Дары, достойные почестей [Том 2]

Близились холодные росы, и популярным занятием среди части учеников Вершины Ясного Глаза стало плетение из бамбукового волокна. И, как и должно было быть в одной из обителей утонченности и изящества, это тут же было возведено в ранг лучшего из искусств. Цветочные узоры, тонкие спирали, колосья, даже плетения, в которых внимательным глазом читались строки из «Дао дэ цзин», украсили почти все помещения. Те, кому меньше удавалось это мастерство, пытались высмеивать других, но плохо прятали зависть за своими словами. Довольно быстро возник свой язык подарков, который с лёгкостью читали те, кто им владели. Минь Айлинь получила несколько весьма интересных изделий от поклонников и поклонниц, пожелавших остаться неизвестными, а Цзин Лейсен, которому обычно для подобного кропотливого труда не хватало выдержки, попытался скрыть своё непосредственное отношение к появлению на Вершине Звенящего Меча титанических размеров корзины для чайной церемонии с аллегорическим, но крайне помпезным прославлением силы Великого Мастера Цзюня. Но рекордсменом по получению плетёных сувениров стал, разумеется, Ю Шуанвен. На него как из рога изобилия сыпались браслеты, украшения для волос, плотно сплетённые подвески для мечей, корзины для паровых булочек и многое другое. Некоторые из предметов настолько кричали о страстном обожании, что всем, кто их видел, становилось неловко. Старейшины вершины тоже не избежали участи получателей даров. И когда Син Луан, получивший скромное, но старательное изделие с узором из хризантем, решил воспользоваться своим правом тревожить своего Великого Мастера, то первым, что встретило его в обители Цзе Юйшена, было большое декоративное блюдо, подвешенное на стену. Сетчатые борта и маленький, едва ли с ладонь без пальцев, центр с плетением сосновых иголок. — Я не думал, что Ван Минцзе тоже поддастся общему увлечению. — Проследив за взглядом Син Луана, пояснил Цзе Юйшен. — Но мне ценен его знак внимания. Ван Минцзе когда-то был одним из выдающихся адептов Вершины Щедрой Руки, для кого столкновение с демоническим миром стало бы фатальным, если бы не Великий Мастер Вершины Ясного Глаза. Увы, это стало ещё одним событием, стимулирующим неприязнь Фа Тао и Ши Фуадая к заклинателям с другой вершины. — Я хотел бы поговорить о будущем, Мастер Цзе. О своей роли в вашем плане, а также о будущем своих учеников. — Син Луан притворил за собой дверь и запер её, в то время как глава вершины чертил хорошо знакомую печать, не позволяющую звукам покидать пределы дома. — Хорошо. У меня тоже есть разговор к тебе. Сегодняшний напиток не пришёлся по нраву Син Луану — в его травяном вкусе было что-то одновременно тревожное и дразнящее. Цзе Юйшен заметил это: — Не нравится? Могу понять: не думаю, что сорт листьев хорошо сочетается со способом ферментации. Лучше я заварю что-то более подобающее сезону. Другой чай был насыщенным, красноватым, с оттенком подмороженных ягод боярышника. В пряности чувствовалось немного сладости, немного кислоты — скорее впечатление, чем вкус. — Если у Мастера Цзе ко мне разговор, то лучше ему начать. — Син Луан отказался от предложенных ему засахаренных фруктов: очевидно, что они не были опасны, но беседовать с набитым ртом не хотелось. — Мои вопросы вряд ли столь же важные, и могут подождать. — Я бы просил тебя не преуменьшать важность своих вопросов. Но не буду отказывать тебе в решении уступить мне первенство. Син Луан смотрел на своего Великого Мастера, и с удивлением понимал, что тот просто сгорает от любопытства. Было крайне непривычно видеть такое волнение в чертах, обычно излучавших прохладу и отстранённость. — С момента нашей последней беседы я много думал о твоих возможностях. Упоминания подобных встречались мне только в историях о небожителях, покидавших небеса для улаживания земных дел и, конечно, в описании многообразия демонического мира. Разумеется, ни один из источников не может поведать о том, как именно совершались такие действия, потому что вряд ли кто-либо был свидетелем подобного. Но сама возможность вылепливать новое лицо при помощи духовной силы… Скажи, ты ведь можешь делать это только тогда, когда видишь свое отражение? — Да. — Ответил Син Луан, и тут же усомнился. — Но ведь восстановить свои черты тебе удается, не видя своего лица перед собой. — Цзе Юйшен смотрел на собеседника с таким вниманием, будто тот был тысячелетней рукописью невозможной ценности. — Я прошу тебя попытаться представить себе зеркало и твоё отражение в нём, и попробовать изменить внешность. Насколько были просты эти слова, настолько же сложно было их исполнить. Син Луан попытался сосредоточиться сначала на ощущениях. Вот он касается своих бровей, поднимает их — и они должны остаться на новом месте. Но на каком? Раз за разом, стоило заклинателю отнять руки от лица, всё будто бы возвращалось туда, где и было. Чтобы сосредоточиться, Син Луан закрыл глаза и попытался вспомнить свою внешность. Образ всё время старался ускользнуть, но невозможно было сдаться, пока он чувствовал на себе изучающий взгляд Мастера Цзе, который, кажется, был уверен в правдивости своей гипотезы. И в самом деле, не мог же Син Луан вечно носить с собой зеркало. В Чуньше ему повезло — а если ему придется менять внешность где-то, где не окажется ничего, в чем он сможет найти своё отражение? Снова попытавшись представить своё лицо в подробностях, он потянул внешние уголки глаз вниз, затем, стараясь не потерять это ощущение, поставил пальцы под скулы и надавил, добавляя резкие впадины на щёки, и следом прочертил трагическую вертикальную складку между бровями. — Как дух неупокоенный, отмщенья ждущий посреди ночной дороги. — Нараспев процитировал Мастер Цзе что-то неизвестное и сопроводил реплику звоном металла. — Смотри. Син Луан открыл глаза и увидел перед собой отражение в поднятом Цзе Юйшеном круглом зеркале. Он действительно перестарался — пытаясь сосредоточиться на ощущениях, он превратил свое лицо в гротескную театральную маску, страшную и печальную. Стирая искажённые черты, он даже опасался, что такое сильное воздействие не пройдет бесследно, и его признаки навсегда останутся на его лице. К счастью, и эти изменения исчезли так же послушно, как до этого исчезали многие другие. — Теперь же, — Мастер Цзе отложил зеркало. — Тебе придётся простить меня за другое моё предположение, которое с гораздо меньшей вероятностью может оказаться правдивым. Для начала я спрошу: ты никогда не пытался изменить внешность другого человека? — Нет! — В этом Син Луан точно был уверен: одна только мысль, что он может вот так мять чьё-то чужое лицо, оставляя на нем впадины и выпуклости, не запланированные природой, вызывало в нём содрогание. — Мастер Цзе, я без необходимости вообще стараюсь не… — Я могу понять. Наверное, я поступал бы так же, если бы был наделён подобным даром. Равно как моё знание совсем другой стороны начертания печатей скорее является мне тягостным, так же может тяготить тебя и твой дар. Однако я прошу тебя попробовать: попытаться столь же прилежно, как ты пытался сейчас. Син Луан понимал, что это не сработает. Одно дело касаться своего лица своими руками, а другое — это приблизиться пальцами (достаточно ли они чисты?) к лику совсем другого человека. И не абы какого, а того, который всякий вызывал в Син Луане трепет своей силой, умом и просто интенсивностью потоков духовной силы вокруг него. Невозможно меряться красотой танца с журавлём, чистотой с лотосом, а с тигром силой спины — и невозможно было просто так взять, и заставить быть равнодушными хотя бы собственные руки. — Н-не могу, Великий Мастер. — Как только Син Луан коснулся кожи Цзе Юйшена, так тут же отдернулся. — Мне нужно представить, что твоё лицо — это моё лицо, и у меня не получается. — Представь, что ты уже изменил свои черты так, что они стали похожи на мои. — Мягко сказал Мастер Цзе, придвигаясь ближе. — Я пытаюсь, но… Я не могу изменять цвет глаз. — В этом дело? — Цзе Юйшен скрыл желтоватую звезду левого глаза за длинными прямыми ресницами. — Попробуй ещё. Так было немного проще. Син Луан тоже слегка прикрыл глаза и представил, что сидящий перед ним человек — это его зеркальное отражение. Верилось с трудом, но он не переставал цепляться за эту мысль. Однако сколько бы он не направлял энергию в свои пальцы, изменений не происходило: может, и к лучшему, потому что в ином случае все лицо Великого Мастера покрылось бы рябью. — Не получается. — Син Луан убрал руки. — Возможно, потому что мне самому надо чувствовать прикосновения. — Так? — Глава вершины явно не планировал сдаваться так быстро и, придвинувшись ещё ближе, для чего ему пришлось развести колени, положил обе руки на щёки Син Луана. Если бы Син Луан был стулом, на котором он сам сидел, у него подломились бы разом все ножки — от смущения и неловкости. Тянулось время, а он всё пытался успокоить дыхание и сердцебиение: сделать последнюю попытку с максимально возможным достоинством, а дальше это всё прекратится. Одно лицо равно другому. Одни руки равны другим. На словах это просто — он справился с изменением своих черт с закрытыми веками, а если он видит, что делает, то должно быть проще. Надо только как следует сосредоточиться на этом. Син Луан провел большими пальцами по челюстным костям, как будто сглаживая остроту — и почувствовал, как его собственное лицо подтвердило это движение. Немного надавил на подбородок, заставляя его стать более округлым — и сам ощутил столь же ненавязчивое давление. Цзе Юйшен в точности повторял всё то, что чувствовал, и довольно скоро Син Луан смог уловить призрак той самой сосредоточенности, под властью которой его черты преображались. Острые линии сглаживались под его движениями, и вскоре он увидел перед собой миловидное, но лишённое выразительности молодое лицо: одно из тех, на которые приятно смотреть, но которое испаряется из памяти почти сразу, как только взор обращается в другую сторону. Завершив работу, он опустил руки и отодвинулся. На лице открылись глаза, мгновенно вернувшие ему понимание, где он, и что именно только что совершил. Цзе Юйшен взял зеркало — и рассмеялся. Сложно было поверить что тот, кому принадлежал этот дом, эти одежды и эта безумная идея, может так счастливо смеяться. — Знаешь ли ты, что это значит для меня? — Великий Мастер будто бы не мог наглядеться на то, что отражалось в полированном металле. — С тех пор, как Тысячеликий снова дал о себе знать, я не мог покидать Тянфен. Дрожь, унявшаяся было, снова вернулась в тело Син Луана, будто заставляя его внутренности искать себе новые места. Боясь, что за стуком зубов будет невозможно разобрать речи, он отпил остывшего чая — и пролил больше, чем попало ему в рот. — Это м-может быт-ть опасно. — Син Луан сжал кулаки, пытаясь заставить руки перестать подпрыгивать на коленях. — Это так. — Цзе Юйшен наконец отложил зеркало и в упор посмотрел на своего Младшего Мастера. — Но если это потребуется, твоя помощь будет неоценима. Теперь надо проверить, сможет ли всё вернуться так же легко, как это получается у тебя. Обычно прохладные пальцы Великого Мастера сейчас пылали сильнее, чем огонь в масляной лампе над столом, в то время как свои ладони Син Луан ощущал холоднее и жёстче, чем камни, укрытые снегом. Под красноватой темнотой чужих рук он зажмурился и на все лады повторял про себя просьбы о возвращении всего изменённого обратно, пока совершал движения, подобные тем, которыми обычно умываются после долгого пыльного дня. На результат он решился взглянуть не сразу: сначала приоткрыл один глаз, и, убедившись, что вид главы Вершины Ясного Глаза снова тот, каким должен быть, осмелился осмотреть результат своих действий более пристально. — Теперь мы можем поговорить о том, что тревожит тебя. — Цзе Юйшен будто сиял изнутри: не тем тревожным красным светом, который предшествует срабатыванию печати Тысячеликого, но тем, что подобен свечению луны сквозь тонкие облака. — Прошу прощения, Мастер Цзе. — Син Луан поклонился и поднялся на ставшие мягкими и нервными ноги. — Лучше мне будет прийти в другой раз. Я осознал, что мои вопросы действительно терпят. Возможно, лучше будет их обсудить после собрания старейшин Тянфен. — Хорошо. Я обещаю, что следующая наша встреча будет посвящена только им. И благодарю, Луан. До своего дома Син Луан бежал без остановки, чувствуя, что если он только подумает затормозить, то ноги его навсегда обернутся разваренной лапшой.