Echoes of Destiny

Есть такие утра, когда голова начинает работать раньше, чем успеваешь проснуться.

── ⋆⋅𖤓⋅⋆ ──

Потолок был тот же самый что всегда. Чонвон лежал в форме звезды, руки в стороны, ноги врозь, и просто смотрел в него. Или пытался просто смотреть. Не получалось.   Книга на подоконнике. Символ. Дедушка ждёт... Голос из сна - мы выбрали тебя. Шесть лиц которых он не знает. Шесть мест которых он не видел... Лидер. Избранный. Хранитель. Наследник. Дракон...   Одни и те же слова крутились по кругу, снова и снова, нанизываясь друг на друга. Лидер? Он не лидер! Он художник из маленькой деревни с пятнами краски на руках и привычкой засыпать на берегу! У него нет магии. Нет тотемного животного. Нет ничего кроме блокнота с символами которые он не понимает и старой книги которую он боится открыть. Но голос знал его имя. Голос знал его имя. Чонвон закрыл глаза. Мысли не останавливались, они просто меняли направление, начинали сначала, разгонялись снова. Почему он? Почему сейчас? Что значит найти их всех? Куда идти? Как? Зачем? Что если дедушка ошибается? Что если не ошибается? Что если-   Он рывком сел на кровати. Лежать дальше было нельзя. Голова гудела, мысли распирали изнутри, ещё немного, и она бы действительно лопнула. — Хватит. — сказал он с хриплым голосом в пустоту. За окном висел привычный серый туман. Двор. Ему срочно нужно во двор.

── ⋆⋅𖤓⋅⋆ ──

В такие утра когда мысли давили слишком сильно, Чонвон всегда шёл во двор. Он оделся быстро, почти не глядя: руки сами нашли тёмные паджи, накинули старый чогори, который он носил уже несколько лет, и пояс завязывать не стал, просто запахнул полы и сунул руки в рукава. Босиком вышел в маленький внутренний двор, и земля сразу отозвалась холодом. Утоптанная годами, плотная, она хранила тепло ушедшего дня только в самых глубоких слоях. Поверхность была прохладной, почти ледяной. Чонвон прошёл несколько шагов, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в пятки, как ступни привыкают к этому знакомому с детства холоду. Двор был маленьким, замкнутым: деревянный забор, потемневший от времени и влаги, с потрескавшейся краской, которая облупилась ещё много лет назад; кадка с водой у стены, вода в ней стояла неподвижно, тёмная, как чёрное стекло, и в ней отражался туман; старая скамья, на которой Чонвон любил сидеть в детстве, теперь почти сгнившая, но всё ещё стоящая на своём месте. Туман здесь был гуще чем в берегу. Он висел плотной стеной, серый, почти осязаемый, и когда Чонвон делал шаг, казалось что он продирается сквозь него. Он облеплял лицо, щипал кожу, забирался под одежду, оседал на ресницах и губах крошечными каплями. Чонвон вдохнул полной грудью. Воздух был сырым, пах морем, водорослями и чем то ещё, неуловимым но тем не менее родным. Он выдохнул пар и тот тут же смешался с туманом. Он остановился посреди двора и закрыл глаза. Несколько секунд просто стоял и слушал. За забором, совсем рядом, дышало море. Ровно и спокойно. Этот звук он слышал всю свою жизнь, он стал для него таким же естественным, как собственное сердцебиение. Волна накатывала на берег, отступала, снова накатывала; и в этом ритме было что то успокаивающее. Чонвон слушал море. Слушал собственное дыхание. Сначала оно было сбивчивым, слишком быстрым, но постепенно, вдох за вдохом, выдох за выдохом, оно начало выравниваться, подстраиваясь под этот вечный, спокойный ритм волн. Он не знал, сколько так простоял. Может, минуту. Может, десять. Время здесь будто текло иначе. Медленно и тягуче, как смола. Но когда он открыл глаза, туман показался чуть светлее. Или это просто глаза привыкли к темноте и холоду. Он принял стойку.   Тхэккён помнил тело лучше чем голова. Руки сами нашли нужное положение - чуть разведены, мягко согнуты в локтях. Ноги чуть шире плеч, колени не заперты, вес на подушечках стоп. Центр тяжести низко. Он начал с малого, именно с базовых шагов, с ритмичного покачивания которому отец учил его ещё совсем маленьким. Шаг, перенос веса, шаг. Стопы мягко касались утоптанной земли, почти беззвучно. Тело качалось, не падало как лодка на волнах. Дедушка говорил: тхэккён не про силу, а про равновесие. Про то, чтобы не падать, что бы ни случилось. Где то на втором десятке шагов дыхание начало выравниваться. Туман оседал на лице холодными каплями, но внутри разгоралось тепло. Потом блоки. Правая рука уходит вниз, перехватывает удар, которого нет. Левая уходит к виску. Шаг назад, разворот, снова стойка. Снова. Снова. Чонвон поймал себя на том, что не думает. Тело работало само и находило ритм быстрее чем голова успевала отдать команду. Движения становились точнее, в них появлялась та текучесть, о которой говорил дедушка: «Когда делаешь правильно - вода сквозь пальцы, когда неправильно - грязь на сапогах». Потом удары. Не в полную силу, ведь некуда было бить, не в кого, только в воздух. Носок ноги уходил вперёд, туда, где мог бы быть чужой живот. Разворот. Удар с другой ноги. Руки держат баланс. Дыхание выровнялось окончательно, резкий выдох на каждом ударе, ровный вдох между. Туман вокруг словно закружился в такт его движениям, или это голова шла кругом от того, как хорошо и как правильно становилось телу. Чонвон не заметил когда перестал думать о книге, о голосе, о том, что ждёт впереди. Остались только шаги, только удары, только воздух, разрезаемый руками и ногами, и ровное, спокойное: вдох-выдох-вдох-выдох. Думать было некогда. Тело работало. Голова молчала. Это было хорошо.   Он не смотрел, сколько прошло времени. Просто продолжал пока не начали гореть бёдра, пока не заболели плечи, пока пот не залил глаза и не перестало быть видно двор, забор, кадку, а только мутное месиво перед глазами. Но он продолжал. Шаг, удар, блок, разворот. Шаг, удар, блок, разворот. Тело работало уже на автомате, мышцы кричали, требуя остановиться, но Чонвон не слушал. Он хотел, чтобы они кричали громче. Чтобы заглушили всё остальное. Тело работало на пределе, мышцы дрожали от напряжения, где то в боку стрельнуло знакомой болью, но он не останавливался. Потому что если остановиться, то мысли вернутся. А он не хотел, чтобы они возвращались. Он гнал себя вперёд, пока ноги не перестали слушаться, пока каждый удар не стал даваться с хрипом, пока перед глазами не поплыли чёрные пятна. Только тогда, когда земля качнулась под ногами и он едва не рухнул, Чонвон позволил себе остановиться. Согнулся пополам, упёрся руками в колени. Лёгкие разрывались, воздух входил и выходил со свистом, горло саднило, во рту появился металлический привкус. Пот заливал глаза, капал с подбородка на землю, и он смотрел как тёмные пятна расползаются по пыльной глине. Раз. Два. Три. Чонвон стоял так долго, что перестал чувствовать ноги. Когда сердце наконец замедлилось, когда дыхание выровнялось настолько, что можно было не бояться задохнуться, он медленно выпрямился. Чонвон стоял посреди двора, мокрый, дрожащий, выжатый до дна, и впервые за последние дни внутри было... пусто. Не та тягучая, липкая пустота, от которой хочется выть, а чистая, прозрачная тишина. Без мыслей, без голосов, без всего. Он закрыл глаза и просто стоял. Слушал, как море дышит за забором. Слушал, как тело постепенно перестаёт дрожать. Этого пока хватит. В голове было пусто. Наконец.

── ⋆⋅𖤓⋅⋆ ──

Дедушка уже был на кухне. Он стоял у плиты в своём домашнем тёмно-сером пхо, потёртом на локтях, в том самом, который Чонвон помнил с детства, с выцветшей ниткой на вороте и пятном от соевого соуса, которое так и не отстиралось. Старые руки, с крупными суставами и вздувшимися венами, привычно двигались ложкой в кастрюле. Что то булькало, пахло рисом, кунжутным маслом и ещё чем то тёплым и домашним, отчего внутри сразу становилось спокойнее. Старик обернулся, когда Чонвон вошёл. Взгляд скользнул по лицу, задержался на мокрых волосах, прилипших ко лбу, на разгорячённых щеках, на том, как Чонвон держится чуть прямее, чем обычно после тренировки, и ничего не сказал. Чонвон знал этот взгляд. Дедушка всегда так смотрел, когда хотел что то спросить, но не спрашивал. Давал пространство. Он просто кивнул, приветствовал, и поставил перед ним тарелку. Глубокая, старая, с отбитым краем, из которого Чонвон ел с тех пор, как себя помнил. Рисовая каша дымилась, маслянистая, густая, с кусочками рыбы, и чай рядом. Они ели молча. Солёная рыба таяла на языке. Чай был горячим, чуть горьковатым, таким, каким дедушка всегда его заваривал.   Чонвон смотрел в свою тарелку и чувствовал, как дедушка что то обдумывает. Краем глаза улавливал, как старик перестаёт жевать, как ложка замирает в руке, как взгляд становится тяжелее. Дедушка всегда становился чуть тише, когда хотел что то сказать, но не знал как. Будто словам требовалось больше времени, чтобы дозреть. Чонвон молчал. Доедал кашу, пил чай, слушал, как за окном возится в тумане проснувшаяся деревня. Давал дедушке и себе время. Каша кончилась. Чай тоже. А дедушка всё молчал. — Дедушка, — сказал Чонвон наконец, не поднимая взгляда от пустой тарелки, — я вижу, что ты хочешь что то спросить. Пауза затянулась. Чонвон слышал, как дедушка поставил локти на стол, как скрипнул старый стул под его весом. Потом дыхание. Вдох. Выдох. — Книга, — сказал дедушка осторожно. — Ты открывал её? Чонвон медленно выдохнул, стараясь не показать, как внутри дёрнулось. — Нет. Тишина. Дедушка не торопил. Просто сидел напротив и смотрел выжидающе. Чонвон поднял взгляд. Встретился с дедушкиными тёмными глазами, выцветшими от времени, но всё ещё острыми. В них не было упрёка, только волнение. — Открою, — добавил Чонвон. — На следующем сезоне. Он сам не знал, откуда взялись эти слова. Они просто вышли. Может, потому что так было легче. А может, потому что он действительно так решил. Дедушка нахмурился, губы сжались в тонкую линию. Он покачал головой, будто спорил с самим собой. Но ничего не сказал. Рука его, лежащая на столе, чуть дрогнула, пальцы сжались в кулак и тут же разжались. Старый, сдержанный жест. Чонвон знал его. — Как бок? — спросил дедушка через минуту. Голос ровный, и тема сменена аккуратно. — Заживают, — сказал он и чуть повёл плечом, проверяя рёбра. — Боль почти не чувствуется. Только если резко. И глаз заживает. — Тогда зачем ты с утра тренировался? — Это другое. Дедушка посмотрел на него поверх очков. Взгляд был долгим и изучающим. Чонвон выдержал, сам не знал, как объяснить. Тренировка не было про рёбра и боль. Это было про голову и про тишину внутри. Но как это сказать вслух? Дедушка первым отвёл глаза. Медленно, без спешки, будто давая Чонвону последний шанс добавить что то ещё. Но Чонвон молчал.   Старик взял свою старую, потрёпанную книгу, с пожелтевшими страницами, которую читал уже раз двадцать. Разговор был окончен. Чонвон собрал тарелки и пошёл к большому деревянному тазу у окна. Там уже стоял кувшин с водой, дедушка ещё с вечера наливал, чтобы отстоялась. Чонвон плеснул воды в таз, бросил щепотку золы, которая закружилась белесым облачком, медленно оседая на дно. Взял мочалку, грубую, из высушенной травы, и начал тереть миски. Руки работали сами: скользили по глине, счищали остатки каши, ополаскивали, ставили на полку. Движения были такими привычными, что не требовали участия головы. И голова этим пользовалась.   Она снова начинала думать. Но теперь тише. Приглушённее. Мысли приходили не табуном, не все сразу, а по одной. За спиной шелестела страница которую дедушка перевернул. Чонвон вытер последнюю миску, поставил её на полку, и выплеснул воду в ведро. Пальцы были красными от холодной воды и тёрки мочалки. — Чонвон. — М? — Зайди сегодня к старому Со. Он всё ещё должен вернуть ту книгу по морским течениям. — Дедушка, я уже ходил в прошлый раз- — И в позапрошлый, — спокойно согласился дедушка. — Сходи ещё раз. — Он опять будет рассказывать про рыбу двадцатилетней давности. — Наверное. Дедушка перевернул ещё одну страницу. Чонвон вздохнул шумно, чтобы дедушка слышал. Потом вытер руки о полотенце, висевшее на гвозде у окна. — Хорошо, — сказал он. Пауза. — Хорошо. Он не обернулся. Знал, что дедушка смотрит на него поверх книги. — И Чонвон. — Что? — На том районе живет старик Чхве, у него внучка недавно приехала. Тоже художница, кажется. Может, познакомитесь. Чонвон замер. — Дедушка. — Что? — Ты серьёзно? — Я просто говорю. Мало ли. Чонвон обернулся. Дедушка сидел за столом, уткнувшись в книгу, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Только в уголках губ, где всегда прятались ямочки, чуть заметно дрогнуло. — Сходи уже, — сказал дедушка, не поднимая глаз. — А то Со решит, что мы про книгу забыли. Или что я умер. — Может, я лучше умру? — Успеешь. Иди. Чонвон фыркнул, покачал головой и вышел. За спиной снова зашелестела страница.

─── ⋆ ꩜ ⋆ ───

На улице был тот же туман, те же люди в чёрном у рынка, та же опущенная голова, тот же капюшон пхо, надвинутый пониже. Чонвон ловил себя на том, что идёт почти на ощупь. Взгляд в землю, шаг ровный, дыхание ровное. Не привлекай внимания. Не выделяйся. Будь ещё одной тенью в этом сером утре. У рыбного рынка снова стояли двое. Чонвон узнал их, или ему показалось, ведь все они будто на одно лицо. Один держал на поводке полуволка-полугиену, второй стоял без животного, просто прислонившись к стене и глядя в никуда. Красные глаза твари скользнули по Чонвону, но не задержались. Чонвон прошёл мимо, считая шаги. Двадцать три до колодца. Ещё сорок до старого дерева. Мимо колодца, где когда то они с Юдаем ловили лягушек. Мимо старого дерева, у которого когда то давно была скамейка, а теперь торчали только голые корни, кривые, как пальцы старика, вцепившиеся в землю. Чонвон покосился на них мельком и отвёл взгляд. Дом старого Со стоял на краю деревни, чуть поодаль от остальных. Дом был маленьким, но крепким. Стены были сделаны из тёмного дерева, крыша из старой, но аккуратно уложенной дранки, огородик у забора, где Со выращивал что то травяное. Даже сквозь туман тянуло мятой и ещё чем то горьковатым. Чонвон постоял секунду у калитки и прислушался. Изнутри доносился какой то шорох, возня, потом стук будто упала книга или кастрюля. Потом голос старика, бормочущего что то себе под нос. Он постучал. — Открыто! — донеслось сразу, будто ждали. Будто Со сидел у двери и только и делал, что ждал, когда кто нибудь постучит. Чонвон толкнул дверь и шагнул внутрь.

─── ⋆ ☕︎ ⋆ ───

В доме было тепло и немного тесно. Полки с вещами вдоль стен, связки сушёных трав свисали с потолка, касаясь макушки, если пройти не там. Сухие стебли шелестели при каждом движении воздуха, будто дом дышал. Стопки бумаг громоздились на столе, на подоконнике. На полу книги, журналы, какие то исписанные листы, свёрнутые в трубочки карты. Чонвон даже не представлял, как можно в этом всём ориентироваться. Но Со, кажется, знал. Или делал вид... Старый Со сидел у плиты. В тёмном домашнем пхо, потёртом на локтях, с небрежно замотанным поясом. — А, Чонвони! — Со поднялся с усилием, опираясь на край стола. Суставы хрустнули, старик поморщился, но улыбнулся широко. — Заходи, заходи. Как раз отвар поспел. — Дедушка просил вернуть- — Да, да, знаю, знаю. — Со отмахнулся, будто книга была делом десятым. — Сейчас найду, никуда не денется она. Садись пока.   Чонвон сел и табурет под ним скрипнул, удивительно что выдержал. Рядом на полу лежала раскрытая книга с картинками каких то рыб, Чонвон машинально глянул, узнал карпы кои, и удивился, что вообще узнал. Со уже тащил ему деревянную кружку с почти чёрным отваром, пахнущим хризантемой и ещё чем то лекарственным, пряным, чуть дымным. Поставил перед ним, не пролив ни капли, хотя руки заметно дрожали. Потом появилась тарелочка с засахаренными орехами, они лежали горкой, поблёскивая в тусклом свете. Потом что то завёрнутое в лист. Со развернул, и Чонвон увидел домашнее рисовое печенье, чуть подгоревшее с одного края. — Ешь, ешь. — Со сел напротив, сложил руки на столе и уставился на Чонвона. — Худой очень. Дедушка плохо кормит? — Дедушка кормит хорошо. — Чонвон взял орех, просто чтобы занять руки. — Худой, — повторил Со с убеждённостью, Чонвон спорить не стал. Со покачал головой, и белые пушистые волосы качнулись следом. — Я помню твоего отца в твоём возрасте. Он тоже был худой. А потом во как вымахал, косая сажень в плечах! И ты вырастешь.   Чонвон промолчал. Со смотрел на него, не отрываясь. Чонвон чувствовал этот взгляд кожей, но не поднимал глаз. Знал, что если поднимет старик начнёт расспрашивать. А расспросов не хотелось. — Отвар пей, — велел Со. — Остынет. Он лечащий, вмиг вылечит твои раны! Чонвон послушно взял кружку. Отвар обжёг пальцы, он перехватил за края и подул. Сделал глоток. Горько, терпко, но потом разлилось тепло сначала во рту, потом в груди, а потом по всему телу. Боль в боку начала притихать. — Хорошо? — Со склонил голову набок. — Хорошо, — признал Чонвон. — Я знаю. — Со довольно кивнул. — Мои травы. Сам собираю, сам сушу, сам завариваю. Никто так не умеет... И Со начал говорить. Он сразу начинал говорить, как будто продолжал разговор, который никогда не прерывался. Словно они с Чонвоном сидели здесь вчера, и позавчера, и год назад, и просто не успели закончить. Голос у него был тихий, он не повышал тона, но заполнял им всё пространство маленькой кухни, обволакивал, как тот самый туман за окном. Про рыбу, которую поймал на прошлой неделе и которая оказалась точно такой же, как та рыба двадцать лет назад, только чуть меньше. «Но это же та самая, понимаешь? — Со тряс головой, и белые волосы разлетались. — Та же самая порода, тот же размер, даже пятно на боку такое же. Я её узнал. Или её прапраправнучку. Рыбы помнят, Чонвони. Они помнят тех, кто их ловил». Про бывшую соседку, которая ставила забор не там. «Я ей говорю: Ин Сук, ты забор ставишь на моей земле. А она мне: это моя земля, я здесь тридцать лет живу. Тридцать! А я шестьдесят! Кто из нас дольше помнит, где чьё? Я ей колышки показывал, которые мой дед вбивал. Она говорит, что врут твои колышки. Забор, говорит, важнее колышков. Ну как с такими спорить?» Про то, что туман в этом сезоне другой, будто гуще и тяжелее, не такой как раньше. «Раньше туман был лёгкий, — Со прищурился, глядя куда то в угол, будто видел там тот самый, прежний туман. — Он стелился по земле, и к ночью рассеивался быстро. А этот висит. Никак не рассеется. Мой дед говорил: когда туман меняется, это к переменам. К большим переменам». Про своего деда вообще было много. Дед Со был рыбаком, знахарем и, кажется, немного колдуном... по крайней мере, Со рассказывал о нём с таким трепетом, будто тот умел разговаривать с ветром и предсказывать бури. «Он говорил: смотри на воду, Со, вода не врёт. Смотри на небо, небо не врёт. Люди врут, а вода и небо никогда. Если научишься их слушать проживёшь долго». Чонвон пил отвар и слушал... ну или старался слушать. Со говорил быстро, перескакивая с темы на тему, и Чонвон привык уже просто кивать в нужных местах. Угу. Ага. Да? Вот это да. Он делал это почти на автомате, как дышал. Со, кажется, не замечал. Деревня считала Со немного свихнувшимся. Чонвон знал это, слышал краем уха разговоры на рынке, ловил взгляды, которыми обменивались соседи, когда Со проходил мимо. «Тронулся», — говорили одни. «Горе его тронуло», — вздыхали другие. Со потерял всю семью: жену, детей, потом внуков. Всех от несчастного случая. Он остался один... И с тех пор жил один, говорил много и часто про вещи, которые другие считали бредом. Люди к нему почти не заходили. Чонвон заходил. Потому что дедушка просил. Потому что Со всегда был рад гостю так искренне, так отчаянно, что отказываться было совсем нехорошо. И ещё потому, что Чонвону казалось: если все перестанут заходить к Со, старик просто растворится в этом тумане и никто даже не заметит. Со рассказывал что то про звёзды, про то, как они менялись сто лет назад по рассказам его деда, и как его дед говорил, что звёзды не врут, если умеешь читать. Что они показывают путь тем, кто заблудился. Что они помнят всех, кто родился под ними и ушёл под ними- Голос из сна. Чонвон не заметил, как провалился. Шесть лиц. Символы на странице. Лидер. Избранный. Хранитель. Наследник. Мы выбрали тебя...   — Чонвони. Чонвон моргнул. Со смотрел на него молча, внимательно, с каким то выражением, которое Чонвон не сразу смог назвать. В этом взгляде не было ни упрёка, ни вопроса. Только... знание? Будто Со видел что то, чего Чонвон не говорил. Будто знал, куда Чонвон ушёл в эти несколько секунд. — Простите, — сказал Чонвон, чувствуя как уши горят. — Простите, я задумался. Продолжайте, пожалуйста. Со не ответил сразу. Помолчал, губы его сжались в тонкую линию, глаза стали чуть уже. Потом он медленно поднялся со стула, опираясь на край стола. — Сейчас найду книгу. Он прошёл в соседнюю комнату. Шуршание становился то громче, то тише, перемежался с ворчанием и бормотанием. Но Чонвон не вслушивался. Он обхватил кружку обеими руками. Отвар уже остыл. Пальцы ощущали только слабое, уходящее тепло.   Он поднёс кружку к губам и сделал глоток, быстро выпив чай. — Ты ведь видел сон. Чонвон резко поднял голову, будто его дёрнули за нитку. Со стоял в дверях соседней комнаты. В руках была та самая книга с выцветшими буквами на корешке. Но Чонвон смотрел не на книгу. Он смотрел на Со. Старик смотрел на Чонвона спокойно. Как будто только что сказал что то совершенно обычное. Чонвон оглянулся инстинктивно. Дверь закрыта. Окно затянуто туманом, никого снаружи Чонвон не увидел. — Откуда вы знаете? — спросил он тихо. Голос сел. Чонвон откашлялся, но легче не стало. Со ничего не ответил. Просто вошёл в комнату, подошёл к столу и сел напротив Чонвона. Положил книгу на стол между ними. Посмотрел на Чонвона. И сказал серьёзно, без единой лишней интонации:  

— Они выбрали тебя.

  Чонвон сглотнул. Горло пересохло мгновенно, будто он не пил отвар, а жевал песок. — Это твоя судьба, — продолжал Со всё так же серьёзно. — Найди их всех. Соедини. И восстанови порядок в этом мире. Пауза повисла в воздухе. — Ты понял, что я сказал? Чонвон открыл рот. Хотел ответить, спросить, возразить, сказать хоть что нибудь, но не успел. Лицо Со изменилось. Это было похоже на то, как если бы кто то перевернул страницу. Раз, и нет той серьёзности. Раз, и нет того глубокого, знающего взгляда. Вместо них появилась обычная добродушная улыбка. Та самая, с которой Со встретил Чонвона в дверях. Он подтолкнул книгу через стол: — Держи, держи, заждался небось. — Со похлопал по обложке. — И деду от меня поклон передай. Яну скажи, что Со помнит. Чонвон смотрел на него не мигая. — Со-харабоджи. — Он говорил осторожно, медленно, будто шёл по тонкому льду. — Откуда вы знаете про сон? Со моргнул и посмотрел на Чонвона с лёгким недоумением. — Про какой сон, Чонвони? Тишина. Густая, липкая тишина. Она заполнила маленькую кухню, смешалась с запахом трав и остывшего отвара, и застряла в горле. Чонвон смотрел на старика. Старик смотрел на него, чуть склонив голову набок. Чонвон медленно покачал головой. — Ничего. — Он взял книгу со стола. — Спасибо за отвар. И за орехи. — Заходи почаще! — Со уже поднимался, чтобы проводить. — Дед у тебя хороший человек. Я его ещё молодым помню. Скажи ему, что я спрашивал. — Скажу.

─── ⋆ ꩜ ⋆ ───

На улице Чонвон остановился. Он стоял на пороге, сжимая книгу под мышкой, и смотрел в туман. Тот самый туман, про который Со говорил: «гуще, тяжелее, к переменам». Они выбрали тебя.

— Про какой сон, Чонвони?

Чонвон вдохнул глубоко, полной грудью. Туман заполнил лёгкие. Чонвон поёжился от холода, и укутался в пхо, накинув капюшон. Он не знал, что только что произошло. И боялся узнать.

──── ⋆ ? ⋆ ────

Чонвон шёл не спеша. Туман оставался таким же плотным, как утром, а может даже гуще. Влажный, холодный, он облипал лицо, оседал на ресницах, забирался под воротник пхо. Чонвон не поднимал головы. Смотрел под ноги на камни, на примятую землю, на собственные следы, которые тут же затягивало серой мглой. И снова мысли. Они возвращались как всегда пока он смотрел под ноги и думал что не думает ни о чём. Старый Со.  Может он правда не помнит. Может кто то говорил через него. Может- Найди их всех. Соедини. Восстанови порядок этому миру. Чонвон сжал зубы. Может дедушка прав. Может символы это не просто сон. Может голос это не просто удар по голове от той драки в переулке. Может- Может он действительно должен- Нет. Нет. Нет и нет. Он художник. Он из маленькой рыбацкой деревни на краю земли. Он-   Ветер ударил резко, не просто порыв, а настоящий удар, сильный и внезапный, как будто кто то толкнул в грудь обеими руками. Капюшон пхо слетел с головы одним движением, волосы хлестнули по лицу. Чонвон остановился. Мысли, весь этот ураган, весь этот бешеный круговорот, замолчали разом. Он огляделся. Улица была той же, все тот же туман, все те же низкие деревянные дома, мокрые камни под ногами, покосившийся плетень у крайнего двора. Всё знакомое, родное, привычное до боли. Но ветер... В Хэмоке всегда был ветер с моря. Чонвон вырос под этот ветер, он знал его запах, его силу, его привычку завывать в щелях ставен по ночам. Тот ветер был солёным, влажным, почти родным. Этот был другим. Резкий какой то, порывистый. Тёплый и холодный одновременно, невозможное сочетание, от которого по коже побежали мурашки. Он нёс с собой запахи, которых Чонвон не мог узнать: не соль, не водоросли, не рыбу. Что то чужое. Что то далёкое. Такого ветра не было в этом сезоне. Такого ветра не было вообще. Чонвон стоял посреди улицы, прижимая книгу к груди, и чувствовал, как внутри что то меняется. Как будто мир вокруг решил напомнить: ты думаешь, что ты просто художник из маленькой деревни? А вот смотри. — Странно, — пробормотал он себе под нос. Голос прозвучал тихо, почти жалко в этой внезапной тишине. Он постоял ещё немного. Прислушался. Ветер стих так же внезапно, как начался, будто его и не было. Чонвон только хотел накинуть обратно капюшон, и пойти дальше... Как что то капнуло на лицо. Чонвон вздрогнул от неожиданности. Маленькая капля скатилась по виску, оставляя мокрый след. Он поднял взгляд к небу. Туман как туман, ни просвета, ни тени, ни намёка на то, откуда взялась эта влага. В Хэмоке небо никогда не было другим. Ничего. Он пожал плечами и сделал шаг. Ещё две капли: одна на щёку, одна на лоб. Чонвон снова посмотрел вверх. Прищурился, вглядываясь в серую муть. Пять капель упали одновременно: на нос, на губы, на шею, на руку, сжимающую книгу. Одна попала прямо на синяк под глазом, Чонвон прошипел и осторожно протёр свободной рукой. Он замер.   Дождь? В Хэмоке дождь бывал только в сезон дождей. Он мог идти неделями без перерыва, превращая улицы в грязь, а море в мутное месиво. Дедушка всегда знал его за несколько дней по запаху, по тому, как менялся цвет тумана над водой, и по тому, как кричали чайки, улетая вглубь суши. Дождь не приходил просто так. Дождь приходил в своё время. Стоп. Сезон дождей... Сезон дождей.   Чонвон стоял посреди улицы, чувствуя, как капли падают на лицо, на плечи, на книгу, обёрнутую в ткань. Одна. Вторая. Третья. Они падали всё чаще и чаще, и ветер снова начинал подниматься - тот самый тёплый и холодный одновременно. Два сезона - один круг жизни. Сухой сезон и сезон дождей. Он прожил их... сколько? Дедушка считал. Дедушка всегда считал. Восемнадцать сезонов сухих и семнадцать сезонов дождей. И если сейчас начинается дождь-   Разные глаза, карий и голубой, распахнулись одновременно. Чонвон побежал.

─── ⋆ ⛆ ⋆ ───

Дождь усиливался с каждым шагом. Сначала редкие капли, потом ровный шелест по земле и по крышам. Капюшон он не поднимал, ему некогда, да и смысла уже не было. Чёлка намокла и прилипла ко лбу, а пхо потяжелел от воды. Он бежал и думал... нет, не думал, просто считал. Тридцать пять плюс один. Тридцать шесть сезонов! Восемнадцать кругов жизни. Сегодня... Почему именно сегодня?? Переулок. Поворот. Знакомый забор с покосившейся доской, которую они с дедушкой собирались починить уже два сезона. Калитка. Дорожка. Дом.   Дедушка стоял на пороге. Стоял в своём домашнем пхо, со сложенными руками, и смотрел как Чонвон подбегает к воротам. На лице у него была мягкая улыбка. Чонвон остановился у порога. Он весь мокрый, запыхавшийся, с книгой, прижатой к груди так сильно, что пальцы, кажется, навсегда оставят следы на обложке. Он смотрел на дедушку. Дедушка смотрел на него.   Дождь шумел. И где то далеко крикнула чайка, и замолкла. Дедушка улыбнулся чуть шире. Морщины на его лице собрались в знакомые складки, а в уголках губ проступили ямочки.

— С тридцать шестым сезоном тебя, Ян Чонвон.

  Чонвон стоял под дождём и молчал. Дождь шёл, капли стучали по крыше. Они падали на книгу, и ткань уже промокла насквозь, но теперь это не имело значения. Сезон дождей. Новый сезон.

— Книга, — сказал дедушка осторожно. — Ты открывал её?

— Открою, — добавил Чонвон. — На следующем сезоне.

«Он говорил: смотри на воду, Со, вода не врёт. Смотри на небо, небо не врёт. Люди врут, а вода и небо никогда. Если научишься их слушать проживёшь долго»

Вода и небо не врут... Дождь начался именно сегодня. Случайностей не бывает — дедушка говорил это всегда. Чонвон никогда не верил. — Не может быть... Судьба...?