Как приручить гопника: метод розового пластыря и клубничного чупа-чупса

***

Ан Конхо был тем типом ублюдков, которых ненавидят исключительно из зависти. Слишком красивый для президента студсовета, слишком умный для боксера, слишком спокойный для человека, который одним взглядом мог заткнуть половину аудитории. Одногруппники его обожали, преподы чуть ли не кланялись, а другие ссались кипятком когда он проходил мимо. Белая рубашка сидела на нем так будто ее сам Боженька подшивал по фигуре, значок студсовета блестел на груди, а часы на запястье стоили больше чем чья-то стипендия за полгода. И при всем этом Конхо каждый день стоял у входа в вуз и ждал одного конкретного человека, который стабильно посылал его нахуй еще до завтрака. Ом Сонхён шел через двор с сигаретой в зубах, в расстегнутой олимпийке, с разбитой скулой и видом человека, который сегодня либо даст пизды, либо уже это сделал. Люди перед ним расступались не потому что уважали, а потому что связываться не хотели. Конхо влюбился в Сонхёна совсем не романтично, как это обычно любят показывать в дорамах про хороших мальчиков с разбитыми сердцами, а максимально тупо, криво и по-дурацки, потому что впервые заметил его не на какой-нибудь вечеринке под красивым неоновым светом и даже не в аудитории где бы он сидел загадочной фигурой, а возле круглосуточного магазина в три часа ночи, где Сонхён сидел на холодном мокром бордюре, развалившись так вальяжно, будто это не супермаркет возле общаги, а его личный императорский трон. Он курил, матерился себе под нос с такой концентрацией, словно реально проклинал весь человеческий род, и с абсолютно спокойным лицом прижимал к разбитой костяшке пакет со льдом, который уже наполовину растаял и мерзко капал ему прямо на джинсы. Конхо тогда шел после тренировки, весь мокрый после дождя, с сумкой через плечо и разбитой губой после спарринга,  уставший настолько, что едва понимал где лево а где право , и почему его тренер опять решил что «еще пять подходов» — это очень романтично для еле дышащего Конхо, но когда он увидел Сонхёна под этим холодным светом вывески, то почему-то остановился, будто его кто-то резко схватил за воротник и дернул назад. Не потому что Сонхён выглядел красиво — хотя выглядел он пиздец как красиво, даже с опухшей губой, размазанной кровью на пальцах и сигаретой в зубах, от которой тянуло вишней и дешевой химозой, — а потому что он выглядел ужасно одиноким. Не тем одиночеством, когда человек просто сидит один, а тем, от которого внутри у тебя что-то неприятно сжимается, потому что ты вдруг понимаешь: этот человек вообще не привык, что о нем кто-то заботится. И Конхо почему-то не смог пройти мимо. Хотя должен был. Любой нормальный человек бы прошел. Но совесть Конхо неприятно ныла, и пройти мимо было бы преступлением против человечества.  Сонхён заметил его почти сразу. Скользнул взглядом снизу вверх , и сразу недовольно скривился, будто Конхо лично насрал в его королевские ладоши. — Че вылупился? — хрипло бросил он, выдыхая дым в сторону. — Бесплатный цирк закончился. Конхо несколько секунд просто смотрел на его руку. Костяшки были содраны в мясо. Кожа красная, местами уже фиолетовая, а тот держал этот несчастный пакет со льдом так, будто вообще боли не чувствовал. — У тебя кровь идет. Сонхён медленно опустил взгляд на собственную руку. — Да ну нахуй? Серьезно? А я думал, это кетчуп. Конхо тихо хмыкнул себе под нос, будто сил на нормальный смех после тренировки уже не осталось. И Сонхён почему-то на секунду залип именно на этом звуке, потому что обычно такие мальчики, как Ан Конхо, не возятся с такими как он, предпочитая держаться подальше,  а еще они смеются идеально — словно они ходящая реклама белых унитазных винир. А этот зачем то стоит тут, доебывается до него, так еще силы у него есть хмыкать под себя. Позорник.  — Слышь, свали отсюда уже а , — бросает он лениво, как будто это вообще не просьба, а закон природы. — А то тебя небось мама дома заждалась, суп остынет и начнется трагедия века. Он усмехается уголком губ, но взгляд все равно цепкий, оценивающий, будто он проверяет, не собирается ли Конхо откинуть коньки прямо сейчас. — Еще чуть-чуть так постоишь, — продолжает Сонхён, кивая на его разбитый вид, — и ты в обморок грохнешься из-за вида крови. Я потом тебя тащить должен буду? Мне оно надо? — Подожди тут, — вдруг сказал Конхо. — Я сейчас. — и тот быстро направляется в сторону магазина. — Ага щас, уже разбежался выполнять команды. — усмехнувшись ответил Сонхён. Он проводил его взглядом и раздраженно цыкнул языком. «Ебнутый какой-то», — подумал он , стряхивая пепел себе под ноги. Обычно люди либо шарахались от него, либо пытались строить из себя героев, а этот выглядел так, будто ему есть какое-то дело до него. Бред какой-то. Через пару минут Конхо вышел обратно с пакетом. Он стоял посреди тротуара и выглядел как вылизанная обложка спортивного журнала. Сонхён даже разозлился немного от того, насколько тот был нелепо красивый. — Держи, — Конхо сел рядом прямо на мокрый бордюр, вообще не боясь о том, что брюки сейчас промокнут. Сонхён кивает на пакет в руках Конхо, не беря его сразу. — Сам держи. Мне не надо твое геройство с аптекой, понял? Но Конхо не двигается, и это бесит еще сильнее. Сонхён щелкает языком, выдыхает резко через нос и все-таки берет пакет, как будто делает это против своей воли и под угрозой. — И зря ты сел, еблан. Заболеешь еще. Конхо повернул голову так резко, будто Сонхён только что признался ему в любви. —  А что? Переживаешь за меня? — начинает по-дурацки играть бровями. — Бля, я щас тебе лед в глотку запихаю. — Понял, переживаешь. Сонхён уже открыл рот, чтобы снова послать его нахуй, но тут он достает из пакета пластыри. Розовые. С Hello Kitty. Пиздец. Он медленно перевел взгляд с упаковки на лицо Конхо. Потом обратно. Потом снова на Конхо. — Ты ахуел? Че за пидорские пластыри? — берет упаковку в руки, внимательно осматривая каждую детальку. — Ну они милые, — Конхо выдергивает упаковку из рук парня , и начинает доставать оттуда розовенькие пластыри с милыми котятами, чтобы заклеить содранные пальцы Сонхёна. — Прям как ты. — Я тебе щас ебало милое сделаю. — недовольно цокает тот, но позволяя парню касаться его тонких пальцев.  И вот это было странно. Потому что обычно чужие прикосновения Сонхён терпеть не мог. Сразу хотелось вырваться, врезать или оттолкнуть. А тут… ладонь у Конхо оказалась теплой.Даже горячей. И держал он его руку так осторожно, будто боялся сделать больно еще сильнее. — Сиди спокойно, — пробормотал Конхо, нахмурившись. — У тебя тут кожа содрана. — Ой блять, доктор нашелся тут. Ты всегда такой? — У меня философия такая: помогать красивым парням. — Философия у него такая епт. И чё, ты теперь всем это говоришь или я у тебя особенная версия? И вообще, не еби мне мозги, быстрее заканчивай и проваливай.  Конхо тихо засмеялся, не поднимая головы, и начал аккуратно клеить второй пластырь ему на костяшку. Сонхён сидел и смотрел на его мокрые ресницы, на то, как он сосредоточенно прикусывает щеку изнутри, пока возится с пластырем, будто идет операция мирового масштаба. И именно в этот момент Конхо воспользовавшись ситуацией, вытащил из пакета чупа-чупс и сунул ему прямо в рот. Клубничный. Сонхён аж поперхнулся от неожиданности. — Ты еблан? — прохрипел он, выглядя максимально униженно. Конхо наконец поднял голову и спокойно посмотрел на него, как на что-то бытовое, типа сломанной лавочки.  — Неприлично разговаривать с полным ртом.  — Пошел ты нахуй. Еще раз выкинешь такую хуйню, я тебе это в жопу засуну. Конхо спокойно кивнул. — Запомнил. — И, помедлив, добавил: — И насчет последнего, я не против. После этого Конхо будто окончательно поехал крышей. Не в том смысле, что стал одержимым психом (хотя если честно немного стал) а в том, что начал замечать про Сонхёна всякую мелкую деталь, которую нормальные люди обычно не запоминают. Что он ненавидит кофе без сахара, но делает вид, будто пьет только «мужицкие» напитки , а сам втихаря уплетает клубничный коктейль. Что когда нервничает — крутит кольцо на указательном пальце. Что у него наушники всегда запутаны, потому что он вечно пихает их в карман вместе с зажигалкой. Что у него обязательно что-то должно быть во рту, и Конхо таскал ему постоянно клубничные чупа-чупсы как влюбленный школьник. Сонхён каждый раз на это закатывал глаза, матерился, иногда даже швырял конфету обратно ему в грудь, но потом все равно разворачивал обертку зубами и ел леденец с таким видом, будто делает всем одолжение.

***

Студсовет затих за секунду до того, как Конхо открыл дверь. Ан Конхо был чуваком, которого уважали больше чем любили, и эта формула работала идеально до тех пор, пока в его жизни не появился Ом Сонхён. С тех пор все пошло по пизде, и Конхо, если честно, был в восторге от этого положения вещей. Он сел на председательское место, положил перед собой планерку на следующую неделю, и первое что он сделал — это открыл чат с Сонхёном и написал:  конхо: видел тебя сегодня, хорошо выглядишь

сонхён: как хочу так и выгляжу, иди на хуй 

конхо: люблю твой мерзкий характер конхо: он не по зубам всем конечно конхо: но хорошо что я избранный конхо: ❤️

сонхён:🪚💔

сонхён: ебало сломаю

Он усмехнувшись, сунул телефон в карман пиджака и поднял глаза на собравшихся.  — Пункт первый, распределение обязанностей на благотворительный концерт, — сказал он, и голос его был идеально ровным, будто никакого Сонхёна и в помине не существовало, будто его сердце не пропустило удар только что при мысли о том, что этот стервозный, невыносимый, до жути красивый парень сегодня снова придет к главному входу и снова пошлет его нахуй, и Конхо снова улыбнется и предложит ему клубничный чупа-чупс. После заседания он спустился на первый этаж, и в воздухе уже висел запах его табака — вишневый, дешевый, въедливый. Сонхён стоял у перил, прислонившись спиной к колонне, и в его позе было столько презрения ко всему миру, что Конхо едва сдержал улыбку. Адидаска расстегнута, под ней белая футболка с въевшимися пятнами, на скуле свежий сочащийся синяк, будто его поставили только этим утром.  — Кошак, ты пришел. — сказал Конхо вместо приветствия, и улыбнулся своей лучезарной  улыбкой на все тридцать два зуба.  Сонхён медленно повернул голову, выдохнул дым ему прямо в лицо, даже не моргнув.  — Фу закрой пасть, а то фары слепят. — драматично жмурится тот, будто смотрел на ясное летнее солнце.  Конхо протянул руку и аккуратно взял его за подбородок, поворачивая лицо к свету, чтобы лучше рассмотреть синяк. Сонхён дернулся было, но не сильно , скорее для вида, чтобы не выглядеть слишком послушным.  — Кто? — спросил Конхо, и голос его стал тише, но жестче.  — Не твое ебаное дело — огрызнулся Сонхён, отстраняясь, и достал пачку сигарет, чтобы прикурить новую, будто боялся остаться без дыма во рту хоть на секунду. Конхо стоял и смотрел как он курит, как нервно постукивает пальцем по фильтру, как крутит то самое серебряное кольцо на указательном,он носит его не снимая, и это единственная вещь за которую он, наверное, был готов умереть .  — Давай отвезу домой — сказал Конхо, и это не было вопросом.  —Ты поедешь нахуй, понял? Я не какая-то твоя студсоветская подстилка, чтобы ты меня развозил. Дойду сам.  — А если скорчу милую моську?  — Заводи машину тогда, еблан. Не хватало еще твоих сопливых милашностей,  — Конхо замер, не веря своим ушам. Сердце ухнуло вниз, потом подскочило куда-то к горлу, и он несколько секунд просто стоял, хлопая ресницами, пока Сонхён не пошевелил пальцами в нетерпении. — Ты глухой или прикидываешься? Заводи тачку, я сказал. — Ты же сказал что дойдешь сам, — осторожно произнес Конхо, боясь спугнуть.  — Я сказал, — согласился Сонхён, затушил сигарету о подошву кед и поднял на него свои уставшие  глаза с темными кругами, которые говорили о том, что он не спал, наверное, сутки  а то и больше. — А теперь передумал. Нога болит. И не твое дело, какая. Вези, если такой добрый. Через десять минут, когда Конхо уже сидел в машине и прогревал двигатель, пассажирская дверь открылась и внутрь ввалилось тушка, пахнущая вишневым дымом и наимилейшей злостью.  — Одно слово и выйду на ходу — предупредил Сонхён, пристегиваясь, и Конхо увидел как дрожат его пальцы на пряжке ремня. Он ничего не сказал, а просто достал из кармана джинсовки клубничный леденец и положил  перед Сонхёном. Тот уставился на конфету с выражением человека, которого лично оскорбили самым подлым образом.  — Ты ёбнулся окончательно? Я не буду сосать леденец в машине у самовлюбленного идиота.  — Вообще-то , президента студсовета — поправил Конхо, выруливая с парковки. — Да хоть президентом Камбоджи, все равно нахуй пойдешь — буркнул Сонхён, но через минуту он развернул обертку зубами, сунул леденец в рот, и его щека округлилась, делая его похожим на рассерженного хомяка. Конхо вел машину и чувствовал запах вишни и клубники, смешанных в воздухе салона, и думал о том, что наверное, это и есть рай на земле  — когда ты везешь человека, который посылает тебя чаще чем дышит, у которого синяк на скуле желтеет под уличными фонарями, и тебе хочется найти того кто это сделал, и вырвать ногти на каждом пальце этих ублюдков.  Сонхён вдруг вынул леденец из рта и спросил, не поворачивая головы:  — Ты правда будешь каждый день так делать? Тебе не надоело еще?  Конхо промолчал три секунды специально, чтобы Сонхён успел пожалеть о вопросе.  — Каждый день, — сказал он потом мягко, почти нежно, и в голосе его не было ни капли сомнения. — Даже когда ты скажешь мне не приходить. Особенно когда ты скажешь мне не приходить. — Сонхён закатил глаза, снова сунул леденец в рот и отвернулся к окну, но Конхо заметил как дрогнули его пальцы на колене. — Ты реально больной, — сказал тот, когда они свернули в какой-то двор с облезлыми гаражами. — Я серьезно говорю, у тебя крыша поехала. Есть люди, которые ходят к психологу по таким поводам.

***

Позже ночью, когда Конхо сидел в своей комнате и разбирал домашку, по традиции написал своему любимому. конхо: пришли жопу, чтобы я знал, что ты дома конхо: а то чета переживаю

сонхён: ты ахуел?

конхо: бывает иногда, прости конхо: или скинь пресс, а то реально волнуюсь

сонхён: не волнуйся.

живой. заебал уже. 

25.08 конхо: ты случайно не деревенский туалет?

сонхён: блядь

как же ты меня заебал….

сонхен: нет,

я не деревенский туалет

конхо: тогда почему я так падаю от твоего запаха?

сонхён: 🫩

сонхён: иди спи давай

27.08 конхо: доброе утро, любимый ❤️ просыпайся)

сонхён: давай ты не будешь

говорить мне что делать, ок?

сонхён: я как-нибудь

сам разберусь 

сонхён: а то нашёлся

командир блять

конхо: прости пожалуйста  конхо: не кричи да любимый  конхо: больше не пишу в 7 часов утра

сонхен: было бы славно

если б ты вообще не писал

02.09 конхо: привет, 20 см, толстый

сонхё: привет, расти, худей

конхо: люблю тебя 04.09 конхо: погуляем завтра?

сонхён: я болею

конхо: можем в аптеке посидеть 

сонхён: никакой пользы от тебя

конхо: у зайчика болит, у медведя болит, а у сонхена ничего не болит! *целую в лоб*💋

сонхён: *пускаю пулю в лоб*

06.09 конхо: я сейчас шел задумался о тебе и упал конхо: чуть ногу не сломал

сонхён: идти можешь?

конхо: да малыш

сонхён: ну вот иди нахуй значит

***

На следующий день в университете Конхо сидел на подоконнике в холле и ждал, когда у Сонхёна закончится пара. К нему подошёл Джухун — его зам, парень с вечно усталым, но миловидным лицом. Он посмотрел на Конхо, на его дурацкую улыбку направленную в телефон, на то, как он перечитывает сообщение «живой. заебал уже» в пятый раз за десять минут, и медленно, с особым цинизмом произнес:  — Конхо, в иерархии подкаблучников ты на первом месте.  Конхо оторвался от экрана, и улыбка его стала только шире, такой счастливой, что Джухун поморщился как от зубной боли. — Не стыдно быть каблуком, если туфелька достойная — парировал Конхо, прижимая руку к груди в театральном жесте, и в его глазах горел тот самый безумный огонь, который появлялся каждый раз, когда речь заходила об Ом Сонхёне. Джухун закатил глаза так сильно, что, казалось, увидел собственный мозг изнутри.  — Слава богу жизнь это не навсегда, — протянул он, усаживаясь рядом на подоконник. — Не выдержал бы эту хуйню больше.  Из-за угла вышел Джеймс, их общий знакомый с параллельного потока,  парень с вечно насмешливым выражением лица, и, услышав обрывок разговора, хмыкнул, обводя Конхо оценивающим взглядом.  — Идеальная пара, — изрек Джеймс, покачивая головой. — Оба одинаковы мерзки, но каждый по-своему. Конхо аж подскочил на месте, услышав слово «пара», и его лицо озарилось таким блаженством, будто он только что выиграл в лотерею, защитил диссертацию и увидел, как Сонхён улыбнулся ему — всё одновременно.  — Пара… — повторил он, смакуя каждую букву, и рисуя в воздухе невидимые сердечки.   Джухун схватился за голову, Джеймс затянулся мятным вейпом, несмотря на запрет, потому что влюбленный Конхо — это клинический случай. А через пару занятий Конхо сидел в столовой один, накручивал спагетти на вилку, когда пришло сообщение — короткое, злое, но такое родное: 

сонхён: что делаешь баклан»

конхо: кушаю

сонхён: ясно. 

сонхён: лучше вообще не отвечай

чем так на отъебись. 

сонхён: с друзьями так общайся

блять. 

конхо: кушаю любимый 💋💋❤️💋❤️💋😘😘😍 Через пятнадцать секунд телефон завибрировал:

сонхён: иди нахуй

Конхо расцвел будто ему только что подарили букет, и отправил еще один поцелуй, просто потому что мог. Он уже доедал обед, когда пришло новое сообщение от Сонхёна, и оно было совершенно другим по тону — тихим, почти неуверенным, если такое вообще возможно для человека, который посылает нахуй профессионально и с детства:

сонхён: ты где был сегодня

сонхён: я ждал тебя в холле 

минут пять

сонхён: и где мой леденец тварь 

конхо: ты обиделся?

сонхён: еще чё

конхо: сфоткай как губы надулись Долгое молчание. Конхо уже начал думать, что перегнул, думал что Сонхён сейчас напишет что-нибудь в духе «ты ахуел блядота», но телефон завибрировал, и на экране появилось фото — размытое, сделанное в темноте комнаты, но на этом фото были отчетливо видны губы: припухлые, чуть надутые. И в правом углу он показывал средний палец с тем самым серебряным кольцом.  Конхо уставился на экран так, будто увидел там ответ на главный вопрос Вселенной. Он не знал что ответить, потому что этот парень, который дерется как чёрт, который как колючий как ёжик и никогда ни о ком не заботится, только что прислал ему фотографию, потому что Конхо попросил.  Конхо набрал в ответ только три слова:  конхо: красивые очень. люблю.  И свернул диалог, потому что если бы он продолжал смотреть на эти губы ещёе секунду, то наверное, сделал бы что-нибудь совсем идиотское — например, побежал бы к нему через весь уник, чтобы поцеловать их, не спрашивая разрешения. Либо же подрочил бы на них. Прямо щяс.

***

Со стороны Сонхёна это все выглядело максимально подозрительно. Потому что Ан Конхо не должен был вообще обращать на него внимание. Конхо был из тех людей, которых родители ставят в пример своим детям. А Сонхён был человеком, которого охрана уже по имени знала из-за драк. И вот этот идеальный ублюдок почему-то таскался за ним хвостом, смотрел так, будто Сонхён был самым охуенным человеком на земле, и улыбался после каждого «иди нахуй», словно ему только что в любви признались. Это бесило невыносимо. Особенно потому что рядом с Конхо Сонхён начинал чувствовать себя каким-то…нетакии. А он ненавидел это чувство. Ненавидел, как рядом с этим долбоебом переставал играть роль самого злого человека в универе.

***

Конхо появился на пороге общаги с огромным плюшевым медведем в обнимку. Это был не просто медведь — это был монстр ростом почти с самого Конхо, коричневый, пушистый, с дурацким красным бантом на шее и нашивкой на животе в виде сердца, где было вышито «I love you». Сонхён, который стоял у входа и курил, увидев эту картину, поперхнулся дымом так сильно, что закашлялся до слез. Конхо шел через двор с гордой улыбкой, прижимая медведя к груди, и со стороны это выглядело как эпичная сцена из дорамы. — Тебе, — радостно подтвердил Конхо, подходя ближе, и медведь загородил его собой , так что из-за его пушистой башки было видно только счастливые глаза Конхо. — Познакомься, это Сонхо. Я назвал его в честь нас. Сон — это ты,  хо — это я.  Он шагнул вперед, сунул медведя прямо в руки опешившему Сонхёну, и тот автоматически принял его, потому что инстинкты сработали быстрее, чем желание послать все в пизду. Медведь оказался неожиданно тяжелым, и Сонхён чуть не уронил его, матернувшись сквозь зубы. Конхо отступил и смотрел, как Сонхён стоит посреди двора, прижимая к груди огромного коричневого монстра с сердечком, и лицо у Сонхёна при этом такое, будто ему только что сообщили о конце света, но он почему-то не расстроился, а просто офигел.  — Я его из Тайланда заказал, — мечтательно сказал Конхо, склоняя голову набок. — Три недели ждал. В таможне меня чуть не арестовали, думали что я наркотики ввожу в таком большом количестве. А там был просто Сонхо.  — Катись ты со своим Сонхо в пизду, — выдохнул Сонхён, но медведя не бросил. Не отшвырнул, а просто стоял с ним, чувствуя, как пушистая лапа тычется ему в подбородок, и это было до оскорбительного приятно. Конхо улыбался своей дурацкой улыбкой — той самой, от которой хотелось врезать и одновременно прижать к себе, и Сонхён ненавидел эту улыбку с особой, изощренной страстью.  — Тебе не говорили, — начал он, перехватывая медведя поудобнее, потому что тот все норовил съехать на землю, — что дарить плюшевые игрушки суровым мужикам — это пик деградации нормального человека? — Говорили, — кивнул Конхо. — Я послал их нахуй. Сонхён замер. Его глаза сузились и он открыл рот, чтобы выдать что-то убийственное, но в этот момент из-за угла вышел двухметровый Мартин, и затормозил, увидев эту картину: Сонхён, похожий на серийника, которого заставили обниматься с плюшевым медведем под дулом пистолета, и Конхо, сияющий, как зарождение суперновой галактики. Он поднял телефон и щелкнул камерой, даже не прячась.  — Это идет в архив, — объявил он. — С подписью "Ом Сонхён, главный мачо нашего универа, и его милашка». Сонхён дернулся было к нему, но медведь был слишком большим, и он только запутался в его лапах, выдав нечленораздельный звк. Конхо тут же подскочил, поправляя бант на шее игрушки, и сказал таким тоном, будто речь шла о спасении мира:  — Аккуратнее, ты ему бант сомнёшь. Сонхо очень чувствительный. — Сонхо пойдет сейчас в мусорку, — прошипел Сонхён, но в этот момент краем глаза заметил, как мимо проходит школьница и смотрит на них с таким отвращением, будто Сонхён держал в руках коровью лепешку. — Че вылупилась? Бесплатный цирк закончился!  Девушка испуганно пискнула и убежала, а Конхо тихо засмеялся — тем смехом, от которого у Сонхёна внутри все странно переворачивалось, будто внутри вырос ментальный аппендицит. — Ты еблан, — сказал Сонхён, глядя на своего личного демона в идеально отглаженной рубашке. — Ты специально это делаешь? Чтобы я выглядел как идиот? — Нет, — честно ответил Конхо, приближаясь и поправляя выбившуюся прядь волос у Сонхёна на виске. — Ты сам выглядишь как идиот, когда злишься. Я тут ни при чём. Я просто дарю тебе любовь в плюшевом исполнении. Кстати, у него на спине есть карман. Там чупа-чупс. Сонхён на автомате, запустил руку за спину медведя, нашарил там скрытый карман и вытащил клубничный леденец в розовой обертке. Он посмотрел на конфету, потом на Конхо, потом снова на конфету, и внутри него будто лопнул шар с лавой, и стало так тепло.   — Ты реально не лечишься, да? — спросил он, разворачивая леденец и засовывая его в рот. — Ты будешь делать это до самой смерти? — До самой смерти, — легко согласился Конхо, засовывая руки в карманы брюк.  — А потом, если окажется, что есть жизнь после смерти, я приду к тебе и там. С новым медведем.  — Пошли уже, романтик херов — буркнул он, перехватывая медведя под мышку одной рукой ,и это выглядело настолько нелепо, что Мартин который все это время стоял как вкопанный и снимал происходящее на видео, беззвучно усмехнулся. — Я есть хочу. Ты угощаешь за моральный ущерб. Конхо, быстрым шагом догнал Сонхёна, и потянулся к его свободной руке чтобы переплести их пальцы. Сонхён не отдернул. Только легонько сжал пальцы в ответ, будто это само собой вышло, и затянулся чупа-чупсом с таким видом, будто это сигарета, а он ни разу не счастлив, ни капельки, нет, что вы, это просто иллюзия обмана.  Конхо чувствовал, как бьется его сердце, как теплеют кончики пальцев от этого короткого, почти неуловимого сжатия, и улыбался так глупо, так неприлично, что прохожие оборачивались и думали: во долбаеб. И они были абсолютно правы.

***

Конхо уломал его пойти на свидание почти случайно. Хотя «случайно» — это громко сказано, потому что он до этого заебывал Сонхёна недели четыре подряд, и это были не просто просьбы, а целая стратегическая операция, достойная того, чтобы ее изучали на военных кафедрах.  — Погуляем завтра? — Нет. — Послезавтра? — Нет. — Через неделю? — Сдохни. — А после смерти можно?  — Ан Конхо, я тебе щяс въебу. И в какой-то момент это случилось. Может быть, потому что Сонхён был пьяный в стельку после того, как они с пацанами распили пиво на крыше, и в голове шумело так сильно, что он не мог соображать, а Конхо в очередной раз написал «доброй ночи, любимый❤️» И Сонхён, всхлипнув носом в подушку, набрал: 

сонхён: завались

конхо: завтра в семь у реки, да? И Сонхён, у которого пальцы слипались и мозг отключался, напечатал 

сонхен: ага

И это было словно подписать себе смертный приговор. А может быть, потому что Конхо в тот день, когда Сонхён пришел в универ с очередной разбитой в хлам рукой, молча вытащил из рюкзака пластыри с Hello Kitty (розовые, с этими долбаными кошачьими мордами ) и прямо посреди аудитории, под взглядами двадцати пяти человек, начал заклеивать каждый содранный палец. Сонхён не дернулся и не сказал привычное «отъебись». Просто сидел, смотрел на свою руку, которую держал этот невыносимый Ан Конхо, на то, как он хмурится, прикусывая щеку изнутри, на его длинные ресницы, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что он не хочет чтобы это заканчивалось. А может, все намного проще. Может, Сонхён просто устал. Устал доказывать себе и миру что он никому не нужен и не хочет быть нужным, устал от этих дурацких сообщений по утрам и красных сердечек, от вкусняшек в карманах, от того, что Конхо всегда рядом, всегда смотрит на него так, будто он что-то прекрасное, а не кусок дерьма, которого мать бросила еще в детстве, а отец говорят, сидит уже десятый год. И он написал: 

сонхён: ладно если ни придкшь

я уйжу и болеьше никогад

не разговртй со мнцой

На следующее утро он проснулся с диким похмельем, с телефоном в руке и увидел переписку, от которой его затошнило еще сильнее: его собственное «ага» и ответ конхо: «я тебя обожаю, ты наверное даже когда пьяный пиздецки красив». Сонхён выругался, выбросил телефон в стену и подумал, что может быть, прыгнуть с крыши — неплохая идея. Но в семь вечера он все равно стоял у реки. На холодном ветру, в старой олимпийке. Конхо появился через пять минут, и Сонхён сразу заметил, что на нем не было привычной идеальной укладки и белой рубашки. Ан Конхо, гордость университета, пришел в серой растянутой толстовке, которую кажется, носил еще в школе, в потертых джинсах, со свежим синяком под левым глазом. Волосы торчали в разные стороны, и он выглядел так, будто его только что вытащили из спортзала где он проиграл спарринг, или из кровати где он не спал трое суток. Сонхён открыл рот чтобы съязвить, но Конхо просто подошел к нему, протянул мятый пакет из круглосуточного магазина и сказал:  — Я не знал, что ты любишь, поэтому взял все подряд что ты покупал при мне, я помню кажется все, но если что-то не так , то не обижайся, я просто устал очень после тренировки.  Сонхён молча взял пакет, заглянул внутрь и замер. Там был энергетик — тот самый, синий, который он брал на парах, когда не спал сутками. Клубничный чупа-чупс — теперь его любимый, хотя он никогда этого не признавал. Кислый мармелад в форме червей, который он стащил у Конхо однажды и съел за пять секунд, делая вид, что ему вообще не вкусно. И четыре пачки рамена. Самой дешевой лапши быстрого приготовления, которую Сонхён жрал в общаге каждую чертову неделю. Сонхён смотрел на этот пакет и чувствовал, как внутри него что-то ломается, как лед на реке весной. Этот придурок запомнил. Всё. Даже этот гребаный рамен, который Сонхён ел в два часа ночи, когда все катилось по пизде.  — Ты больной, — сказал Сонхён и голос его прозвучал неуверенно, совсем не так, как он хотел. — Это не свидание. Это поминки по моему здоровью. — Это лучшие поминки в моей жизни, — улыбнулся Конхо, и улыбка его была кривой, но такой настоящей. — Пойдем. Я знаю одно место. Они спустились к бетонной набережной, сели прямо на холодные плиты, и Конхо открыл одну из пачек рамена, залил кипятком из термоса, который он, оказывается, тоже принес, потому что он был предусмотрительным до зубного скрежета. Сонхён смотрел, как он возится с лапшой, как мешает пластиковой вилкой, как хмурится, потому что горячая вода брызнула на пальцы, и думал о том, что этот человек неделю назад выступал перед ректором с докладом о повышении академической мобильности, и выступал так, что многие профессора аплодировали стоя. А сейчас он сидит, в растянутой толстовке, и варит ему, Ом Сонхёну, рамен, потому что запомнил что тот его любит. Сонхён взял пластиковую вилку, зачерпнул лапши, обжег язык и выматерился так, что эхо полетело по всей реке. Конхо засмеялся. — Чего ржешь, идиота кусок? — прорычал Сонхён, жуя лапшу и давясь одновременно. — Твоя лапша говно, как и ты. — Я знаю, — мягко сказал Конхо, открывая свой энергетик и делая глоток. — Но зато я щяс сижу здесь с тобой. А это лучше всех похвал мира.  Сонхён промолчал. Он просто ел эту отвратительную лапшу, которая пахла химией и дешевизной, и чувствовал как горячая жидкость течет по горлу, согревая что-то внутри, что было холодным очень долго. Река блестела черным зеркалом, по воде бежали огни ночного города, ветер дул прямо в лицо, и Конхо совсем замерз в своей дурацкой толстовке, но не уходил, не предлагал переместиться в кафе или в машину. Он просто сидел рядом, болтал ногами над водой и смотрел на Сонхёна с таким выражением, будто это было лучшее место на земле. Сонхён доел лапшу, выпил полэнергетика, закусив это все кислым мармеладом и спросил, не глядя на него:  — Че у тебя под глазом? — Спарринг, — Конхо пожал плечами, коснулся синяка пальцами и поморщился. — Тренер сказал, что я недостаточно злой. Что с таким характером бокс не для меня. — Тренер твой прав, — хмыкнул Сонхён. — Ты мягкий как говно. Я бы тебя одним ударом уложил. — Уложи, — вдруг сказал Конхо, поворачиваясь к нему всем телом, и в его глазах зажегся тот самый огонь, от которого у Сонхёна всегда перехватывало дыхание. — Только потом меня подними, ладно? Как в дорамах. — В дорамах бьют пощечинами, а я тебе в челюсть заряжу, — буркнул Сонхён, но улыбка сама собой поползла на лицо, и он не мог ее остановить, не мог спрятать, и это бесило его больше всего — то, как этот человек размазывал его защиту, как сдирал ее слой за слоем, оставляя голым и беззащитным. — У тебя уши мерзнут, — заметил он вдруг, глядя на красные уши Конхо, которые торчали из-под капюшона. — У тебя тоже, — парировал Конхо. — Могу поделиться шапкой. Правда, она розовая и с помпоном. — Если ты сейчас достанешь эту розовую хуйню с помпоном, — медленно произнес Сонхён, — я кину тебя в эту реку. И сам за тобой прыгну, потому что мне будет стыдно за нас обоих. — Не достану, — улыбнулся Конхо. — Я ее забыл. В следующий раз принесу. Сонхён закатил глаза так сильно, что это наверное, было слышно даже на том берегу. И все равно не ушел. Он сидел и слушал, как Конхо рассказывает историю о том, как однажды упал с лестницы в университете , споткнувшись о собственный шнурок и покатился кубарем вниз, а на втором этаже его увидел Джухун и так заржал, что упал сам, и они лежали оба как два идиота, а мимо проходил ректор и сказал «молодёжь, вы в порядке?» и ушел, даже не дожидаясь ответа. Сонхён слушал и вдруг понял, что улыбается. Не кривится, а по-человечески улыбается, потому что история была глупой, а Конхо рассказывал ее смешно, махая руками и разыгрывая в лицах, и его синяк под глазом делал его похожим на панду, и это было так нелепо, что Сонхён не выдержал. — И что, — начал он, перебивая, — тебя правда друзья называют подкаблучником?  — Тренеры говорят, что я потерял хватку, — признался он, крутя в пальцах пустую банку из под энергетика. — Что я слишком часто улыбаюсь. Что я думаю не о боксе. Один даже спросил: «Ты влюбился, Конхо? Это видно по твоим глазам».Я не ответил. Потому что думал о том, как ты вчера не ответил на мое «доброй ночи», и  так расстроился, что аж пропустил удар. Сонхён смотрел на него, и внутри у него все переворачивалось. Этот идеальный придурок, который мог бы иметь любого кого захочет, сидит здесь и говорит о том, что пропустил удар в спарринге, потому что Ом Сонхён не ответил на его сообщение. Это было так глупо, так по-идиотски, что Сонхён вдруг понял: он не может это игнорировать. Не может сделать вид, что ничего не происходит. Не может спрятаться за своей привычной злобой. — Ты идиот, — сказал он тихо. — Ты такой придурок, Конхо. Почему ты все еще здесь? Тебя наверное сейчас мама дома ждет с горячим супом. Он ведь остынет. — Пусть стынет, — Конхо повернул к нему голову, и в свете фонарей его глаза влажно блестели, чуть-чуть, совсем немного. — Моя мама сказала: «Если ты правда любишь человека, Конхо, не отступай. Даже если он тебя гонит. Даже если посылает тебя в миллионый раз». Я не хочу уходить, Сонхён. Я просто хочу быть рядом с тобой.  Сонхён отвернулся. Он смотрел на черную воду, на то, как ветер рябит поверхность, и чувствовал как его собственное лицо становится горячим. Не от солнца, ведь его не было. Он не вытирал слезы, не шмыгал носом, просто сидел и смотрел в воду, пока Конхо не сказал:  — Эй, ты чего? Замерз? Мы можем пойти согреться, я знаю что ты ненавидишь холод, ты всегда краснеешь на ветру как помидор, это мило. — Завались, — прохрипел Сонхён. — Я не краснею и не мерзну. И вообще, если ты кому-то расскажешь, что я тут... что я... я тебя убью. Всю твою семью закопаю. — Не расскажу, — пообещал Конхо, и вдруг его рука легла на плечо Сонхёна — мягко, осторожно, просто его теплая ладонь, которая ничего не требовала. — Никому. Это только наше. Это очень романтично, кстати. Холодная река и лапша быстрого приготовления. У нас будет что внукам рассказать. — Каким внукам, придурок? — Сонхён шмыгнул носом и засмеялся. — Ты мне внуков родишь? — Ну, — Конхо задумчиво посмотрел в небо, — технологии не стоят на месте. Может быть, однажды... Но давай не будем забегать вперед. Сначала доедим рамен. Потом подумаем. Сонхён толкнул его плечом, не сильно, а просто чтобы отодвинуть, но Конхо не отодвинулся, наоборот — придвинулся ближе, так что их плечи соприкоснулись, и он почувствовал тепло чужого тела через тонкую ткань толстовки.  Они сидели так еще долго — ели мармелад, пили энергетик, смотрели на реку, и Конхо рассказывал как однажды мать спросила его: «Это не тот парень, ради которого ты покупаешь эти дурацкие пластыри?» И как он не смог соврать, просто покраснел и убежал в свою комнату. И Сонхён давился от смеха, уткнувшись лбом в плечо Конхо, и у того в тот момент сердце чуть нахуй не остановилось, потому что Ом Сонхён смеялся и прижимался ему близко-близко. — Ты баклан, Конхо, — выдохнул Сонхён, поднимая голову, и в его глазах блестели слезы, и  уже не от грусти, а от смеха. — Твоя мать знает обо мне? Серьезно? А моя бы... — Он замолчал, сглотнул, и его лицо на секунду стало пустым, испуганным, но Конхо не дал ему уйти в эту пустоту. — Твоя бы наверняка расплакалась от счастья — мягко сказал он. — Потому что ее сын нашел кого-то, кто будет его любить, несмотря на его мерзкий характер.  Сонхён смотрел на него три долгих минуты. Потом вдруг резко наклонился и поцеловал Конхо в уголок губ — неловко, резко  и у того наверняка внутри все взорвалось фейерверком которого даже не было, но который он чувствовал всем телом. Поцелуй длился секунду, от силы две, а потом Сонхён отстранился, отвернулся и сказал:  — Если ты сейчас начнешь ныть какую-то романтическую хуйню, я уйду или в реку прыгну. Я серьезно. Конхо молчал. Он сидел, чувствуя на губах этот короткий, почти случайный поцелуй, и улыбался так, как не улыбался никогда в жизни — глупо, во все тридцать два зуба. Его синяк под глазом, и его лохматые волосы, и его дурацкая толстовка — все это было сейчас самым красивым, что Сонхён когда-либо видел. И это было страшно, потому что Сонхён понял, что проиграл. Проиграл эту войну, которую вел сам с собой. Ан Конхо победил. Не медведем, не пластырями, не леденцами, а тем, что остался. Тем, что не ушел, когда его послали  в первый, второй, сотый раз. И Сонхён вдруг подумал, что может быть, проигрывать иногда — это не так страшно. Может быть, иногда это даже приятно. Особенно когда проигрываешь человеку, который смотрит на тебя так, будто ты целая галактика. — Пойдём, — сказал Конхо, поднимаясь и протягивая ему руку. — Замерзнешь. Не дай бог начнет болеть горло и ты будешь говорить, что это не из-за меня, а из-за погоды. — А это и не из-за тебя, — буркнул Сонхён, беря его руку и позволяя поднять себя с холодного бетона. — Это из-за погоды, еблан. — Я знаю, — Конхо сжал его пальцы, и Сонхён сжал в ответ не сильно, но ощутимо, оставляя тепло на чужой коже. — Пойдем, кошак. Я куплю тебе еще один рамен. Завтрак твой будет. — Никакой романтики в этом нет , — вдруг тихо сказал Сонхён, глядя себе под ноги. — давай покушаем у меня ….ну, не знаю... суп какой-нибудь нормальный. С мясом. — С мясом, — повторил он, как попугай. — Хорошо. Я умею готовить, меня мать с детства учила. Называй меня Конхо Рамзи . — Если будет невкусно, я тебя выгоню — Сонхён поднял на него глаза — И того уродливого мишку тоже выгоню. — Сонхо не выгоняй, — попросил Конхо. — Он без тебя умрет от тоски. Сонхён закатил глаза, вздохнул так, будто нес на себе всю тяжесть мира, и сказал:  — Пошли уже. Восемь вечера, суп варить поздно. Ты вообще умеешь время распределять, товарищ президент? Конхо улыбнулся, сжал его руку крепче и пошел вперед, увлекая Сонхёна за собой в темноту ноябрьского вечера, и ему казалось, что никогда в жизни он не был так счастлив. И даже когда Сонхён через минуту выдернул руку и сказал «отстань, сам дойду нормально», Конхо знал — это ненадолго. Потому что завтра он снова возьмет его за руку. А Сонхён будет говорить «иди нахуй», и это будет означать «иди сюда», «останься», «ты мне нужен». И это будет самый лучший язык любви на свете.

***

А потом случилась драка. Тупая, грязная, университетская драка из-за длинного языка какого-то мудака, который решил при всех назвать Сонхёна «помойной крысой». Конхо тогда был страшный. Не в смысле «ой, какой злой», а в прямом — с разбитым носом, кровью на подбородке, с таким бешеным взглядом, что даже Джухун, который видел всякое, тихо сказал: «Это пиздец». Тот мудак, который ляпнул конкретную хуйню, даже не понял, что произошло, сначала был просто грохот стула, потом чья-то тень, а через секунду его лицо уже встречалось со стеной. Конхо бил молча, и это было страшнее, чем если бы он орал. Потому что человек, который дерется молча, обычно ничего не контролирует. Его оттаскивали всем отрядом  — Джеймс вцепился сзади, Джухун повис на руке, какой-то второкурсник вообще обхватил за талию, но Конхо все равно рвался вперед, потому что тот урод успел еще что-то ляпнуть про Сонхёна, и это было уже слишком. Сонхён потом сидел с ним в пустом туалете медпункта, потому что нормальный кабинет был занят тем ублюдком, а Конхо истекал кровью на деревянном стуле возле раковины и прижимал лед к его лицу ,и Ом чувствовал себя максимально странно. С одной стороны, хотелось наорать на этого придурка за то, зачем он влез не в свое дело. С другой стороны, внутри что-то противно и сладко сжималось при виде того, как Конхо морщился, но все равно пытался улыбаться. Не золотой президент студсовета, а какой-то побитый щенок с залитой кровью белой рубашкой, которая стоила наверное, как полугодовая  Сонхёновская стипендия, и это была самая нелепая картина в его жизни. — Ты еблан, — тихо сказал Сонхён, поправляя лед на его переносице. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделал? На тебя заявление накатают, и у тебя выговор будет, идиот. — Да похуй, — выдохнул Конхо. Голос у него был гнусный из-за разбитого носа, и это делало его похожим на обиженного утенка. — Он хуйню сказал про тебя. — Люди постоянно говорят хуйню, Конхо. Я привык. — А я нет. Конхо сказал это так просто, будто речь шла о том, что он не любит вареную морковку в супе. Без пафоса, без драмы, просто — факт. И вот от этого факта у Сонхёна внутри что-то резко завурчало. Он отвел взгляд, выругался себе под нос, а потом вдруг, сам не понимая зачем, наклонился и быстро чмокнул Конхо в щеку. Очень быстро. И сразу же отпрянул с таким лицом, будто только совершил преступление против человечества. — Никому не пизди, — буркнул он, глядя куда-то в стену. — Понял? Конхо не ответил. Сонхён рискнул посмотреть на него и понял, что это была ошибка. Потому что тот сидел с абсолютно тупым выражением лица, прижимая ладонь к щеке , к той самой, куда его только что поцеловали, и выглядел так, будто сейчас разрыдается посреди туалета. — Бля, — хрипло выдохнул Конхо. — Я щас расплачусь. — Только попробуй, я тебя добью. — Ты меня поцеловал. — В щеку. — Сам. Первый. Сонхён почувствовал, как уши начинают гореть. Он быстро натянул капюшон поглубже, хотя в медпункте никого не было, кроме них двоих, и пробормотал что-то невнятное про то, что Конхо «вообще неправильно все понял» и что это был «чисто дружеский жест поддержки». Конхо при этом смотрел на него с таким выражением, будто ему сейчас выпишут справку о том, что он самый счастливый человек на планете. — Дружеский, — повторил он, смакуя слово. — То есть ты так всех друзей целуешь? — Только тех, кто только что получил пизды из-за меня. — Значит, я особенный. — Ты еблан, Конхо. — Твой еблан. — Господи, дай мне сил. Медсестра, которая вошла через минуту, застала их в такой позе: Сонхён сидел на корточках с лицом цвета вареного рака, а Конхо запрокинул голову и улыбался в потолок, несмотря на разбитую губу и синяк на скуле. Женщина тяжело вздохнула, как человек, который слишком многое видел в этой жизни, и сказала:  — Мальчики, тут в туалете кровь по стене размазана. Ваша работа? — Моя, — с гордостью ответил Конхо. — Идиот, — добавил Сонхён для ясности. После этого случая Конхо окончательно перестал стесняться. Он и раньше-то не особо парился, но теперь вообще будто получил официальную лицензию на то, чтобы быть максимально невыносимым. Он начал открыто таскаться за Сонхёном по всему унику, подходить сзади, класть подбородок на плечо и мурлыкать что-то вроде: «Ты сегодня особенно красивый, я аж читать не могу». У Сонхёна от этих слов почему-то горели уши, и он каждый раз, делал вид, что его внезапно начал интересовать белый потолок. Однажды Конхо увидел его в коридоре и, не поздоровавшись, выпалил:  — Сонхён, у тебя есть ноги? — Че, блять? — насторожился Сонхён, потому что такие вопросы обычно не заканчивались чем-то хорошим. — Тогда почему ты не выходишь из моей головы?  Сонхён медленно моргнул. Потом развернулся и ушел, не сказав ни слова. Конхо проводил его взглядом побитой собаки и уже расстроился, но через минуту телефон завибрировал:

сонхён: ты че, с утра уже в своем репертуаре?

конхо: просто сказал правду

сонхён: я эту правду сейчас

засуну тебе в жопу вместе с ногами

конхо: ты такой романтичный❤️ Джухун, который стоял рядом и слышал весь диалог, схватился за голову и сказал:  — Конхо, в иерархии подкаблучников ты уже не просто на первом месте, ты создал новую категорию ебаного дна.  — Повторюсь: не стыдно быть каблуком, если туфелька достойная, — мечтательно ответил Конхо, глядя на экран телефона с фотографией Сонхёна, которая была сделана без ведома последнего и на которой тот зло щурился из-под капюшона. Эту фотографию Конхо показывал всем, включая маме. — Туфелька блять, — повторил Джухун с выражением человека, который разочаровался в жизни. — Он в кедах ходит, порванных, он их даже не до конца завязывает! — Это его стиль. — Его стиль — выносить мозг всем вокруг, включая тебя! А ты ему еще и спасибо говоришь! — А он меня в щеку поцеловал, — похвастался Конхо с таким видом, будто только что получил Нобелевскую премию по любви. Джухун сломался окончательно и ушел курить. Конхо остался сиять в одиночестве и писать Сонхёну очередное сообщение, потому что  пять минут без общения — это уже перебор.

***

Сонхён после того поцелуя в щеку стал вести себя еще более мерзко, чем обычно. Если раньше он просто посылал Конхо нахуй, то теперь начал еще и избегать его, что было сложно, потому что Конхо обладал сверхъестественной способностью материализоваться рядом в любой точке кампуса. Сонхён заходил в туалет — Конхо уже мыл руки у раковины. Сонхён шел в столовую — Конхо сидел за его любимым столиком и махал рукой. Сонхён пытался тихо улизнуть после пар — Конхо ждал у выхода с пакетом клубничного молока и вопросом:  — Ты чем ебло мажешь? Оно сияет нереально.  — Я не мажусь ничем , Конхо, у меня харя просто жирная, отъебись! — Все равно красиво. Сонхён привычно закатывал глаза, но внутри уже все плыло и плавилось, потому что он замечал как Конхо улыбается. Как его глаза становятся щелочками, когда он смеется своим искренним и таким детским смехом. Как он заправляет выбившуюся прядь волос за ухо и все равно выглядит как с обложки, даже когда у него разбита губа и синяк под глазом. Но однажды ночью он поймал себя на том, что перечитывает переписку с Конхо. Он пролистал до самого низа, до недавних сообщений, и застыл на одном. Конхо написал тогда: «я сейчас шел задумался о тебе и упал, чуть ногу не сломал» . Сонхён смотрел на это и чувствовал, как тепло разливается где-то в груди, потому что этот идиот реально чуть ногу не сломал, потому что думал о нем.  Он лежал ночью в кровати и тупо смотрел в потолок, вспоминая, как Конхо после поцелуя смотрел на него огромными глазами, прижимая ладонь к щеке так осторожно, будто Сонхён туда не губами прикоснулся, а нож всадил. Потом его начало бесить буквально все. Бесила собственная улыбка, которая появлялась каждый раз, когда на экране высвечивалось «ан конхо🪚». Бесило, что он начал ждать этих сообщений. Бесило, что теперь каждый раз замечал запах Конхо раньше, чем самого Конхо. И больше всего бесило то, что рядом с этим придурком он переставал быть собой. Потому что настоящий Ом Сонхён не должен был краснеть, когда ему покупают клубничный чупа-чупс со словами: — Я увидел и сразу о тебе подумал. Настоящий Ом Сонхён не должен был тайком хранить в кармане пластыри с Hello Kitty, потому что «ну они удобные». И уж тем более настоящий Ом Сонхён не должен был среди ночи открывать чат с Конхо, перечитывать старые сообщения и улыбаться в подушку, как ебучая героиня мелодрамы.

***

Однажды вечером они снова сидели возле реки, потому что Сонхён неожиданно сам написал:

сонхён: че делаешь

А Конхо, увидев сообщение, чуть не въебался в дверной косяк от счастья. конхо: для тебя? чем угодно

: не пизди

конхо: лежу и скучаю по тебе

сонхён: выходи тогда

И Конхо реально сорвался из дома за пять минут, даже волосы нормально не высушил после душа. Он прибежал к набережной запыхавшийся, в серой толстовке и спортивках, с пакетом сладостей из круглосуточного магазина. Сонхён сидел на бетонном ограждении, курил и смотрел куда-то на воду. Ветер трепал его волосы, делая их еще более растрепанными, и Конхо на секунду просто завис, потому что это было слишком красиво для живого человека. — Че вылупился? — привычно буркнул Сонхён, даже не повернув голову. — Думаю, как ты вообще существуешь с таким лицом и тебя еще не украли. — Щас уебу. — Не бей меня сегодня, я ранимый. Сонхён хмыкнул, и у Конхо внутри что-то сладко перевернулось, потому что этот звук был почти сахаром. И именно такие моменты убивали Конхо сильнее всего. Потому что он понимал: кроме него этого почти никто не видит. Они долго сидели молча. Сонхён курил, Конхо жрал кислый мармелад и периодически морщился так смешно, что Сонхён начинал ржать. Потом Конхо вдруг сказал: — Я, кстати, серьезно тогда испугался. — Когда? — Когда тебя избили. Сонхён чуть нахмурился. — Меня не избили. — Сонхён, у тебя кровь по шее текла. — Ну текла и текла. Не умер же. Конхо замолчал на пару секунд, глядя куда-то себе под ноги. И вот тогда Сонхён снова увидел не этого сияющего идеального парня из студсовета, а просто человека. Очень уставшего человека. — А я думал, что убью их, — тихо сказал Конхо. — Реально думал. И знаешь, че самое ебанутое? Я даже не испугался этой мысли. Сонхён впервые за весь вечер посмотрел на него внимательно. Без привычной насмешки. Потому что Конхо в этот момент выглядел не сильным. А каким-то… потерянным. — Ты долбоеб, — тихо выдохнул он. — Знаю. — Нельзя так из-за людей. — Из-за тебя можно. И Сонхён тогда впервые почувствовал, как внутри становится страшно. Не потому что Конхо был опасный. А потому что он был слишком искренний. Таких людей обычно ломают первыми. А Конхо сидел рядом, смотрел на него влюбленными глазами и будто вообще не понимал, насколько сильно подставляется. Сонхёну хотелось одновременно ударить его и спрятать от всего мира.

***

В следующее воскресенье Конхо притащился к нему в общагу с пакетом лекарств, пластырями и какими-то фруктами, которые Сонхён ненавидел всей душой. — Это что, блять? — спросил Сонхён, тыкая пальцем в киви. — Это Киви, в нем витамин С. Ты кашляешь. — Я не кашляю. — Ты кашлял вчера на паре, я слышал. — Ты сидишь от меня через три ряда! — Я везде тебя слышу, любимый. У меня радар на тебя настроен. Сонхёну захотелось задушить его голыми руками, но вместо этого он просто забрал пакет, буркнув что-то про то, что киви — это фрукты для пидорасов, а нормальные мужики едят сырой картофель. Конхо тут же кивнул:  — Хочешь картошку? Я схожу куплю, тут магазин через дорогу. — Сядь, блять! Никуда не ходи! Еще не хватало, чтобы тебя сбили, пока ты бегаешь за моей картошкой! — Так ты волнуешься? — Я хочу, чтобы ты заткнулся и дал мне поесть спокойно. Конхо послушно замолчал, но сиял при этом как начищенный самовар. Сонхён ел киви, давился и чувствовал себя самым дурацким человеком на земле, потому что этот фрукт был абсолютно мерзким, но рядом с Конхо даже мерзость казалась вкусной. Это было выше его понимания. Потом Конхо, увидев, что Сонхён доел, вдруг совершенно неожиданно уткнулся лбом ему в колено. Просто так. Без шуток, без тупых подколов. Просто положил голову на ногу Сонхёну и замер. Сонхён аж завис, потому что никто никогда не позволял себе такой интимности с ним. Точнее, никто вообще не хотел. А Конхо лежал у него на коленях, уставший, теплый, пахнущий дождем и почему-то корицей, и тяжело дышал после спринта через весь кампус, потому что услышал, что Сонхён кашлял, и решил что тот умирает. — Ты чё? — тихо спросил Сонхён, не зная, куда деть руки. — Устал, — пробормотал Конхо ему в штанину. — Тренировка была жесткая. Тренер сказал, что я говно. — Тренер твой мудак. — Ты просто меня защищаешь, потому что жалеешь. — Я тебя щас защищу ногой в печень. — Не надо, у меня живот болит. Сонхён вздохнул, помолчал секунду, а потом осторожно опустил руку на волосы Конхо. Погладил. Совершенно не умеючи, неуклюже, как будто впервые в жизни гладил что-то живое, что в общем-то, почти так и было. Конхо замер на секунду, а потом выдохнул с таким звуком, будто у него внутри что-то разжалось. Сонхён погладил еще раз, уже увереннее, и Конхо прижался лбом к его колену сильнее, как кот, который наконец-то нашел самое теплое место на свете. — Сонхён, — прошептал Конхо. — М? — Не гладь меня так больше, — тихо пробормотал Конхо, не поднимая головы. — Че, ахуел? Сам же липнешь постоянно. — Я сейчас расплачусь. Сонхён закатил глаза так резко, что аж голова заболела. — Боже, какой же ты все-таки плакса. Но руку не убрал. Наоборот — снова медленно провел пальцами по его волосам, слегка почесав затылок, и Конхо издал такой тихий, убитый жизнью звук, будто его только что в рай пустили. — Если продолжишь таким темпом, я никогда отсюда не уйду.  — Уйдешь. — Не уйду. — Уйдешь, я тебя выпинаю. — Тогда я буду сидеть под дверью и ждать. — Под дверью холодно. — Ты меня пожалеешь и впустишь. Со стороны это выглядело бы максимально нелепо: президент студсовета, отличник и главная надежда  университета сидит на полу общаги между чужих ног, пока местный гопник лениво перебирает ему волосы рукой с ободранными костяшками и кольцами на пальцах. Но в тот момент им обоим было настолько все равно на весь остальной мир, что даже было страшно. За окном орали какие-то пьяные долбоебы, в коридоре хлопали дверьми, батарея мерзко стучала, а Сонхён смотрел сверху вниз на этого огромного  придурка и впервые за долгое время чувствовал себя спокойно. По-настоящему спокойно. Без вечного напряжения в плечах, без желания огрызаться, без ощущения, что сейчас кто-то обязательно сделает больно. Конхо поднял голову только через минуту. Волосы растрепанные, глаза сонные, щека до сих пор немного опухшая, а взгляд — пиздец. Такой влюбленный, что Сонхёну захотелось отвернуться. Потому что никто никогда не смотрел на него так, будто он был чем-то хорошим. Люди обычно хотели Сонхёна либо использовать, либо опасались его, либо просто терпели рядом. Даже друзья вечно называли его ебанутым. А Конхо смотрел так, будто Сонхён был чем-то драгоценным. И это ломало сильнее любого удара. — Чего пялишься? — буркнул Сонхён, отводя взгляд к окну. — Думаю. — Не перенапрягись. — Думаю, что ты сейчас очень красивый. — Конхо блять — Не, серьезно. У тебя когда волосы вот так падают на лицо, я вообще соображать перестаю. — Я тебе щас въебу. — А потом поцелуешь? Сонхён почувствовал, как уши начинают гореть, и сразу разозлился еще сильнее. — Слышь, не охуел ли ты? Один раз было вообще-то. — Значит, все-таки было. — Конхо нежно улыбнулся. Сонхён тогда реально чуть не выгнал его нахуй, потому что сердце от этой улыбки начинало вести себя абсолютно неприлично. Но вместо этого только толкнул его ногой  и пробормотал: — Принеси пожрать лучше. И Конхо, как последний подкаблучник, вскочил с пола так быстро, будто ему сделали предложение. Через двадцать минут он вернулся с двумя пакетами еды, шоколадным молоком, лапшой и, конечно же, клубничной сосалкой. — Ты реально больной, — выдохнул Сонхён, наблюдая, как тот выкладывает сладости на кровать. — Я внимательный. Это разные вещи. — Нет, это клиника. Они ели прямо на кровати, включив какой-то тупой боевик, который никто из них толком не смотрел. Конхо периодически комментировал происходящее на экране так серьезно, будто реально анализировал сюжет, и Сонхён ржал в подушку, потому что главный герой там уже третий раз взрывал вертолет голыми руками. И вот именно в такие моменты Сонхён начинал понимать, почему влюбился. Не потому что Конхо был красивый — красивых людей было дохуя. Не потому что умный или популярный. А потому что рядом с ним было легко. Конхо никогда не пытался сделать из Сонхёна кого-то другого. Не просил «вести себя нормально», не читал нотаций, не строил из себя спасателя. Он просто любил его. Со всеми матами, драками, истериками и заебами. В какой-то момент Сонхён заметил, что Конхо подозрительно затих. Тот сидел рядом, прислонившись спиной к стене, и смотрел куда-то вниз, теребя в пальцах палочку от чупа-чупса. — Ты че? Конхо пожал плечами, но слишком медленно. — Да так. — Говори. Тишина затянулась на несколько секунд. Потом Конхо вдруг тихо усмехнулся. — Если честно, я иногда боюсь. — Чего? Он долго молчал, прежде чем ответить. — Что ты однажды просто устанешь от меня. Сонхён аж нахмурился. — Ты дебил? — Ну ты сам посуди. Я реально заебываю тебя двадцать четыре на семь. — И? — И однажды ты поймешь, что я назойливый как муха. Сонхён несколько секунд смотрел на него молча, а потом вдруг потянулся рукой и ткнул пальцем ему прямо между бровей. — Слышь. — М? — Если бы ты меня бесил, я бы уже давно тебе табуреткой въебал. Конхо тихо засмеялся. — Вот поэтому ты мне и нравишься. — Завались.

***

Но потом случилось то, после чего Сонхён окончательно перестал делать вид, что ему «абсолютно фиолетово». Они выходили вечером из корпуса, когда какой-то пьяный мудак из старших курсов вдруг громко бросил вслед: — О, гляди, президент студсовета опять свою шалаву выгуливает. Конхо остановился мгновенно. Сонхён даже не успел ничего сказать — только увидел, как у того резко меняется лицо. Просто взгляд стал холодным настолько, что по спине прошелся неприятный холодок. — Че ты сказал? — очень спокойно спросил Конхо. — А че, неправда чтоли — Тот парень пьяно заржал, явно не понимая, насколько сейчас проебался.  Следующие секунд десять Сонхён потом прокручивал в голове еще неделю. Конхо ударил резко, жестко и так красиво, будто всю жизнь только этим и занимался. Парень рухнул на асфальт вместе со своим смехом, а Конхо сверху вцепился ему в воротник с таким выражением лица, что даже Сонхёну стало не по себе.  — Ты вообще ебанутый? Это уже второй раз, Конхо!  — Ну так пусть следят за языками тогда. — И че теперь, всех так колбасить будешь? — Если дела про тебя — да. — Конхо! — Че? Это правда. Сонхён медленно подошел ближе. Конхо поднял на него взгляд и сразу улыбнулся — побитый, кривой, абсолютно счастливый. — Че? Сонхён тяжело выдохнул через нос, наклонился и очень быстро чмокнул его в губы. Уже чуть дольше. Уже как человек, который наконец-то перестал от себя бегать. — Придурок, — тихо сказал он ему прямо в рот. И Конхо, кажется, в ту секунду опять перестал дышать. Конхо действительно перестал дышать. Сонхён сначала даже подумал, что тот сейчас реально задохнется, потому что этотидиот просто застыл, прижимая ладонь к разбитому носу и глядя на него так, будто Ом Сонхён только что лично спустился с небес в окружении ангелов и церковного хора. А потом Конхо медленно моргнул, перевел взгляд на его губы и очень тихо, хрипло выдохнул: — Бля. Если это твое вознаграждение за каждый разбитый нос этих придурков, то я готов сломать еще штук миллиард точно. Сонхён сразу отвернулся, потому что почувствовал, как щеки начинают гореть. Не краснеть — именно гореть, будто кто-то под кожей спички поджег. Он ненавидел что рядом с Конхо превращается в какого-то нервного долбоеба, который целует человека в рот, а потом не знает, куда глаза деть. — Только не начинай щас свою хуйню, — пробормотал он, делая вид, будто разглядывает плакаты на стене. — Какую хуйню? — Ну вот эту… — Сонхён неопределенно махнул рукой. — Свои щенячьи глаза. — Я ничего не могу с ними сделать, они тебя любят. — Господи, заткнись нахуй.— Но голос прозвучал слишком тихо. Слишком мягко. Конхо смотрел на него еще секунды три, потом вдруг улыбнулся так по-настоящему счастливо, что у Сонхёна внутри опять все неприятно перевернулось. Он никогда не думал, что кто-то вообще способен так радоваться из-за него. Не из-за победы, не из-за денег, не из-за какой-то выгоды. Просто потому что Сонхён его поцеловал. Это было настолько непривычно, что пугало почти до паники. — Подойди сюда, — тихо сказал Конхо. — Охуел? — Ну пожалуйста. — Ты щас с разбитым носом выглядишь как побитая собака, не дави на жалость. — Сонхён.— И вот эта интонация добила окончательно. Потому что Конхо произнес его имя так спокойно и ласково, будто ничего в мире важнее сейчас не существовало. Сонхён шумно цыкнул языком, сделал шаг ближе  и Конхо сразу вцепился пальцами ему в рукав толстовки, осторожно, будто боялся, что тот убежит. — Ты красивый, — пробормотал он, глядя снизу вверх. — Конхо. — Очень. — Конхо блять. — Я серьезно. Сонхён закрыл глаза ладонью и тихо простонал: — Да кто тебя вообще создал таким, господи… И именно в этот момент в комнату заходит Мартин с бинтами. Он застыл в дверях, медленно переводя взгляд с Сонхёна, стоящего между чужих ног, на Конхо, который держался за его рукав с таким влюбленным лицом, будто сейчас свадебную клятву давать собирался. Повисла мертвая тишина.  — Только не трахайтесь у меня тут. Сонхён подавился воздухом. Конхо же, наоборот, абсолютно серьезно кивнул: — Слушаюсь, сэр!  — АН КОНХО, БЛЯТЬ.

***

После этого по университету поползли слухи уже совсем другого уровня. Если раньше все просто ржали, что президент студсовета таскается за местным гопником как собачка, то теперь люди начали замечать слишком много мелочей. Как Сонхён ждет Конхо после тренировок, сидя на подоконнике с сигаретой. Как Конхо носит в рюкзаке пластыри с Hello Kitty «на всякий случай». Как они автоматически садятся рядом в столовой, даже если вокруг куча свободных мест. Как Сонхён, сам того не замечая, отдает Конхо свою олимпийку, когда тот мерзнет после дождя. И хуже всего было то, что они оба уже перестали особо скрываться. — Братан, — однажды сказал Джухун, глядя, как Конхо завязывает Сонхёну шнурок прямо посреди коридора. — Я чувствую себя лишним в вашей  мелодраме. — Завидуй молча, — спокойно ответил Конхо, затягивая узел.  Сонхён пнул его в плечо. — Я сам умею. Не маленький. — Умеешь, малыш. — Не называй меня так при людях. — А как мне тебя называть? Любовь всей моей жизни? — Конхо, иди нахуй. Но самым страшным было то, что Сонхён постепенно привыкал. Привыкал к чужим рукам на своей талии, когда Конхо притягивал его ближе на переходе через дорогу. Привыкал к его голосу по ночам. Привыкал к сообщениям «дошел?», «поел?», «надень шарф, любимый, на улице минус». Привыкал к тому, что рядом есть человек, которому не все равно . И однажды ночью это осознание накрыло его настолько сильно, что стало трудно дышать. Он сидел на подоконнике в своей комнате, курил в открытое окно и смотрел вниз на мокрый двор общаги, когда телефон вдруг завибрировал. конхо: выгляни вниз Сонхён нахмурился, выглянул и сразу увидел Конхо. Тот стоял под фонарем в огромной черной толстовке, с пакетом в руке и совершенно идиотской улыбкой на лице. Ветер трепал ему волосы, дождь капал на плечи, а он выглядел так, будто вообще не замечает холода. Сонхён открыл окно шире. — Ты ебанутый?! Три часа ночи! Конхо поднял голову. — Я соскучился. — И че? — Хуй через плечо. Выйдешь? — Нет. — Пидора ответ. Я принес тебе няма-няма.  Тишина длилась секунд пять. — Стой там. Через десять минут Сонхён уже спускался вниз в растянутых спортивках и с максимально недовольным лицом, хотя внутри происходило что-то абсолютно позорное. Конхо увидел его и сразу расплылся в улыбке так широко, будто выиграл лотерею. — Привет. — Ты конченный внатуре. — Зато любимый. — Не беси меня с утра пораньше. — Сейчас ночь вообще-то. — Через час утро. Конхо протянул ему пакет, внутри которого лежала привычная клубничная сосалка, банановое молоко и упаковка мармеладных мишек. Сонхён несколько секунд тупо смотрел на это все, потом медленно перевел взгляд обратно на Конхо. — Ты реально, блять, запоминаешь все, что я люблю? Конхо пожал плечами так спокойно, будто вопрос был максимально странный. — Конечно. Это же ты. И вот тут Сонхёна накрыло в какой уже раз. Потому что никто никогда не запоминал. Никто не помнил, какие сигареты он курит, какие конфеты любит, какую музыку слушает по ночам, когда не может уснуть. Людям обычно было насрать. А Конхо замечал вообще все. Каждую мелочь. Каждую ебаную деталь. И делал это не для того, чтобы понравиться. Просто потому что Сонхён был ему важен. Сонхён вдруг шагнул ближе сам. Конхо сразу затих, глядя на него с привычным удивленным обожанием. Между ними оставалось сантиметров десять, не больше. Сонхён видел его разбитую губу, темные ресницы, усталые глаза. Видел, как тот нервно сжимает ручки пакета, будто до сих пор не верит, что Сонхён вообще стоит рядом добровольно. — Конхо. — М? — Ты пиздец. — Твой пиздец? — Мой. Сонхён тихо фыркнул, потом вдруг схватил его за ворот толстовки и резко притянул к себе. На этот раз поцелуй вышел совсем другим — не нервным, не случайным, не быстрым. А медленным, теплым, настоящим. Конхо сначала вообще застыл, кажется, от шока, а потом осторожно положил ладонь Сонхёну на шею так бережно, будто тот мог рассыпаться прямо в руках. И в ту секунду, под светом фонаря, среди запаха дождя, сигарет и чем-то очень сладким, Ом Сонхён наконец понял одну очень страшную вещь. Он влип. По уши. Навсегда, походу.

***

После того поцелуя между ними будто что-то окончательно сломалось, потому что раньше Сонхён еще пытался держать дистанцию, огрызаться по привычке, строить из себя человека, которому кристаллически поебать, а теперь это становилось все труднее и труднее, особенно когда Конхо смотрел на него вот так — тихо, нежно и совершенно беззащитно, будто Сонхён был единственным, что удерживает его вселенную от развала. И это пугало. Очень. Потому что Ом Сонхён всю жизнь привык, что люди рядом либо уходят сами, либо начинают ненавидеть его через какое-то время. А Конхо почему-то только сильнее прилипал, даже когда Сонхён орал, матерился и угрожал ему расправой. Конхо вообще после того ночного поцелуя стал каким-то невыносимо счастливым. Он улыбался постоянно. На парах, на тренировках, на заседаниях студсовета. Но хуже всего было то, как Конхо его касался теперь. Раньше он еще осторожничал, будто боялся перегнуть, а теперь словно получил официальное разрешение любить открыто. Он постоянно цеплялся за Сонхёна руками — за рукав, за пальцы, за талию, когда проходил мимо. И делал это так естественно, будто всю жизнь имел на это право. Сонхён сначала дергался по привычке, ворчал, пихался локтями, но потом сам не заметил, как начал искать эти прикосновения. стал ближе садиться. перестал отталкивать. однажды вообще уснул у Конхо на плече в библиотеке, пока тот печатал какой-то отчет для студсовета. Он проснулся от тихого смеха Мартина. — Бля, сфоткать вас что ли на годовщину. Сонхён резко поднял голову, сонно моргая, и сразу увидел Конхо, который смотрел на него с таким обожанием, что хотелось ударить его учебником. — Че лыбишься? — Ты пускал слюни мне на плечо. — Пиздишь. — Нет. Было очень романтично. — Конхо. — М? — Иди нахуй. — Я тебя тоже. И вот такие моменты убивали Сонхёна сильнее всего. Потому что Конхо никогда не стеснялся своих чувств. Вообще. Он мог посреди переполненной столовой подойти к Сонхёну со спины, обнять его за талию и уткнуться носом ему в волосы, пока половина универа смотрела на это с ахуем. Мог среди разговора вдруг сказать: — Я скучал. Хотя не виделись они часа два максимум. Мог купить ему дурацкий брелок с Hello Kitty и выглядеть при этом так гордо, будто кольцо на свадьбу подарил. И Сонхён постепенно начинал понимать, что именно это его и добило. Вот эта невозможная искренность. Потому что Ан Конхо рядом с ним никогда не играл. Однажды вечером они сидели в пустом спортзале после тренировки. Конхо устало растянулся прямо на матах, тяжело дыша после спарринга, а Сонхён валялся рядом, лениво листая его телефон, пока тот пил воду. На экране всплыло сообщение от какой-то девушки: «Конхо, ты свободен в пятницу?».  Сонхён даже сам не понял, почему внутри что-то неприятно кольнуло. Он молча показал экран. — Тебя на свиданку зовут. Конхо мельком глянул и пожал плечами.— Ну да. — И? — И че? — Пойдешь? Конхо медленно повернул голову и несколько секунд просто смотрел на него, будто не веря, что тот реально спросил. — Ты ревнуешь? — Завались. — Сонхён. — Мозги не еби. — Ты ревнуешь. — Я тебе щас телефон в жопу засуну. Но Конхо уже тихо смеялся, счастливый настолько, что это было почти оскорбительно. А потом он вдруг сел ближе, забрал телефон из рук Сонхёна и, даже не читая сообщение толком, заблокировал экран. — Мне никто не нужен кроме тебя. — Ты иногда говоришь такие вещи, что хочется тебе ебало разбить, — тихо пробормотал он, глядя куда-то в пол. — А ты иногда смотришь на меня так, что я готов сдохнуть прям щяс. — Конхо. — М? — Иди сюда. Сонхён сам притянул его за футболку, целуя резко, почти жадно, потому что внутри уже все давно плавилось к чертям собачьим. Конхо тихо выдохнул ему в губы и сразу обнял обеими руками так крепко, будто боялся, что Сонхён сейчас исчезнет. И вот тогда Сонхён впервые почувствовал, насколько Конхо на самом деле был голодный до любви. Не до секса, не до флирта — именно до любви. До возможности кого-то обнимать вот так открыто, не сдерживаясь, не играя идеального. Когда они отстранились, Конхо прислонился лбом к его лбу и прикрыл глаза. Щеки раскраснелись после тренировки, губа все еще была чуть разбита, волосы мокрые от пота. Красивый до невозможности. Но теперь Сонхён видел за всей этой красотой человека. Очень доброго, очень упрямого и очень искреннего человека, который почему-то выбрал именно его. — Знаешь, че самое тупое? — тихо сказал Сонхён. — Что? — Я раньше думал, что ты надо мной издеваешься. Конхо аж глаза открыл. — Чего? — Ну серьезно. Ты был слишком… идеальный какой-то. Я думал, ты поиграешься и съебешься. На лице Конхо что-то болезненно дрогнуло. Совсем чуть-чуть. — Сонхён. — М? — Я бы скорее сам себя закопал, чем от тебя ушел. И сказал он это так тихо и честно, что Сонхён почувствовал себя последним мудаком на планете. Поэтому вместо ответа он просто взял его за руку. Сам. Первый. Конхо аж замер снова, глядя вниз на переплетенные пальцы с таким выражением лица, будто ему сейчас сердце голыми руками в ладони положили. — Не делай такое лицо, — буркнул Сонхён. — Какое? — Ты когда хочешь плакать, у тебя лицо на жопу обезьянки похожа. — Я ничего не могу с собой сделать. Ты держишь меня за руку. — Боже, какой же ты все-таки ебнутый. — Но твой же? Сонхён несколько секунд молчал, глядя на их руки. Потом тихо цыкнул языком и пробормотал себе под нос: — Мой. И Конхо в ту же секунду уткнулся лицом ему в плечо, издав абсолютно убитый, счастливый звук человека, которого только что окончательно добили любовью. Сонхён хмыкнул, но убрать руку не решился. Вместо этого он начал перебирать пальцами чужие волосы, мягкие, пахнущие дорогим шампунем, и думал о том, что Конхо красивый даже сейчас, когда его лицо наполовину зарыто в чужое плечо. И это было полным пиздецом.

***

Через несколько дней Конхо опять пришел к нему в общагу, но на этот раз не с фруктами, а с пакетом, на котором было жирно написано: «Осторожно, любовь». — Ты принес мне любовь в пакете? — спросил Сонхён, предчувствуя что-то невменяемое. — Нет, любовь я тебе приносить не буду, она уже у тебя внутри, — бодро ответил Конхо. — Я принес тебе свою шапку. Потому что ты вчера вышел без шапки, и уши у тебя были красные, и я запереживал. Сонхён посмотрел на шапку, которую Конхо извлек из пакета. Это была розовая вязаная шапка с помпоном.  — Ты издеваешься? — Моя мама связала. Сказала передать своему будущему зятю. — КОМУ? — Тебе. — Я не буду носить розовую шапку с помпоном. — Тогда у тебя будут холодные уши, и я буду о них переживать, и у меня из-за этого может случиться сердечный приступ. — Пусть случается. — Ты меня не любишь. — Не люблю. — Врешь. — Не вру. — Ты меня поцеловал. — В ЩЕКУ. Это был дружеский жест! — Друзья не целуются в губы и не переживают о цвете их ушей. И не дрочат на них , кстати тоже. — Ты невыносим, Конхо. — Зато какой красивый. Сонхён с матами натянул шапку на голову, розовую, с дурацким помпоном, и посмотрел в зеркало . Конхо сиял так, что наверное, его было видно из космоса. А потом он вдруг сказал: — Сонхён. — Че. — Скажи мне «иди нахуй». — Чего? — Ну скажи. Это как наш секретный язык. Ты говоришь «иди нахуй», а я знаю, что на самом деле ты имеешь в виду «я тебя тоже люблю». Сонхён медленно повернулся к нему. Посмотрел в его огромные, теплые  глаза, на разбитую губу, которая так и не зажила до конца, на розовую шапку, которая была надета на нем самом, и выдохнул: — Иди нахуй, Конхо. — Спасибо, — с абсолютно счастливым лицом ответил тот. — Я тебя тоже. Сонхён отвернулся к стене и улыбнулся. В первый раз за долгое время — реально улыбнулся, не скрывая. Потому что на душе вдруг стало так легко и спокойно, как не было, наверное, никогда в жизни. И даже шапка с помпоном не казалась такой уж ужасной. Особенно когда Конхо смотрел на него так, будто он был не просто человеком, а смыслом всей его глупой, невыносимо-идеальной жизни.