Echoes of Destiny

Луна была в его власти. Не та, что серебрила зубчатые стены Цитадели и путалась в ветвях древних, скрюченных сосен внизу, в ущелье. Другая. Та, что не имела отражения в обсидиановом полу его покоев и не отбрасывала теней. Небесное тело, чей свет был не сиянием, а холодным шифром, который он один во всем мире умел прочесть. Он стоял у высокого окна-бойницы, прорубленного в толще скалы. Спиной к огромному, пустому залу Цитадели, его силуэт казался вырезанным из самой первозданной тьмы. Когда он заговорил, его голос прозвучал ровно и пугающе. — Прошло тысяча сто восемьдесят восемь лунных фаз. Позади него, у самого порога, не осмеливаясь ступить на священные плиты пола, застыл человек. Глубокий шрам тянулся через всё его лицо - от левого виска до подбородка. На его плече, вцепившись когтями в грубый кожаный доспех, сидел ворон. Птица была неподвижна, как каменное изваяние. Человек со шрамом склонил голову, прижимая руку к груди. — Владыка, — голос его был тихим, как шелест ветра, бьющегося о стены крепости. — Вы полагаете… наследники уже избраны? Наступило долгое молчание. Такое глубокое, что слышно было, как ворон на плече едва заметно переступил лапами по грубой коже доспеха. Фигура у окна едва заметно кивнула. Движение было коротким, почти механическим в своей идеальности. — Собери генералов, — приказал он, всё так же не отрывая взгляда от своей невидимой луны. — Найди их. Всех семерых. И сотри с лица земли. Ворон на плече слуги встрепенулся, но не издал ни звука. — Сейчас они слабы, — продолжил ледяной голос. — Искра только коснулась их душ. Сила пробудилась, но не пустила корни, не обрела плоть. Змею давят в яйце, прежде чем она научится кусать. Иди. Человек со шрамом склонился еще ниже, почти в безмолвном поклоне перед божеством. — Будет исполнено, Владыка. Шаги затихли во тьме длинного, эхо-зобущего перехода. Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь свистом ветра за стенами Цитадели. Фигура у окна осталась неподвижной. Тьма, сгустившаяся вокруг него, не была просто отсутствием света. Она была первородной, живой. Той, что существовала до первого костра и которую не в силах рассеять ни одно пламя в этом мире.

· · ─ ·✶· ─ · ·

Мир вокруг пропитался запахом рыбы. Впрочем, этот запах преследовал его так долго - с самого начало, когда телега тяжело тронулась с места, - что Чонвон перестал его замечать. Сначала вонь была невыносимой, едкой, заставляющей морщить нос. Потом она стала просто сильной. Затем, привычным фоном. А теперь он вдыхал этот густой, солёный аромат так же естественно, как горный воздух, словно запах чешуи и морской соли стал его собственной кожей. Телега мерно подпрыгивала на ухабах, и этот ритмичный скрип деревянных колёс действовал усыпляюще. Чонвон неспешно доел последний кусок жареной рыбы, которую Мунсо заботливо поджарил для него на недавней стоянке. Рыба уже остыла, но всё ещё была вкусной. Он тщательно вытер пальцы о потемневшую от дорожной пыли тряпку, сделал долгий глоток из фляги и удовлетворённо выдохнул. Вода была тёплой, с привкусом меди, но она приятно освежала пересохшее горло. Он потянулся, чувствуя, как затекли мышцы от долгой езды, и выудил из сумки блокнот. Внутри проснулось знакомое, зудящее желание. Руки соскучились по работе: по весу карандаша, по шершавой фактуре бумаги, по тому магическому моменту, когда голова становится абсолютно пустой, а линии сами, будто подчиняясь чужой воле, находят форму на листе. Чонвон открыл блокнот на чистой белой странице. Он занес руку, замер, готовый выплеснуть на лист что то глубокое, что то, что копилось внутри весь этот долгий путь... Он уставился в пустоту страницы. Кончик карандаша завис в миллиметре от бумаги. В голове, как назло, не было ни возвышенных пейзажей, ни сложных портретов. Там не было вообще ничего, кроме одного навязчивого, всепоглощающего образа. Рыба. Всюду была чёртова рыба. Она была в его желудке, в его носу, в тележке, в коробках, в воздухе и, кажется, даже в его мыслях. Он хотел нарисовать судьбу, а видел только чешую. Чонвон поднял тяжелый взгляд на плетеные корзины, выстроившиеся вдоль скрипучих стенок телеги. Мертвые рыбы, что он избрал сам, присыпанные крупной солью, казалось, смотрели прямо на него своими стеклянными, немигающими глазами. Он успел познакомиться с каждой за эти... сколько-то там времени. Тринадцать снов. Не то утренних, не то ночных - в щели между досками тележки свет всегда выглядел одинаково. — Вот тот, — негромко произнес тогда он, кивнув на самую крупную тушку слева. — Это Юдай. А рядом, поменьше - Ыйджу. Вон тот пучеглазый - это Чан. А та малявка в углу - Лей. Рыбы не ответили. Холодная чешуя не вздрогнула, жабры не затрепетали. Они никогда не отвечали, но Чонвону это и не требовалось. В этом бесконечном пути, под мерный стук колес, они были его единственными слушателями. Он снова опустил взгляд на свой блокнот в руках. На чистой странице теперь, вместо красивого пейзажа или любимых птиц, красовался старательно выведенный хвост... рыбы. — Тьфу ты! — Чонвон с досадой захлопнул блокнот и швырнул его на скомканное одеяло. Он откинул голову назад, прижавшись затылком к жесткой деревянной стенке телеги и зажмурился. Вибрация дороги отдавалась в костях. — Тааак... — произнес он вслух. В пустоте телеги собственный голос казался более убедительным. — Нужен план. Настоящий, взрослый план. Как никак, мне уже тридцать шесть сезонов! В ответ послышался только скрип несмазанной оси и далекий, приглушенный топот лошадиных копыт. — Деревня Соллим, — Чонвон загнул мизинец, начиная отсчет. — Пункт первый: найти её. Пункт второй: войти и не вызвать подозрений. Пункт третий: найти Хранителя. И, пожалуй, самое сложное, пункт четвертый: как то дать ему понять, что я не просто сумасшедший который явился из ниоткуда. Он открыл глаза и выразительно посмотрел на своих безмолвных друзей в корзинах. — И главный вопрос… Как мне найти деревню Соллим, если я в душе не чаю, где она находится? Он снова потянулся к блокноту. Пальцы привычно перелистнули страницу туда, где свинцовым карандашом были записаны имена. Хранитель Ли. Хранитель Нишимура. Хранитель Ким. Хранитель Шим. Хранитель Пак. Хранитель Пак. Хранитель Ян. Чонвон задумчиво постучал кончиком карандаша по бумаге, оставляя серые точки. — Ли - феникс. Нишимура - серпент. Ким - кицунэ. Шим - волк-оборотень. Один Пак - пегас, другой - грифон… — Он на секунду запнулся, и голос его стал тише. — И я... Ян - Дракон - уже вычеркнут из списка... Он поднял серьезный, почти испытующий взгляд на корзины. — Что думаете, господа присяжные? — спросил он у рыб. — Кого мне искать в этой лесной глуши? Ли? Нишимуру? А может, Ким? Рыбы хранили гордое молчание. — Предатели, — вздохнул Чонвон, но в его тоне не было злости, только усталость. Он снова уставился в список. Любой из шести мог оказаться в Соллиме. У него не было ни одной зацепки. Ни единого указателя. Только тот странный голос в снах который называл деревню и больше ничего. — Эй... — позвал Чонвон, обращаясь к пустоте между досками крыши. — Эй, Голос. Ты тут? Было бы очень кстати, если бы ты шепнул мне хотя бы одно имя. Всего одно. Я не жадный, честное слово. Тишина в ответ стала почти осязаемой. Даже ветер за стенами телеги, казалось, стих на мгновение. — Ну конечно... Всегда пожалуйста... Очень содержательно, — буркнул он, снова закрывая блокнот. За стеной послышался резкий и внезапный стук. Дерево отозвалось сухим, коротким звуком прямо над ухом, заставив Чонвона вздрогнуть. — Чонвон! — Голос Сонги пробился сквозь толстые доски, приглушённый и серьезный. — Будь наготове. Лес уже впереди. Скоро будем на месте. Чонвон рванулся вверх так порывисто, что с глухим стуком приложился макушкой о низкую крышу телеги. Звёзды на мгновение заплясали перед глазами. — Слышу! — крикнул он, шипя от боли и судорожно потирая ушибленное место. — Понял я! Началась лихорадочная суета. Пространство телеги, бывшее его домом последние тринадцать снов, внезапно стало тесным и чужим. Чонвон принялся за сборы: старое одеяло - скатать в тугой валик и запихнуть на дно сумки; книга со светившимся символом - он обернул мягкой тканью с особой осторожностью; карандаши, чей грифель пачкал пальцы; блокнот; кучки сухих трав, которые дал ему Со - их терпкий, горьковатый аромат на мгновение перебил вездесущую рыбу; сменная одежда, пахнущая дорожной пылью и домом, который остался где-то в другой жизни. Сумка, лишившись запасов еды, стала ощутимо легче. Стеклянные глаза Юдая и Ыйджу смотрели на него с немым укором. Он перевёл взгляд на сумку, потом снова на своих безмолвных спутников. — Лааадно... — прошептал он, вытягивая из соли две самые крепкие тушки. Он завернул их в чистую тряпку и осторожно пристроил поверх вещей. — По крайней мере, со скуки я точно не умру, — объяснил он оставшимся рыбам, затягивая ремни на сумке. — Кто знает, сколько времени мне придётся блуждать в этих зарослях... Будете напоминать мне о цивилизации. Телега внезапно дёрнулась. Колёса в последний раз жалобно скрипнули, провернулись в вязкой колее и замерли. Снаружи воцарилась тишина. Чонвон сглотнул. Путь окончен.

── ⋆⋅𖤓⋅⋆ ──

Тяжелая серая ткань полога откинулась, и Чонвон невольно зажмурился, вскидывая руку к лицу. Свет ударил его наотмашь. Плотный, раскаленный, он был совсем не таким, каким Чонвон привык его видеть. Он привык к серому. К туману что лежал над родным Хэмоком, столько, сколько он помнил себя. Туман был частью воздуха, частью самой жизни - он въедался в стены домов и в саму память людей. Чонвон осторожно спрыгнул с телеги, щурясь и моргая, и замер, забыв, как дышать. Над ним пылало Солнце. Самое настоящее золотое солнце - что он видел на одной из рисунков дедушкиной книги - без привычной грязной дымки, без влажной серой пелены, которая сезонами съедала все краски мира. Чонвон стоял, задрав голову кверху, пока из глаз не потекли невольные слезы - то ли от непривычной яркости, то ли от странного, колючего восторга в груди - намачивая тёмную ткань на левом глазу. Он не мог сдвинуться с места, боясь, что если отведет взгляд, это небо просто исчезнет и окажется очередным тринадцатым сном. Мунсо тихо подошел сзади. Его тяжелая, теплая ладонь опустилась Чонвону на плечо, возвращая его к реальности. — Удивительно, правда? — Мунсо негромко усмехнулся, и в его голосе слышалась добрая гордость. — Я сам не верил своим глазам, когда впервые покинул границы Хэмока. Думал, мир за пределами деревни - это просто легенды стариков. Чонвон едва заметно кивнул. Он всё еще жадно впитывал этот невозможный, без единого клочка хмурого марева, синий цвет над головой. Слов не находилось; они казались слишком мелкими для такого масштаба. Сонги обошел телегу с другой стороны. Он остановился рядом, скрестив руки на груди, и посмотрел туда же, куда и Чонвон. — Ну чтож, — произнес он буднично. — Приехали. Добро пожаловать в Лес Соллим. Чонвон медленно, словно во сне, обернулся. И увидел Лес. Деревья были настолько высокими, что Чонвон машинально запрокинул голову, пытаясь отыскать их вершины, но кроны терялись где то в недосягаемой вышине, растворяясь в переплетении изумрудной листвы и пронзительной синевы неба. Стволы-исполины, темные и влажные, у основания заросшие густым, изумрудным мхом, стояли плотно, плечом к плечу, уходя в бесконечную глубь до самого горизонта. Этот лес занимал всё пространство, вытесняя собой мир. Рот у Чонвона открылся сам собой. Ощущение собственной ничтожности перед этим величием накрыло его с головой. — М-мне… — голос его сорвался, и он кашлянул, пробуя снова. — Мне нужно найти деревню… там…? Внутри этого… всего? — Он неуверенно указал пальцем на стену деревьев, которая, казалось, не имела конца. Сонги тяжело выдохнул, поправляя ремень на плече. В его взгляде промелькнула тень тревоги, которую он до этого старательно скрывал. — Мы предупреждали, парень, — сказал он без тени упрека, почти сочувственно. — Я в этих краях бывал, но внутри… Лес слишком огромен, в нем легко исчезнуть и никогда не вернуться. Может всё таки с нами до Юнмёна? Чонвон отрицательно покачал головой. — Мне нужно в Соллим, — произнес он, и на этот раз голос прозвучал тверже. — Эстрель поможет мне. Сонги и Мунсо переглянулись, и приняли решение не спорить. Мунсо первым подошёл обняться. — Возвращайся героем, Чонвони, — шепнул он, похлопав его по спине. — Или хотя бы живым, — добавил Сонги, отстраняясь, обняв его вторым. В его суровых глазах промелькнуло нечто похожее на печальную улыбку. — Живым ты нам нравишься больше. Телега скрипнула, трогаясь с места. Чонвон застыл на обочине, глядя, как она медленно уезжает по пыльной, залитой солнцем дороге. Колеса вращались, поднимая легкое облако пыли, пока повозка не завернула за скалистый поворот и не исчезла окончательно, забрав с собой последний звук привычного мира. Тишина. Больше не было скрипа осей, не было привычного запаха рыб. Остался только он, его сумка с двумя солеными рыбами и Лес, который, казалось, сделал глубокий вдох, приглашая его войти.

── ⋆⋅𖠰⋅⋆ ──

Телега тяжело перевалила через каменистый выступ, и фигура юноши, застывшая у кромки леса, окончательно исчезла из виду. Мунсо еще какое то время оглядывался, вглядываясь в пыльное марево дороги, пока окончательно не отвернулся, тяжело вздохнув. Сонги правил молча. Его руки, привыкшие к грубым кожаным вожжам, сжимали их чуть крепче, чем обычно. — Ты думаешь, он справится? — не выдержал Мунсо. Голос его, обычно бодрый и шутливый, сейчас звучал глухо, с надрывом. — Он же совсем мальчишка… А Соллим… ты сам знаешь, этот лес не прощает растерянности. Сонги не ответил сразу. Он смотрел вперед, туда, где дорога лентой уходила к процветающему Юнмёну, прочь от древних тайн. — Мальчишка… — наконец эхом отозвался он. — Но мальчишка с именем, которое заставляет камни вибрировать. Дед не отправил бы его на верную смерть, Мунсо. Старик Ян слишком многим пожертвовал, чтобы его последний наследник просто сгинул в чаще. — Но семь… — Мунсо понизил голос до шепота, словно боясь, что ветер разнесет его слова. — Если пророчество верно, за ним уже наверняка охотятся… Хватит ли у него сил просто дойти до деревни, не говоря уже о том, чтобы… — Нам остается только одно, друг мой, — Сонги резко дернул вожжи, понукая лошадей. — Довериться. И ждать. Наше дело было доставить его к порогу. Дальше начинается история, в которой нам, простым торговцам, нет места. Он помолчал, глядя на то, как солнце золотит верхушки деревьев. — Если он Наследник, то лес его примет. А если нет… значит, мир действительно погрузится в ту долгую ночь, о которой предупреждал старик. Мунсо ничего не ответил. Он просто уставился на пыльный путь, и впервые за много лет ему стало по-настоящему холодно под палящим солнцем.

── ⋆⋅𖠰⋅⋆ ──

Чонвон стоял на самой кромке дороги, там, где выжженная солнцем пыль встречалась с мягким, влажным мхом, устилавшим вход в лес. Солнечные лучи, ещё мгновение назад согревавшие его спину, теперь казались предательски далёкими. Впереди, всего в шаге от него, начиналась плотная, колышущаяся стена изумрудного полумрака. Он сглотнул. Горло пересохло, а сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Пальцы Чонвона судорожно сжались на ремне походной сумки. Грубая кожа больно впилась в ладонь, но этот дискомфорт был единственным, что удерживало его в реальности. Вся его прошлая жизнь, все его страхи и надежды теперь умещались в этой сумке, и он сжимал её так, словно это был его единственный спасательный круг в океане неизвестности. — Ну давай, Ян Чонвон... — прошептал он, и собственный голос прозвучал чужо и неестественно тонко в этой монументальной тишине. — Тебя избрал сам Эстрель, а Драконы уж точно не боятся деревьев! Он сделал глубокий, дрожащий вдох, зажмурился на мгновение, вызывая в памяти образ Эстреля, и шагнул вперед. Переход был мгновенным и ошеломляющим. Как только его нога опустилась на мягкий мох, жар солнца исчез, сменившись резкой, пронзительной прохладой. Свет померк, отфильтрованный тысячами слоёв листвы вверху. Мир вокруг него окрасился в глубокие, насыщенные тона: от ядовито-зелёного до иссиня-чёрного в провалах между стволами. Чонвон открыл глаз и замер. Воздух здесь был другим. Тяжёлым, густым, пахнущим сырой землёй, старым деревом и какими-то незнакомыми, дурманящими травами. Запах рыбы из сумки, казалось, моментально растворился, поглощённый этим мощным, первобытным ароматом. Стволы-исполины, которые снаружи казались просто высокими, теперь, изнутри, выглядели как колонны бесконечного, живого храма. Они стояли так плотно, что Чонвон чувствовал себя муравьём, затерянным в гигантском лабиринте. Здесь, внутри, лес Соллим оказался совсем не таким, как снаружи. Яркое солнце, поразившее его на дороге, не могло пробиться сквозь плотный купол крон. Свет был задушенным, мертвенным. Он не освещал путь, а лишь подчеркивал густоту теней, угнездившихся между исполинскими стволами. Первые шаги по Соллиму были странными. Чонвон ожидал рева зверей или хлопанья крыльев испуганных птиц, но лес встретил его абсолютным, вакуумным безмолвием. Стоило ему отойти от дороги на пару десятков метров, как звук уходящей телеги отрезало, словно захлопнулась тяжелая каменная дверь. Здесь не пели птицы. Не стрекотали насекомые. Даже ветер, который снаружи трепал полы его дорожной куртки, здесь запутался в исполинских кронах высоко наверху и затих. Остался только он. И его казавшиеся громкие шаги. Хлюп. Скрип. Вдох. Грязь чавкала под сапогами, налипая тяжелыми комами. Чонвон шел, спотыкаясь о торчащие корни, которые в густом, зеленоватом полумраке казались притаившимися змеями. Каждый звук, который издавал Чонвон, казался в этой тишине святотатством. Хруст сухой ветки под ногами прозвучал как раскат грома. Всплеск грязной жижи, когда он неосторожно ступил в скрытую подо мхом яму, отозвался эхом где-то в глубине чащи. Чонвон замер, затаив дыхание, и ему показалось, что тысячи невидимых глаз - из дупел, из-за искривленных стволов, из под папоротников - разом сфокусировались на нем. Чонвон медленно побрел вперед, стараясь обходить особо темные участки. Грязь здесь была особенно черной и жирной, пахнущей прелыми листьями и чем-то металлическим, похожим на кровь. Она липла к подошвам, делая каждый шаг тяжелым, вытягивая силы. Он осматривался, и от увиденного по коже пробегал мороз. Деревья здесь не были похожи на те, что росли в Хэмоке. Одни стволы были гладкими и белесыми, словно обтянутыми человеческой кожей, другие изрыты глубокими морщинами коры, в которых угадывались мучительные гримасы. Ветви переплетались так тесно, что создавали над головой сплошной свод, через который пробивался лишь больной, зеленовато-серый свет. — Здесь... есть кто-нибудь...? — шепотом спросил он. Собственный голос показался ему чужим и жалким. Лес же ему не ответил, но тишина вдруг стала еще плотнее. Чонвону почудилось, что деревья слегка наклонились в его сторону, прислушиваясь к биению его сердца. Его ладонь, сжимающая лямку сумки, вспотела. Он чувствовал, как за шиворот медленно сползает капля холодного пота. В этом месте время будто остановилось.

── ⋆⋅𖠰⋅⋆ ──

Чонвон шел уже долгое время, но пейзаж не менялся: всё те же уродливые коряги, всё тот же густой туман, стелющийся по корням, и всё то же ощущение, что он здесь незваный гость, которого вот вот «попросят» уйти. Он подошел к огромному дереву, чей корень выгнулся, как спина гигантского ящера. На коре виднелись странные наросты, похожие на застывшие слезы. Чонвон протянул руку, хотел коснуться... Чонвон замер, кончики его пальцев зависли в паре дюймов от бугристой, влажной коры. В голове промелькнула мысль: «А вдруг оно ядовитое?». Он помедлил, сердце пропустило удар, и он медленно отвёл руку. — Нет... — прошептал он сам себе и покачал головой. — Лучше не трогать. Он решил идти дальше. Ноги налились свинцом, грязь хлюпала, засасывая ноги всё глубже и глубже с каждым шагом. Лес казался бесконечным повторением одного и того же кошмара: корень, коряга, тень, туман. Когда колени начали мелко дрожать от усталости, Чонвон наконец нашёл поваленное дерево. Огромный ствол, поросший серым лишайником, лежал поперёк небольшой прогалины. Чонвон тяжело опустился на него, чувствуя, как ноет спина. Сумка с глухим стуком упала рядом. — Ладно, — выдохнул он. — Дедушка говорил: если потерялся или страшно - разведи огонь. Огонь прогоняет тени... Он принялся за дело, стараясь сосредоточиться на простых, привычных движениях, чтобы заглушить нарастающий ужас. Собирал сухие ветки (которые здесь, во влажном мареве, были дефицитом), очищал землю от прелой листвы. Он делал всё так, как учил старик: сложил крохотную пирамидку из щепок, достал огниво. Руки дрожали, искры раз за разом пролетали мимо, гаснув в сырости. — Ну же... — Чонвон закусил губу. — Пожалуйста. Наконец, тонкая струйка дыма потянулась вверх, и крошечный оранжевый язычок лизнул сухую кору. Чонвон затаил дыхание, закрывая пламя ладонями от сквозняка, которого не было. Вскоре костёр разгорелся. Он вытащил из сумки тряпичный сверток и аккуратно разложил своих «друзей» на бревне рядом с собой. — Привет друзья, — негромко сказал он, глядя на поблескивающую чешую Юдая и Ыйджу. — Устроились? Извините за тряску, дорога была... э ну, вы сами видите. Рыбы в ответ молчали, отражая в стеклянных глазах пляшущие искры костра. Чонвон обхватил колени руками и шмыгнул носом. — И как мне их искать, а? Соллим... деревня в лесу, который не заканчивается. Я даже не знаю, в какую сторону иду. Может, я кругами хожу? — Он посмотрел на Ыйджу, — Ты бы хоть подсказал. Ты же у нас вроде как главный по ориентации в пространстве был... в бочке. В тишине леса его голос казался крошечным. Чонвон вздохнул и опустил голову на руки. — Ащи... Я просто сумасшедший с книгой и рыбой. Дракон Хранитель, который боится шороха кустов. В этот момент его желудок издал громкий, отчетливый урчащий звук, который эхом разнесся по прогалине. Чонвон замер. Голод был резким, сводящим спазмом. Он медленно перевел взгляд на своих спутников. Его глаза остановились на Юдае. Юдай был мясистым. Жирным. Если насадить его на ветку и подержать над огнём... запах поплывет по лесу, шкурка заскворчит... Чонвон протянул руку, но пальцы замерли на полпути. Он вспомнил, как называл их имена в телеге. Как рассказывал им свои сны. Как они «слушали» его, когда Мунсо и Сонги спали. — Нет, — он резко отдернул руку, словно обжегся. — Я не могу съесть Юдая. Это... это было бы предательством... Боже, что я делаю... Он посмотрел на Ыйджу. В горле встал ком. Стало невыносимо жалко и этих рыб, и самого себя, застрявшего здесь в компании мертвых морепродуктов. — Простите, — прошептал он. — Я не буду. Мы... мы пройдем это вместе. Он завернул рыб обратно в тряпку, бережно уложил в сумку и подтянул её под голову вместо подушки. Огонь костра начал затухать, бросая длинные, причудливые тени на стволы деревьев. Чонвон закрыл глаза, стараясь думать о синем небе, которое видел днем, а не о том, что лес вокруг него продолжает наблюдать. — Просто посплю, — пробормотал он, проваливаясь в тяжелую, вязкую дремоту. — Позже я всё найду. Позже...

── ⋆⋅ᶻ𝗓𐰁⋅⋆ ──

Сон Чонвона был тяжелым, как мокрая земля Соллима. Ему снилось море, но вместо воды в нем была серая пыль Хэмока. А потом звук прорезал тишину - сухой, отчетливый хруст. Чонвон не проснулся мгновенно. Сначала вернулись чувства. Костер почти погас, оставив после себя лишь тлеющие угли, которые едва согревали озябшие пальцы. Но холод который он почувствовал был вовсе не от сырости. Над самым его ухом раздалось тяжелое, влажное дыхание. Вдох. Выдох. Так, Чонвон, спокойно... Воздух, пахнущий сырым мясом и старым мехом, коснулся его щеки. Кто-то… кто-то стоял прямо над ним. Чонвон застыл, боясь даже шевельнуть ресницами. Сердце, казалось, перестало биться, превратившись в холодный камень. Вдоль позвоночника поползли ледяные мурашки. Он почувствовал как мокрый нос коснулся его виска. Его нюхали. Глухое, вибрирующее рычание заставило землю под его головой мелко задрожать. Медленно, миллиметр за миллиметром, Чонвон приоткрыл правый глаз - тот, что не был скрыт повязкой. В паре дюймов от своего лица он увидел Его. Огромный лесной рысь. Его морда была покрыта шрамами, а глаза светились в полумраке фосфорическим, голодным светом. Уши с длинными кисточками прижаты к голове, губа вздернута, обнажая длинные желтоватые клыки, с которых капала слюна. Чонвон затаил дыхание так, что в легких начало колоть. Боковым зрением он заметил второго хищника, затаившегося у корней дерева. Но по шороху лап на сухой листве и едва уловимому запаху зверя он понял что их было больше. Как минимум трое. Они окружили его. Тот, что стоял ближе всех, оскалился еще сильнее. Рычание перешло в клокочущий звук, предвещающий прыжок. Зверь напряг мощные лапы, готовясь вонзить когти в горло мальчика. Сейчас. В голове вспыхнуло наставление дедушки. Тело, помнящее изнурительные тренировки в туманном дворе Хэмока, среагировало быстрее, чем разум успел осознать ужас. Чонвон резко, как пружина, выбросил ногу вверх. Чистый, отточенный кальджэби - плавное но сокрушительное движение, использующее инерцию собственного веса. Его стопа с глухим «бум» врезалась точно в челюсть рыси. Удар был такой силы, что зверь, весивший вдвое больше Чонвона, отлетел в сторону, врезавшись в ствол дерева. Раздался жалобный скулеж, сменившийся тишиной. Хищник был вырублен на месте. Он подхватил сумку, не успев даже затянуть ремни, и рванул с места. Адреналин ударил в голову. Он не чувствовал усталости, не чувствовал боли в затекших мышцах. Он просто бежал... Чонвон летел сквозь чащу, не разбирая дороги. Позади него лес буквально взорвался звуками: яростный рык, треск кустов и мягкий, ритмичный топот множества лап. Стая не отставала. Они загоняли его, растягиваясь полумесяцем, чтобы отрезать путь к отступлению. «Думай, Чонвон, думай!» пульсировало в висках вместе с бешено колотящимся сердцем. Он рванул вправо, проскакивая между двумя тесно растущими стволами, надеясь, что крупные хищники там застрянут. Грязь летела из-под подошв, заляпывая лицо и одежду. Ветка хлестнула по повязке на глазу, едва не сорвав её, но он лишь крепче прижал сумку к груди. Впереди показалось поваленное дерево, всё покрытое скользким мхом. Чонвон на бегу прыгнул на него, проскользил пару метров и, резко развернувшись, швырнул в гущу теней позади себя тяжёлый корень, который успел подхватить с земли. — Ащи, подавитесь! — выкрикнул он. Глухой удар и короткий визг подтвердили, что он попал, но это лишь разозлило стаю. Рычание стало ближе, почти у самых пятках. Он чувствовал, как за спиной лязгают зубы. Нужно было отвлечь их. Срочно! На бегу он судорожно запустил руку в сумку, нащупал тряпичный сверток и, зажмурившись от собственной боли в сердце, выхватил одну из рыб. — Прости, Юдай... Работай приманкой! — он швырнул рыбину далеко влево, в густые заросли папоротника. Один из преследователей, поддавшись инстинкту на резкий запах соли и плоти, свернул в сторону. Это дало Чонвону лишние пять секунд дыхания. Он петлял, перепрыгивал через гнилые коряги, нырял под низкие ветви, которые сдирали кожу с плеч. Страх превратил его движения в хаотичный танец: он скользил по грязи, цеплялся пальцами за склизкую кору, вырывался из когтей колючего кустарника. Ноги налились свинцом, лёгкие разрывало от каждого вдоха, который обжигал горло холодным сырым воздухом. Перед глазами всё плыло. Зелёный полумрак леса слился в одну сплошную полосу кошмара. Он вылетел на небольшой открытый участок, где земля была покрыта ковром из прелых листьев. Скользко. Было слишком скользко. Чонвон почувствовал, как подошва уходит в сторону. Он попытался выровнять равновесие, взмахнул руками, но инерция была сильнее. Здесь склон резко уходил вниз. Он не увидел обрыва из-за высокой травы. — Нет! — сорвалось с губ. Нога зацепилась за скрытый в земле корень. Время словно замедлилось. Он увидел, как над краем склона показалась морда вожака стаи с горящими глазами, и в тот же миг земля просто исчезла. Чонвон рухнул вниз. Он катился по крутому спуску, мир превратился в бешеное колесо из грязи, камней и острых веток. Удары сыпались один за другим: в бок, в плечо, в спину. Сумка вылетела из рук, но лямка, запутавшаяся на предплечье, потащила её следом. Последний, самый сильный удар пришёлся на голову. Вспышка боли была такой яркой, что на мгновение затмила собой весь лес. А потом - тишина. Тьма поглотила его раньше, чем он успел почувствовать вкус крови на губах. Рыси остановились у края склона, глядя вниз, в непроглядную темень оврага, и только их тяжелое дыхание нарушало покой этого жуткого места.

. . .

Сознание возвращалось медленными, болезненными толчками. Сначала пришёл звук - противный, высокий звон в ушах, который перекрывал всё остальное. Тиннитус пульсировал в такт разбитому сердцу. Чонвон приоткрыл правый глаз. Мир был перекошен и залит красным. Всё тело кричало от боли. Каждое нервное окончание будто прижигали калёным железом. Он чувствовал липкую, горячую струйку, бегущую по затылку, и тупую, пульсирующую рану на боку, где пхо была разорвана о камни. Он попытался пошевелить рукой, но пальцы лишь слабо дернулись в грязи. Двигаться было невозможно. Сквозь звенящую пелену прорвался звук, от которого похолодело внутри. Низкое, торжествующее рычание. Они нашли его. Чонвон смотрел на приближающиеся тени и чувствовал, как по щеке, смешиваясь с грязью и кровью, катится слеза. В этот миг страх сменился горьким, удушающим отчаянием. «Во мне ошиблись...» пронеслось в затуманенном мозгу. «Дедушка, ты верил не в того... Я не Хранитель и не спаситель. Я просто мальчик, который заблудился в лесу и сейчас умрёт в грязи, не найдя ни одного Хранителя.» Образы проносились перед глазами, как обрывки старой киноплёнки. «Прости, дедушка. Прости, Юдай... Простите, мама, папа... я не справился. Я не смогу никого спасти...» Вожак рысей, огромный и страшный в свете скудной луны, пробивающейся сквозь ветви, подошёл ближе. Зверь припал к земле, напрягая мощные мускулы для последнего прыжка. Чонвон из последних сил зажмурился. Он ждал, когда острые клыки сомкнутся на его горле. Прыжок. Но вместо боли и хруста костей лес огласил жуткий, захлёбывающийся визг. Чонвон вздрогнул и через силу приоткрыл глаз. Прямо над ним, в воздухе, рысь столкнулась с другой тенью. Волки. Они возникли из ниоткуда, словно сами тени деревьев обрели плоть. Огромные, с густой шерстью и холодными глазами, они врезались в стаю рысей с первобытной яростью. Вожак рысей, только что собиравшийся пировать, теперь отчаянно пытался вырваться из стальных челюстей крупного серого волка. Перед глазами Чонвона развернулась кровавая бойня. Рычание, визг, клочья шерсти и запах свежей крови наполнили овраг. Но у него больше не было сил смотреть. Звон в ушах стал невыносимым, заглушая звуки битвы. Мир вокруг начал стремительно темнеть, сжимаясь до одной точки. Чонвон почувствовал, как чья-то большая тень заслонила его от битвы, и последнее, что он ощутил перед тем, как окончательно погрузиться в небытие - это странное, необъяснимое чувство тепла. Тьма наконец стала милосердной.