Останься со мной, Грейнджер

      Аппарация отозвалась резким сжатием пространства, и как только Гермиона оказалась у знакомых ворот, она почти бежала к лифту, продолжая двигаться вперёд и не замечая никого вокруг. Коридор Министерства был наполнен голосами, шагами, вспышками перемещений из каминов, и этот привычный шум, который она обычно не замечала, теперь бил по вискам, отдаваясь тупой болью с каждым новым звуком, словно её собственное напряжение усиливало всё вокруг.       Когда дверь кабинета оказалась перед ней, она резко дёрнула ручку и толкнула её со всей силы, позволяя створке распахнуться, а затем так же резко захлопнула за собой, и этот глухой звук прокатился по коридору, словно она пыталась отсечь всё, что осталось за пределами этого пространства — разговор, взгляд, ощущение, от которого не удалось избавиться.       Папка с документами почти полетела на стол, Гермиона бросила её с тем раздражением, которое не позволила себе показать Малфою, сделала ещё несколько резких шагов по кабинету, прежде чем остановилась, опёрлась ладонями о поверхность стола, ощущая, как напряжение, с которым она вышла из его дома, не ослабевает, а, наоборот, скручивается внутри всё сильнее, заставляя дыхание сбиваться.       Она глубоко вздохнула, закрыла глаза на несколько секунд, стараясь успокоиться и восстановить дыхание, но вместо тишины услышала этот язвительный голос:       “Да, Грейнджер. Думаю, у тебя всё прекрасно”       Его фраза не отпускала её именно потому, что была сказана без привычного яда, без остроты, почти спокойно. Он не спорил, не пытался задеть нарочно, а произнёс это так, будто действительно был уверен в своей правоте, будто её жизнь снаружи и правда выглядела цельной.       “Да, Грейнджер. Думаю, у тебя всё прекрасно.”       Именно это и возмутило её сильнее всего, фраза, ее содержание, и та лёгкость, с которой она была произнесена, будто не имела веса и не должна была оставить после себя следа. Какой напыщенный индюк, он позволил себе вынести такой приговор её жизни, будто имел право смотреть на неё со стороны и решать, что у неё есть, а чего нет. Будто все её годы после войны можно было свести к аккуратной внешней картинке, в которой есть работа, положение, уважение окружающих, друзья. И этого уже достаточно, чтобы назвать существование прекрасным, будто за этой картинкой не скрывается ничего болезненного. Гермиона медленно выпрямилась, прокручивая эти слова в голове раз за разом, эти слова вцепились в её разум острыми когтями, царапая без остановки, пока не стало ясно, что раздражение начинает трескаться, уступая место нечто более сложному и неприятному. Прекрасно.       Что именно в жизни Гермионы могло выглядеть прекрасным со стороны обычного человека?       Да, у неё была работа, которая занимала большую часть её времени и не оставляла пространства для лишних мыслей. Была карьера, которую многие назвали бы блестящей, видя только результат, но не тот путь, который к нему привёл. Было место в мире, которого она добивалась годами, продираясь через недоверие, через усталость, через бесконечную необходимость быть лучше, чтобы никто не посмел усомниться в том, что она здесь по праву.       Но разве это и было “прекрасно”?       Разве прекрасно было возвращаться вечером в пустую квартиру, где всегда тихо, где книги стоят ровными рядами, чашки вымыты, бумаги разложены по папкам, а воздух замер до такой степени, что собственные шаги начинают казаться чужими, словно ты входишь не в дом, а в пространство, в котором нет ничего, кроме порядка? Разве прекрасно было просыпаться посреди ночи от того, что память возвращает не героические эпизоды, а обрывки — вспышки заклинаний, крики, падение тел рядом, шум, в котором невозможно различить ни слова, ни лица, но от которого невозможно избавиться?       Она провела рукой по предплечью почти бессознательно, и пальцы задержались на ткани чуть дольше, ровно в том месте, где тело хранило память, которую она так старательно пыталась забыть.       И если Малфой хотел говорить о сравнении с Азкабаном, то пусть. Да, она не сидела в камере, да, её не лишали палочки на годы, да, она не возвращалась в пустой дом после смерти обоих родителей, и всё же это не означало, что её жизнь была прекрасной.       Родители.       Их она тоже потеряла, как и Малфой, только её потеря была иной. Они были живы, но уже никогда не смогут узнать свою дочь, и после войны она пробовала снять своё заклинание, но не слишком длительное время и глубина действия её магии не позволили ей сделать это, оставив её с пониманием, что некоторые решения не имеют обратного хода, и теперь они счастливо живут в Австралии, но уже без неё.       Друзья.       Многие остались в прошлом, в списке имен на плитах. Гарри остался, он её друг до сих пор, но их отношения изменились. У него своя жизнь, Джинни и Джеймс, и всё идёт своим чередом, а времени для дружных посиделок почти не остаётся, и даже когда они встречаются, между ними уже нет той лёгкости и близости, которая была раньше. И все эти обстоятельства нельзя было назвать “прекрасной жизнью”, даже если со стороны они выглядели хорошо.       “Хорошо”       Она мысленно повторила это слово по слогам, почти с ожесточением, и тут же начала разбирать его на части.       Хорошо — это когда ты не думаешь, что живёшь не свою жизнь, когда нет постоянного ощущения, что ты просто продолжаешь движение по заданному пути.       Хорошо — это когда слово “суд” не отзывается внутри тяжёлым сжатием, потому что ты помнишь не только сказанное там, но и свои показания, которые решили не принимать во внимание, обесценив их так же легко. Ведь кому взбредет в голову защищать пожирателя смерти.       Хорошо — это когда ты можешь думать о погибших без того, чтобы внутренне пересчитывать, кто из них мог бы выжить, если бы она сделала что-то иначе, если была бы достаточно хороша, если бы оказалась быстрее и сильнее.       Хорошо — это когда родители смотрят на тебя и мать бережно обнимает тебя за плечи, заключая в свои тёплые объятия, узнавая в тебе ту самую дочь, которую ты у них забрала.       На этой мысли она замерла уже по-настоящему, потому что именно здесь злость переставала быть направленной только на Малфоя и разворачивалась внутрь. Он ведь не знал. Не знал, что некоторые решения она до сих пор не может вспоминать без внутреннего оцепенения. Не знал, сколько в её “прекрасной жизни” было построено на потерях, на годах, в которых она не позволяла себе быть слабой именно потому, что если остановится хотя бы на минуту, можно было потеряться окончательно. Не знал, что за всей этой внешней собранностью стояла усталость и одиночество, которые не исчезали даже тогда, когда всё выглядело правильно.       И всё же его фраза попала слишком точно. Потому что где-то глубоко и очень неохотно Гермиона понимала, почему он вообще смог так сказать. Со стороны её жизнь действительно выглядела цельной, она не потеряла работу, не выпала из мира, не стала изгоем, потеряв всё. Она умела постоять за себя, держалась уверенно, улыбалась, когда это требовалось, и сама выстроила этот образ и сделала всё, чтобы никто не смотрел на неё как на сломанную.       Гермиона медленно обошла стол и села в своё кресло, опуская ладони на гладкую поверхность, ощущая холод, и это простое прикосновение понемногу возвращало ей ощущение опоры.       Нет, её жизнь не была прекрасной, она была управляемой — до тех пор, пока она сама удерживала её в руках, и она была жизнью человека, который научился функционировать после катастрофы так убедительно, что окружающие перестали задавать лишние вопросы, и именно в этом было самое неприятное. Все привыкли считать, что если она справляется — значит ей хорошо, если она не падает — значит у неё есть силы, если она идёт дальше — значит путь не причиняет боли.       Увидев её на короткое время, имел ли он право так легко сделать вывод о её жизни, опираясь только на то, что лежало на поверхности? Скорее да. По его виду ему пришлось совсем не сладко, почти пять лет в Азкабане, новости о Нарциссе, и любая другая жизнь действительно могла показаться ему прекрасной, просто потому что эта жизнь была.       Она долго сидела неподвижно, не позволяя себе снова сорваться в раздражение, потому что теперь оно уже не имело прежнего значения, уступая место другому — стыду за такой резкий уход. За то, как она практически вырвала пергамент из его рук и вылетела из его дома, злости на него, злости на себя, вине за то, что не смогла убедить судей принять её показания, ведь с большей вероятностью они могли бы повлиять на его срок и его судьбу. И всё могло бы сложиться иначе, если бы тогда её услышали.       Она смогла бы помочь ему, разве не в этом всегда была её цель — помогать людям, восстанавливать справедливость, исправлять то, что казалось неправильным? Она не думала, что с Малфоем будет просто, с ним никогда не было просто, но не ожидала, что встреча вызовет столько эмоций. При этом Гермиона точно знала, что это не последняя их встреча, потому что за этим стояло нечто большее, чем просто наставничество на испытательный срок.       За этим стояло более личное.       Аккуратный почерк Нарциссы, ровные строки, выведенные каллиграфическим почерком, сдержанные формулировки, в которых не было ни жалоб, ни просьб для себя. Хоть Гермиона и знала о тех ограничениях, которые были в жизни причастных в лорду. Не было ни слова о муже, которого она любила, несмотря ни на что. Но она писала о сыне, о Тинки, о саде, который разбила на заднем дворе, и в этих деталях была жизнь, которую она продолжала удерживать, несмотря на перевернутый мир.       Гермиона отвечала ей поначалу осторожно, не веря в искренность, но с каждым письмом всё больше проникалась добротой и внутренним светом к миссис Малфой, постепенно позволяя себе видеть в ней не только фамилию, но и человека. Война изменила многое, стерев прежние границы и заставив пересмотреть всё. Уже не так четко Гермиона могла отделить черное от белого, добавилось множество серых оттенков.       Ведьма не сказала ему ни слова об этом, не упомянула ни переписку, ни то, что знала о нём больше, чем он мог предположить, потому что понимала — не время и не место. И на фоне его злости и закрытости это прозвучало бы иначе, превратилось бы либо в оправдание, либо в жалость, а ни то, ни другое он бы не принял.       Подняв взгляд на потолок, она устало вздохнула, почти со стоном, ощущая, как мысль, к которой она приходит, не оставляет пространства ей выбора: ей придётся вернуться, не потому что она взяла его дело себе, а потому что она обещала его матери помочь ему, принять реальность и найти своё место в ней, даже если он сам от этого отказывается.

***

      Прошло, кажется, пара дней с того утра, возможно, их было больше, но Драко не мог определить этого точно, потому что шторы в его спальне оставались плотно закрытыми всё это время, не пропуская ни света, ни намёка на смену дня и ночи, оставляя его в замкнутом пространстве, где время текло иначе.       Тинки несколько раз напоминала ему о еде и сне, и он машинально выполнял её просьбы, почти автоматически, по большей части лишь для того, чтобы не расстраивать заботливого эльфа.       Если бы от мыслей можно было избавиться по щелчку пальцев, Драко сделал бы это не раздумывая, не оставляя себе ни секунды на сомнения. Но мысли о бесцеремонной ведьме крутились по кругу без остановки, возвращаясь снова и снова, как заклинание, только что выученное после урока.       Её появление никак не укладывалось в голове. Он ожидал чего угодно — тишины, одиночества, даже враждебности извне, но не её, не в этом доме, не в тот момент, когда всё вокруг уже было разрушено до основания.       “Несносная зазнайка”       Он вспоминал её взгляд — слишком внимательный, изучающий, лишённый той привычной реакции, которую он всегда умел вызывать у неё раньше, и именно это не давало покоя, потому что в нём было что-то новое, не поддающееся быстрому разбору. Конечно, всё тот же вздёрнутый нос, те же веснушки, которые когда-то выводили его из себя, те же кудри, но в выражении её лица было нечто иное — глубина, выдержка, внутренняя собранность, которую он не мог проигнорировать, даже если хотел. Драко никак не мог это разгадать, а потому возвращался к этой детали снова и снова, словно пытаясь найти объяснение для себя.       Драко сидел в кресле, не включая свет. Он прокручивал их разговор раз за разом, разбирая отдельные фразы, интонации, паузы, пытаясь восстановить не только слова, но и то, что стояло за ними.       “Мне передали твое дело”       Конечно. Он усмехнулся где-то глубоко внутри, из всех возможных наставников из Министерства ему назначили именно ее, Гермиону Грейнджер.       “Невероятная зануда”       Он провёл рукой по лицу, задержав пальцы у переносицы, пытаясь остановить поток мыслей, но это не сработало, потому что следом всплыла другая фраза, более странная и непредсказуемая:       “Ты ел?”       Он усмехнулся уже вслух, коротко, потому что именно эта фраза выбила почву из под ног. Не так много вопросов, на которые Драко Малфой не сможет найти достойный ответ. Но именно этот, пропитанный неуместной заботой, лишил его дара речи на несколько секунд, Это никак не вписывалось ни в один из сценариев, которые он мог для построить. Эта ведьма интересуется, ел ли он, будто это вообще входит в круг её обязанностей, вездесущая спасительница Грейнджер, готовая помочь всем попавшим в беду, не разбирая, заслуживают ли они этого или нет. Это звучало почти абсурдно.       И всё же он помнил, как она задала этот вопрос, просто и естественно, как будто никогда не было их длительной враждебной истории. Она могла задавать такие вопросы святому Поттеру, но ему? Или это были такие стандартные проверки всех бывших заключённых от Министерства, очередная формальность, скрытая под видом участия?       Он резко выдохнул, откидываясь на спинку кресла, и на мгновение закрыл глаза, но вместо темноты снова увидел большие карие глаза и этот внимательный взгляд. И это странное ощущение, возникшее, когда он оказался слишком близко, когда уловил этот лёгкий, почти невесомый цветочный аромат, который не должен был иметь значения, но врезался в память. Это раздражало.       Драко открыл глаза и уставился в потолок, не фокусируясь на деталях, позволяя взгляду скользить мимо, и снова вернулся к самому неприятному моменту разговора, к той точке, где он сам перешёл границу.       “Ты правда думаешь, что у меня “прекрасная жизнь”?”       Он помнил, как она вспыхнула после его слов, как раздражённо выплюнула ответ, как вихрем вылетела из дома. Что, неужели у великой Гермионы Грейнджер не такая уж прекрасная жизнь, как он предполагал? В тот момент она не выглядела человеком, у которого всё прекрасно, потому что прежняя Грейнджер не хлопнула бы дверью из-за фразы, которая не имела для неё значения. Она бы уколола в ответ, осталась до конца, но не ушла так резко.       И это было ещё одной деталью, которая не укладывалась и не отпускала.       И что теперь? Документы подписаны, все данные переданы в Министерство, повод исчерпан, Грейнджер больше не появится на его пороге. Не будет стоять в его гостиной с этим цветочным надоедливым ароматом, не будет смотреть своим внимательным взглядом, не будет нарушать ту тишину, которую он так настойчиво пытается сохранить. И это должно было приносить облегчение. Потому что именно этого он и хотел — тишины, отсутствия лишних людей, пространства, в котором никто не задаёт вопросов и не лезет туда, куда не просят, и эта Грейнджер со всеми её гриффиндорскими попытками “сделать как лучше” никак не вписывалась в эту картину.       Он провёл рукой по лицу, задержавшись в волосах, словно пытаясь стереть остатки этих мыслей, и усмехнулся беззвучно — она пришла, сделала своё дело и ушла, и на этом всё закончилось, так должно было быть.       И всё же, несмотря на очевидность того, что больше у неё нет причины возвращаться, мысль о том, что он больше её не увидит, оставляла после себя странное ощущение, которое он не спешил называть. Одиночество в камере, видимо, сказалось сильнее, чем он был готов признать, потому что сама идея того, что он, Драко Малфой, может допустить мысль о том, что хочет снова увидеть её на своём пороге, казалась абсурдной и недопустимой.       И всё же это чувство возвращалось — тянущее, застревающее где-то в груди, возникающее каждый раз, когда он представлял, как эта ненавистная ведьма снова вихрем пронесётся по его дому, задаст свои неуместные вопросы, наполнит его гостиную этим чертовски приятным ароматом, который он может выкинуть из головы, как ни пытался. Он не ждал её, не хотел видеть её снова, она сделала своё дело и ушла, и этого было достаточно, по крайней мере, так он продолжал убеждать себя, удерживая эту мысль как единственную правильную.