your lips, my lips.

      Ночь растворила краски, оставив только звуки — редкие гудки машин за окном да монотонное урчание холодильника. Я ворочалась с боку на бок, сбивая простыню в бесформенный кокон, но сон не шёл. Вернее, шёл, но какой-то чужой, поверхностный, словно я балансировала на тонкой грани между реальностью и тем вязким маревом, где мысли спутываются в один клубок.       В ушах всё ещё звучал его голос. Не слова — нет, те давно разбежались по тёмным углам памяти, осталась лишь вибрация, тембр, то странное тепло, которое разливалось под рёбрами, когда он смеялся над собственной неудачной шуткой. Я перевернулась на живот, уткнулась носом в подушку и выдохнула в темноту: — Дурак.       В этом слове не было злости. Только смутная тревога, которую я не решалась назвать своим именем.       Когда утром зазвенел будильник, я почувствовала себя так, будто меня выдернули из глубокой воды — на поверхность, ослепляющую серым светом наступающего дня. Кот, свернувшийся калачиком у моего бока, недовольно мявкнул, когда я осторожно переложила его на ещё тёплое пятно от моего тела.       Завтрак прошёл в молчании. Отец уже уехал на работу, мама пила кофе с мятой, листая новости на планшете. Я жевала безвкусный тост, глядя в одну точку на скатерти, и думала о том, что сегодня в девять вечера все мои фантазии о человеке по ту сторону экрана либо обретут очертания, либо рассыплются в прах. — Ты какая-то не такая, — заметила мама, не поднимая головы. — Не выспалась? — Экзамены, — пожала плечами я, и это была лишь половина правды.       Институт встретил привычной суетой — хлопаньем дверей, запахом дешёвого кофе из автомата в коридоре, отрывистыми фразами студентов, которые пытались до последнего вдалбливать в голову формулы и даты. Мина ждала меня у входа, на её губах играла хитрая улыбка, а в руках — два бумажных стаканчика. — Твой любимый, — она протянула мне один из них, и я с благодарностью приняла горячий оазис посреди утренней мерзлоты. — У тебя тени под глазами, как у енота-бессонника. Колись. — Всё нормально, — отмахнулась я, делая осторожный глоток. Жидкость обожгла нёбо, но это было приятно — чувствовать хоть что-то, кроме сосущего беспокойства в груди. — Не верю, — Мина сузила глаза, но копать не стала. — Ладно, сама скажешь, когда придёт время. Идём? Скоро лекция начинается, а наш прекрасный сонбэ сегодня дежурит, будет отмечать опоздавших.       Со Джун действительно стоял у дверей аудитории с видом монарха, обозревающего свои владения. При виде нас уголки его губ дрогнули в привычной снисходительной улыбке. — Наён и Мина, — он слегка наклонил голову, будто кланяясь. — Пунктуальность — это искусство, которым вы владеете в совершенстве. — Комплимент с утра пораньше? — Мина игриво поправила волосы. — Сонбэ, вы сегодня опасны. — Я опасен каждый день, — парировал он с лёгкой усмешкой, но его взгляд скользнул по моему лицу и задержался на долю дольше, чем требовали приличия. — Наён, ты неважно выглядишь. Позволишь принести тебе кофе на перемене? — Не нужно, — ответила я, проходя мимо него, чувствуя на спине его взгляд. — Я уже выпила.       За своей спиной я услышала короткий смешок Мины — то ли предвкушающий, то ли разочарованный. Впрочем, мне было всё равно. Джун был красивой картинкой, которую разглядывают в музее, но не уносят с собой домой. Слишком совершенной, слишком навязчивой, слишком ненастоящей.       Лекция тянулась как резина. Я записывала что-то в тетрадь механически — ручка выводила ровные строчки, но мысли блуждали далеко за пределами этой душной аудитории. Я представила, как вечером открою приложение, нажму на кнопку видеовызова, и на экране появится… кто? Худощавый парень в очках с толстыми стёклами? Серьёзный мужчина с усталыми глазами? Или, может быть, обычный студент в растянутой футболке, который просто хорошо играет голосом?       Всё, что угодно. Лишь бы не разочарование.       На большой перемене мы с Миной устроились на подоконнике в конце коридора — наше традиционное место, откуда видно институтский двор с вечно мокрыми скамейками и голыми ветвями клёнов. Подруга листала ленту в телефоне, время от времени показывая мне очередное фото айдолов в ярких костюмах. — Посмотри, — протянула она экран, где чья-то знаменитость позировала в обтягивающем чёрном сценическом наряде. — Ты говоришь, я глупая. Но разве можно устоять? — Если честно? — я склонила голову, разглядывая незнакомое лицо. Красивое, да. Безупречное. Но такое же далёкое и почти нереальное, как вышитые звёзды на ночном небе. — Они для меня как персонажи из дорамы: приятно смотреть, но не более.       Мина закатила глаза с видом многострадальной наставницы: — У тебя нет вкуса. Или ты скрываешь, что на самом деле у тебя кто-то есть.       Я промолчала. И улыбнулась чуть шире, чем следовало.       Вечер наступил неумолимо. Я переделала все домашние дела, помогла маме накрыть на стол, выслушала краткий отчёт отца о том, как прошёл его день — и всё это время где-то глубоко внутри тикал таймер, который я сама себе завела. Без четверти девять я закрылась в своей комнате, задернула шторы, хотя за окном и так давно стемнело, и села на кровать, поджав под себя ноги.       Телефон лежал на одеяле, чёрный экран смотрел на меня с немой насмешкой. — Глупо, — сказала я вслух. Кот, дремавший на кресле, приоткрыл один глаз и тут же зажмурился обратно, отказавшись участвовать в моём спектакле.       Я взяла телефон. Проверила приложение — он был онлайн.       Девять ноль ноль.       Входящий вызов вспыхнул на экране мгновенно, будто он сидел с пальцем на кнопке и ждал этой секунды. Я сглотнула, выдохнула — и нажала «Принять».       Чёрный экран.       Несколько ударов сердца — тишина, потрескивание динамика, моё дыхание, которое почему-то стало сбивчивым. — Тэ? — мой голос прозвучал выше обычного, почти испуганно. — Я здесь, — его голос был рядом. Тёплый, вкрадчивый, он обволакивал слух, как густой мёд — неторопливо и сладко. — Просто… дай мне секунду.       В динамике послышался шорох, затем щелчок — и экран ожил.       Но я увидела не лицо.       Капюшон.       Большой, тёмно-синий, он был натянут почти до бровей, скрывая волосы и линию лба. Глубоко надвинутый край отбрасывал тень на верхнюю половину лица, но даже в этом полумраке я разглядела самое главное: глаза. Они смотрели прямо на меня — живые, чуть прищуренные, с хитринкой и одновременно с чем-то уязвимым, что он тщетно пытался спрятать за напускной бравадой.       Тэ сидел в плохо освещённой комнате — настольная лампа где-то сбоку выхватывала из темноты лишь очертания его плеч и смутный силуэт. Фон рыхлился пятнами неразличимых теней. Качество картинки было сносным, но неидеальным: будто он намеренно выбрал угол похуже, камеру попроще — или заранее позаботился о том, чтобы остаться для меня красивой размытой загадкой. — Ну, — сказал он, и в его голосе проскользнула неуверенность, которую он маскировал под вызов. — Разочарована?       Я моргнула, осознавая, что уже несколько секунд просто смотрю на него молча. — Я не вижу твоего лица, — наконец ответила я, и в моём тоне смешалось разочарование с невольным смешком. — Ты в капюшоне. У себя в комнате. — А вдруг у меня сквозняки? — парировал он, и наконец-то уголки его губ изогнулись в улыбке — той самой, которую я научилась угадывать в его голосе месяц назад. — И вообще, я предупреждал: капюшон или маска кролика. Ты выбрала меньшее из зол. — Я не выбирала, ты поставил перед фактом, — я обхватила колени руками, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает. Говорить с ним сейчас, когда я видела хотя бы часть его — пусть только глаза и линию подбородка, — было и странно, и почему-то очень правильно. — Хочешь компромисс? — Тэ откинулся на спинку стула (или кресла? Я не могла разобрать), и капюшон слегка сполз, открыв прядь тёмных волос. Он быстро поправил ткань, но я успела заметить — волосы были мягкими на вид, чуть длинноватыми, они падали на лоб небрежной волной.       Сердце пропустило удар.       Нет, это не из-за внешности. Я всё ещё не видела почти ничего. Дело было в жесте — в том, как поспешно и самосознательно он поправил капюшон. Будто боялся, что слишком много показал. Будто каждый миллиметр его лица — это разрешение, которое он должен был выдать лично. — Сними капюшон, — тихо попросила я. — Мы же договорились — без масок? — Это не маска, — его глаза сузились, но не обиженно, а игриво. — Это элемент гардероба. Между прочим, дизайнерский. — Тэ. — Наён.       Мы смотрели друг на друга через экраны — я на его прищуренные глаза и упрямый рот, он на моё лицо, которое видел целиком. Неравенство было вопиющим. — Ты видишь меня, — сказала я. — А я вижу… стиральный порошок на твоей полке за спиной.       Тэ оглянулся, будто только сейчас осознал, что в кадр попали лишние детали, и быстро пододвинул ноутбук (или телефон? Я не понимала, на чём он говорит) так, чтобы за его спиной оказалась только однотонная стена. — Лучше? — спросил он, снова пряча лицо в тень капюшона. — Нет. — А честность? — Тоже нет.       Он издал короткий смешок — тот самый, низкий и вибрирующий, от которого у меня внутри всё сжималось в тугой узел. — Знаешь, — сказал он, чуть склоняя голову набок, и в этом движении было что-то до странного человеческое, живое, лишённое той плакатной идеальности, которой блестели лица знаменитостей с обложек. — Я думал, что будет сложнее. — Что именно? — Сидеть и просто… говорить. Не прячась за текстом. — Он замолчал, и я увидела, как его ресницы дрогнули. — Но с тобой легко. Даже когда ты пытаешься меня разоблачить. — Я не пытаюсь тебя разоблачить, — возразила я, сама не веря своим словам. — Я просто хочу понять, с кем разговариваю. — А если я скажу, что не готов?       Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, как капля воды, готовая сорваться с края крыши. Я могла бы настаивать. Могла бы обидеться. Могла бы напомнить, что он сам предложил этот видеозвонок, сам сделал шаг вперёд — а теперь отступает на два назад.       Но вместо этого я вдруг увидела нечто иное.       Он правда боится.       Не того, что я нажму на скриншот или стану им шантажировать. А того простого и страшного, что случается, когда перестаёшь быть загадкой и превращаешься в обычного человека — со всеми его несовершенствами, морщинами, шрамами и неудачными ракурсами. — Ладно, — сказала я, и мой голос прозвучал мягче, чем я планировала. — Оставь капюшон. Но в следующий раз — ты покажешь мне хотя бы нос. — Торгуешься? — его глаза снова блеснули в полумраке. — Привыкай. Я только начинаю.       Тэ улыбнулся — и хотя я видела только нижнюю половину его лица, эта улыбка была настоящей. Не той, что держат для камер, не той, что заучивают перед зеркалом, а той, что распускается сама собой — медленно и немного неуверенно. — Договорились, — тихо сказал он. — Нос — это святое.       А потом он снял капюшон.       Всего на секунду.       Волосы упали на лоб, лампа высветила высокие скулы, тонкую линию шеи, тень от ресниц на щеках — и я успела разглядеть лишь очертание красивое, почти пугающе правильное, прежде чем он снова натянул ткань, прячась обратно в тень. — Ты… — выдохнула я. — Что? — его тон был небрежным, но пальцы, сжимающие край капюшона, чуть подрагивали. — Ничего, — соврала я. Сердце колотилось где-то в горле. — Просто… у тебя нет четвёртого глаза.       Он рассмеялся — звонко, свободно, откидывая голову назад, и в этом смехе не было ни грамма той натужной игры, что звучала в голосе Джуна, когда он рассыпал комплименты. — Я же говорил, — выдохнул Тэ, когда смех стих. — Обычное лицо. Ничего примечательного.       Я не стала спорить. Потому что если бы я сказала правду — «ты, наверное, очень красивый, и это пугает меня ещё больше» — он бы снова закрылся. Надел бы не капюшон, а глухую стену молчания, и копаться в ней было бы бесполезно. — Расскажи что-нибудь, — попросила я, отводя взгляд в сторону. Мне вдруг стало трудно смотреть на экран. — То, о чём ты никогда не пишешь в сообщениях. — Например? — Не знаю. Что ты делал сегодня?       Тэ помолчал. Где-то на его фоне послышалась приглушённая музыка — далёкая, будто из соседней комнаты. — Репетировал, — наконец сказал он. — Много. До хрипоты. Мои… коллеги сказали, что я звучал как лягушка, которую переехал грузовик.       Я фыркнула: — Лестное сравнение. — Зато честное. — Он покачал головой, и прядь волос выбилась из-под капюшона. — А ты? Что делала, пока не набрала меня? — Училась. Гладила кота. Думала о том, что завтра надену. — И к чему пришла? — К выводу, что шопинг в моём гардеробе не предусмотрен.       Тэ хмыкнул — тихо, одобрительно. — Ты нравишься мне всё больше, Наён. — Это потому что ты меня ещё не видел в пижаме с единорогами. — Брось вызов.       Я засмеялась, прикрывая рот ладонью, и в этот момент — в этот крошечный, хрупкий момент — мне показалось, что я могу разговаривать с ним вечно. Неважно, вижу я его лицо или нет. Неважно, кто он и почему прячется.       Важно только то, что он слушает. А я — говорю.       Разговор тянулся долго. Мы перескакивали с темы на тему, как дети, которые бегают по лужам — нелепо, шумно, с полной отдачей. Он жаловался на то, что вечно теряет наушники. Я — на то, что в институтской столовой перестали готовить рисовые шарики с начинкой. Он подкалывал меня из-за пиццы с ананасами. Я — его из-за овощных шуток.       Настоящее. Ненакрашеное. То, ради чего люди вообще заводят эти дурацкие приложения. — Уже два часа, — заметил Тэ, и я не поверила своим ушам. За окном давно погасли огни соседних домов, кот спал, свернувшись в тугой клубок, а телефон почти сел. — Не может быть, — сказала я, хотя могло. — Может. — Он зевнул — открыто, не пытаясь прикрыть рот рукой, и это было так по-домашнему, что мне захотелось закутаться в этот простой жест, как в одеяло. — Мне завтра рано вставать. — Твоя репетиция? — Моя вечная репетиция.       Повисла тишина. Не неловкая — скорее, тёплая, как угол кота, который только что спал на моей кровати. — Спокойной ночи, Тэ, — сказала я первой. — Спокойной ночи, Наён, — ответил он. И добавил, чуть помедлив: — Знаешь… я рад, что мы это сделали. — Видеозвонок? — Да. Даже с капюшоном.       Он улыбнулся — я снова увидела только уголки его губ, но этого было достаточно. Мне вдруг остро захотелось, чтобы он снял капюшон. Не ради любопытства. А ради того, чтобы увидеть эту улыбку целиком. — До завтра, — сказала я. — До завтра.       Я нажала «Отбой», и экран погас.       В комнате стало тихо — только холодильник гудел где-то внизу да кот тихонько посапывал в кресле. Я смотрела на своё отражение в чёрном стекле телефона: растрёпанные волосы, блестящие глаза, следы глупой улыбки, которая никак не хотела сползать с лица.       Что ты делаешь со мной, мистер Загадка?       Я выключила свет, укрылась одеялом с головой и долго лежала в темноте, прокручивая в памяти каждую секунду видеозвонка. Его голос. Его глаза. Та короткая секунда, когда он снял капюшон — всего на миг, украдкой, будто дал мне посмотреть на солнце и тут же заставил отвернуться.       Я всё равно запомнила.       Каждую линию. Каждую тень. То, как лампа выхватила его профиль, как упали волосы, как дрогнули ресницы, когда он снова закрылся.       Боже, Наён, ты ведёшь себя как подросток.       И всё же, засыпая, я точно знала одно: завтра в девять вечера я буду сидеть на этой же кровати, сжимая телефон в руках, и ждать его звонка.       Кот, почувствовав, что я наконец успокоилась, перебрался с кресла на подушку и ткнулся мокрым носом в мою щёку. — Что, тоже не спится? — прошептала я.       Он замурчал в ответ — громко, довольно, обещая, что все тайны когда-нибудь раскрываются.       Но сегодня — не сегодня. Сегодня я заснула с улыбкой.