попова же явно в первую очередь "бей". – Хуй через плечо, – Арсений почему-то мгновенно раздражается. Все-таки общаться с Шастуном дольше пары секунд нормально невозможно. И неважно, что в этом случае инициатором был сам Попов. – Если это все, я пошёл, – Шастун отвечает грубо. А хули нет? У него настроения нет шуточки с Поповым шутить. И никогда не появится – у того слишком отстойное чувство юмора. Антон в этом убедился ещё на первом курсе. – Нет, стой! Я... Извиниться хотел. Ну в смысле. Нет, тьфу. Спасибо, – настоящим образом языкается заплетык. Так бы, наверное, пошутил Сережа, увидев Арса таким. Горечь обжигает глаза. – А-эм... Да не за что, – Антон не очень понимает, за что сам Попов решил его поблагодарить. Но лучше дольше пары секунд не думать, что происходит в чужой голове – это все равно результатов не принесёт. Да и попутно можно сойти с ума. Вдруг ещё и гейство все-таки заразно. Антон ретируется поспешно, а Арсений вопреки обычному чувствует сильнейшее опустошение. Не так он себе представлял свою благодарность. Или хоть какой-то конструктивный разговор с Шастуном, на который он настолько надеялся, что даже в какой-то момент сам уверился в нем. Вот только никто и ничто не обязано соответствовать его ожиданиям. И ни взрыва ссоры, ни тёплого или хотя бы нейтрального полноценного диалога не происходит. Вот так – скомканно и неполноценно. Прямо как сам Арсений. Да и наверняка, Антон сам не понял, за что его поблагодарили, и была ли эта благодарность искренной. Арсений и сам не до конца понимает. Мутная поволока все еще затмевает любые воспоминания с того дня. Даже те самые возвращения назад ощущаются смутно. Так, будто это не с ним вовсе происходило. Как и поход в египетской пирамиде, как и побег от рыбочеловека по черной жиже. Все это делал не он – его злой двойник. Таким ощущается то, каким становится Арсений рядом с Шастуном. Со своим соулмейтом.

То ли - Ламбапикт

Арсений не стал бы даже для приличия врать, что не представлял себе приключения с соулмейтом. “Я от тебя не спрячусь, ты глубоко во мне”. Это вообще было одной большой одержимостью его жизни, начиная с среднего подросткового возраста. “Кажется, накосячил. Маленький глупый мальчик”. Пубертат у него проходил достаточно странно, потому что исследованием своего тела он занимался всегда, и с детства знал, откуда на самом деле берутся дети. Но он как-то успел перебеситься на эту тему, и когда все вокруг волновались об этом, Попов был в своей романтической фазе. Он вообще сам по себе натура романтичная и драматичная. Делать все или ничего, как в фильмах. Отыгрывать лучшие роли – лучшего сына для родителей, лучшего парня среди остальных, лучшего студента. Хотя в последних классах родители свою железную хватку чуть расслабили, что и позволило вырваться ему от родителей. На самом деле, Арсений – тот еще неудачник. Он в этом уверен, и он это знает, но продолжает тщательно скрывать ото всех. Но не от самого себя. “Но не смог”. От себя вообще невозможно скрыть чувство разверзшейся бездны под ногами. Он падает в нее так быстро, что даже не успевает подумать о своем спасении. А подумать стоило, позаботиться о себе, заверить себя, что это не его мечта разбилась вдребезги наяву. Образ счастья рассыпался прахом. Быть актёром и сиять на сцене, а в старости спокойно доживать свои тихие деньки в уютном домике за книгами и с самым любимым и родным человеком на свете – своим соулмейтом. Жизнь не сказка, но Арсений карточный домик упорно продолжал строить. Даже когда поступил не туда, куда хотел сам, когда переехал не в тот город, в который был влюблен. Зато ему повезло попасть в такой ВУЗ, где творчество реализовывалось на достаточном уровне. И там талант Арсения признавали, и он его развивал. И вот вроде появился крохотный кусочек надежды, но жизнь должна была его отобрать. Ты не встретишь идеального партнера и любимого человека, потому что ты уже его знаешь. И это тот человек, которого ты почти ненавидишь. Ты не станешь актёром и не будешь играть на сцене, потому что не вернёшься домой. Ты даже не сможешь увидеть дорогих тебе людей, потому что ты заперт здесь навсегда. Потому что Шастун отказывается строить конструктивный диалог. Потому что ты не можешь нормально извиниться и поблагодарить. Потому что он тебя тоже ненавидит. Надежда – хрупкий свет, что брезжит где-то на горизонте. Горизонт Арсения темный и беспросветный. Где-то там чернеющее небо сливается с такой же землёй, и тучи буквально обрушиваются на него. Иногда его греет обманчивое тепло, и он пытается ловить его крупицы. Солнечные зайчики игриво скачут, и Арсений прыгает за ними, словно зависимый от них. Но он их никогда не поймает, и они исчезают так же внезапно, как появляются. Они – мираж, оазис в пустыне. “Сном все оправдать”. На языке возникает отвратительно горько-кислый привкус, и Арсению срочно нужно вдохнуть свежий воздух. Он бежит на улицу, не различая ничего вокруг. Голос разума держит все тело в тисках, не позволяя хоть на секунду что-то проанализировать. Красный цвет входной двери мелькает перед глазами смазанным пятном. Попов ее в истерике толкает и буквально вываливается наружу. И только подняв голову и нелепо проморгавшись несколько раз, он понимает, что выходить не стоило. Во дворе не видно ничего, и молочная дымка закрывает взор. Туман шелками стелется вокруг. Небо ему вторит, и даже земля, привычно коричневая, покрывается серым налетом. Арсений эту погоду ненавидит. Он сливается с ней, стоит ему коснуться тумана, ступить в него. Его очертания теперь – часть тумана, такие же размытые и нечеткие. И как и все вокруг, он теряется, притупляется. Пленка тумана образуется плотная вокруг тела, он вместе с воздухом – промозглым и горьким, проникает внутрь. И туман становится частичкой внутренностей, медленно стремясь заполонить всего его. Мысли, копошащиеся внутри, тоже оплетаются липким серым слоем. Они ещё до выхода стремились сюда, слиться с тем, что их породило. Они его тянули на улицу, слиться со своим естеством, но чувства внутри, абстрактные фигуры разной формы, упорно сопротивлялись. Не хотят сливаться, мимикрировать, исчезать. Вспышками искрят где-то внутри, сопротивляясь противной поволоке. Но она их обманывает. В голове рождаются воспоминания, не самые приятные. Серая масса откопала их где-то на задворках черепной коробки и вытащила на обозрение. Все то, что усиленно пряталось много лет. Они только и ждали того, чтобы выйти на первый план. Эти картинки, эти слова, эти образы расплываются в тумане внутри и снаружи, смешиваются с ним. И чувства, раньше такие разношерстные, тоже сливаются. В ужасный, приевшийся серый. “Вокруг то ли все рушится, то ли я сам. Внутри ничего не могу построить То ли я раб твой без воли То ли почти свободен”. “То ли почти свободен. То ли почти свободен…”