культура братства

              Умей договориться даже с самыми непробиваемыми.                     

❀ユース❀

                     Тени засохших фикусов исполосовали стены с многолетними надписями, черепки пластмассовых горшков расползлись мозаикой на полу вперемешку с сухой землей. Как же опрометчиво было ставить цветы в коридорах школы. Горшки легко сломать. Минхо заправил длинные двуцветные волосы за уши и потер мочку, в которую так и просится сережка. В переменном балагане и внеурочной беготне на удивление четко слышится его недовольная речь: — Вы шальные, что ли? А если я папке Мегалодону все расскажу? — Только стукачить и можешь, ссыкло, — сплюнул под ноги парень с приплюснутым лицом и волосами, точно шерсть молодого барана. Пара уроков остается позади, жизнь в Шестеренке закипает, словно котелок с солянкой: здесь много чего несочетающегося уживается в одном странном блюде: и мясо, и лимон, и маслины. Другой вопрос в том, что приносит радость, а что хочется поскорее выплюнуть. В Мурасаки есть вообще ничего не хочется, по крайней мере, в столовой, ведь существует огромный риск, что обед окажется на тебе. Попробовать-то можно, но лучше не суп и не что-нибудь горячее. Вот одна Акула, например, обожглась, когда полезла к Минхо во время того, как тот грыз яблоко. И вот теперь уже две Акулы стоят в тени мертвых цветов и наматывают круги вокруг жертвы, не зная, что жертвой являются как раз они сами. — Эй, акуленыш, — усмехнулся Минхо, — ты меня на слабо взять хочешь? Или лицо собственное не устраивает? — он вдруг делает шаг вперед, в то время как хищники отступают на два назад, — так я поправлю. — Третий вариант. Я хочу преподать тебе урок. — Ну всё, я звоню папке, — цокает Таракан, — пусть тащит ремень. — Ты че, смеешься надо мной? — рявкнул юноша с прической, похожей на шапку из белого каракуля, — иерархия не рушима, акулы сильнее насекомых. Где-то он это уже слышал… Определенно. — В Мурасаки нет иерархии. Проблема этих ребят в том, что они наивно ставят себя выше других. Мурасаки не допустит ни иерархии, ни монархии, ни анархии. Нельзя заслужить власть исключительно силой, ведь она здесь есть у многих. В Шестеренке бессмысленно пытаться добиться уважения путем запугивания, ведь сила нужна исключительно для самообороны и защиты собственных интересов. Те, кто дерется ради того, чтобы драться, никогда не получат уважения среди муравьев. — Значит, мы построим, — смело заявляет вторая Акула. Минхо закатывает глаза. Как по-ребячески мыслят эти двое. Солнечные лезвия полоснули стекла окон, разрушив невидимость пыли: она золотистыми блестками кружится в воздухе, перелетая туда-сюда от перепалки голосов. Стены содрогаются от наступившей перемены, повсюду слоняются разрозненные стаи мальчиков, принадлежащих разным субкультурам. — Слушай, у меня совершенно нет на тебя времени. Акуленыши, идите гуляйте. — Я не акуленыш, идиот. Я Пангасиус, — сказал он, выпятив оранжевую от супа грудь вперед, — запомни это имя. И его запомни, он теперь Радужная Акула. — Впервые слышу. Акулий сом? — Минхо приподнимает бровь, скептично оглядев старшеклассника с головы до ног. В следующую секунду он фыркает и разворачивается, чтобы уйти, — а «Радужная» акула это даже не акула, а маленькая пресноводная рыбка. Мои соболезнования. — Э-э, куда? — рычит парень, кулаком замахнувшись на Таракана, но тот реагирует быстрее и выворачивает неприятелю руку. — Серьезно? — в глазах окончательное разочарование и потеря интереса, — с лица не получилось, хотел со спины? В следующий раз, если так сделаешь, я тебе ее сломаю, — безапелляционно цедит Минхо, тут же отпуская мальчишку. — Карма существует, — смело выплевывает юноша, выглядывая изо спины своего человека. Рука прижата к животу, глаза блестят от подступающих наружу слез, — я буду ждать, пока тебя новенький закопает или парни из Аиаигасы. — Боюсь, ты на это не поглазеешь малец, наказан будешь. Мегалодона попрошу выпороть тебя кожаным ремнем. Чтоб прям с бляхой толстой был. — Сука, — хрипит от боли Пангасиус, осев на пол. Минхо уходит. Руки вальяжно лежат в карманах, из уст доносится беззаботный свист, а на пухлых губах разместилась привычная чародейская насмешка над всем гребаным миром. Джисон всегда смотрит на эту улыбку по-другому. По-особенному. Какой бы она не была, взгляд всегда тот же: чарующий, исследовательский, лижущий и совсем немного бережливый. Он заинтересованный, когда дело касается Минхо. Кто бы мог подумать, что одна и та же улыбка имеет уйму совершенно противоречивых и неординарных оттенков? Минхо никогда не замечал этого в себе, его друзья тоже. А Джисон с легкостью смог разглядеть что-то симпатичное в грубом на первый взгляд мальчишке. Он увидел красивый, огненный янтарь, лежащий в грязной тине и песке. Ли бережет их нерушимую связь, хотя во многом они могут не понимать друг друга. — Тили-трали, дили-драли… Пол обеда проебали… — под нос тихо напевает Таракан, растягивая штанины в карманах так, что ноги кажутся в два раза шире. Сейчас его походка похожа на Годзиллу, который ходит по маленькому городку, нарисованному прямо на детском ковре. Достопримечательности Йокогамы напичканы на каждом шагу, буквально. В двух шагах от гаечного здания расположился ларек, где без паспорта продают вкусный грушевый сидр. Правее расположился район, где под R&B баттлятся уличные танцоры, среди которых есть и Феликс с Томоко. Неудивительно, что девушка на него посмотрела, потому что Комар честный, красивый, хорошо танцует тектоник и тоже любит «Ковбоя Бибопа». Чуть дальше находится по улице китайский квартал. Между прочим, он самый лучший во всей Японии. Там живет Сынмин и очень добрые собаки, подставляющие под ладонь крупные, пушистые морды. Таракан скучающе петляет по коридору и вдруг видит впередистоящих Чана, Муху и Мегалодона. Они общаются, веселятся и сливается в одно единое темное пятно. — О, Минхо, — окликнул лидер Акул, — какими судьбами в нашу трухлявую обитель? Неужели спустя неделю нашему сёгуну надоело отдыхать да нежиться? — парни тепло обнимаются, похлопывая друг друга по плечам. — Семестр только начался, а ты уже вовсю промышляешь чем-то. — Как понял? — По глазам довольным вижу, — усмехнулся Минхо. — Семестр только начался, а ты уже прогуливаешь и нудишь, — Мегалодон по-доброму закатил глаза, а Чан сбоку с улыбкой поправляет сползшую на лоб бандану. — От школы отдыхать надо каждый месяц и минимум неделю, — хмыкает Таракан, переглянувшись с Хёнджином, — а я, кстати, как раз тебя ищу. — А что случилось? — Акулята твои больно дикие. Не воспитываешь своих гавриков, достали они меня. Что в том году, что в этом. С ними даже не подерешься раз на раз, сыпятся, как листья осенью. Пиздец какой-то. — Ты это о ком? — Мегалодон заинтересованно выгибает бровь и облокачивается на трухлявый подоконник, цепляя за штаны опилки. — В душе не ебу, честно. Один на орка похож, другой явно под Мэрилин Монро косит, кучерявый такой. Неприятный. — А-а-а, Мидзуку и Хога, — догадался Кеншин. — О, Будда, нет. Их еще не хватало, только забыл про них. Тут другие. Новички, наверное. Их я не видел еще. — Это Мидзуку и Хога, чувак. — Да нет же. Че, я не знаю, как они выглядят? Этих Бакэ-дзори я везде узнаю. Клещ и Хенджин хитро переглядываются. Кеншин слишком громко молчит, всем видом показывая, что не шутит, улыбается неловко, чешет затылок, но по-прежнему нем. В десяти шагах приглушенно отбивается хип-хоп на вычурном бумбоксе двенадцатиклассников. Музыка сравнима с пережеванной диктовкой на американский лад, кошмарный акцент чуть опаздывает от рэпа Снуп Догга. Один из членов банды Динозавров ритмично битбоксит на пару с Грызуном, шагая почти на корячках в сторону кабинета химии. В каждом метре школы своя атмосфера, это странно и интересно одновременно. Минхо подозрительно прищуривается, кажется, переваривая тормозящую пластинку в голове. — Да не-е-ет. Да ты гонишь. Эти ушлепки и так весь прошлый год наседали. — Знал бы ты, сколько мне от них двоих мороки… Давно бы за шкирку на кольце повесил, но Ливэя уважаю. Терплю, и ты терпи, паразит. — Пиздец, — скомканно вздыхает Минхо, зажевывая губу вместо сигареты, — курить хочу. — Ты же только что, — удивился Муха. Он открыл нараспашку окно, чтобы свести духоту, как переводную татуировку. Петли скулят, едва выдерживая деревянную раму, Хван оставил свои отпечатки на запотевшем стекле и нарисовал цветочек, который сразу же заплакал слезами вниз. Хёнджин в самом деле дополняет Шестеренку, или же она его. Хаотичные татуировки на теле выглядят в точности, как граффити стен, черновик вдоль запястья подобен надписям на стульях для последователей уставов школы. — Заебался я, — тихо вздохнул Минхо и затушил меланхоличный взгляд в макушках деревьев, что видны в окнах, заляпанных грязными отпечатками пальцев, — хочу к… — юноша вдруг замолкает, осознав, что именно он хотел только что сказать. Изо рта едва ли не вырвалось «к Джисону». К счастью, он вовремя остановился, — …кабриолет. Его брови вмиг нахмурились. Школьник удивляется собственным словам, игнорируя изумленные и вопросительные взгляды друзей. Какой кабриолет?.. Вот же дурак, мог ведь еще раз сказать о том, что хочет курить. И это не было бы подозрительным. Это было бы стабильностью. — Нахуя? — Чан цинично выгнул бровь, взглянув туда же, куда и Ли. — Курить удобно. — Понятно, — неоднозначно прошелестел Муха, прикрыв глаза и проведя по своим розовым волосам пятерней пальцев. — И правда, — Мегалодон бросил взгляд вдаль коридоров, — удобно. Все-таки весна в Японии прекрасна, она исключительная, ранимая и чувственная. В это время года все поэты Йокогамы, Токио и другие городов восстают из мертвых, чиркая свои стихотворения в блокноты. Легкий ветер воет в школьных тоннелях, проскальзывая в тесные от школьников классы. Музыкальный бумбокс в извилистых коридорах не затихает, растяпанный любительский рэп тоже. Минхо плюхается на подоконник, подмяв подошвой обуви ледяную батарею. Карнизы обвисли от многолетних слоев пыли, затхлый воздух пахнет чьим-то похмельем, жареной картошкой, пресными мужскими духами. Хёнджин не зря открыл окно. — Вспомнил, — оживился Чан, звеня мелочью в кармане, — Феликс просил прийти на штаб и помочь ему выбрать цветы. Томоко все рвется подарить. — Там нас ждёт оранжерея? — нервно хихикнул Хёнджин, — у меня аллергия на лилии. Я распухаю и выгляжу, как бульдог. — Я не знаю, придите и посмотрите. — А сам? — А я старше. — Старее, — учтиво поправил Минхо. Мегалодон поднял брови в изумлении. Год прошел, а Таракан и остальные по-прежнему стебут Чана за забывчивость? Паразиты неисправимы. Холодный ветер, ворвавшийся в школу, облизывает вспотевшие шеи и жилистые прыщавые плечи. — Эти шутки настолько заезжены, что уже не смешно, — фыркнул Клещ, вяло пританцовывая на новой песне из бумбокса. — Аргумент, — пожал плечами Муха, — но, бля, это уже как дань уважения традициям. Поэтому только понять и простить, — он фривольно поклонился в реверансе, расправив штаны как пышный подол платья, и вытянул ногу к батарее. — Ладно, блох с вами, — Минхо спрыгнул с подоконника и подхватил Хвана за локоть, — мы ушли. А Хёнджина невольно передернуло: мысли перекосились, наворачивая круги по одним и тем же маршрутам. Хомяк крутится в колесе по одной и той же траектории, скарабей изо дня в день катает навозные шарики, не меняя формы, а Муха мечется как птица в клетке от одного лишь слова, связанного с Блохой. Сынмин его назвал клубничным фламинго — слишком изящно для такого как он. Хёнджин скорее дикий голубь, горлица или кишащее над школой воронье — ни чем не отличающаяся ото всех биомасса. Как же сложно испытывать чувства. Они идут, периодически соприкасаясь плечами. Школа, будто рыночный пассаж, нашпигованный стеллажами, резкими запахами и толпами людей. Представители разных субкультур проходят мимо, учители заперлись в кабинете и пьют кофе, судя по изменившемуся запаху. На их месте Хёнджин бы пил коньяк или валерьянку. Для того, чтобы невозмутимо глыстать кофе, нужно иметь стальные или же, наоборот, расшатанные нервы. А может, они чаевничают пуэром, от хорошего подвального чая вставляет не хуже алкоголя. Возможно, именно поэтому Сынмин его любит. Для него он вкуснее, чем горький джин или виски. Снова мысли пришли к блохастому. Муха молча закурил посреди забитого муравьями коридора, безмолвно предложил Минхо, протянув искрящуюся сигарету. Разговаривать не хочется. Только молчать и дымить, и это кажется так обыденно. По стене огромным авангардным бельмом ползут две разноцветные вши: похожие друг на друга, но совершенно разные. Минхо больно смотреть в ту сторону, рана пока еще слишком свежая. Половинчатые черно-фиолетовые волосы воздушно подпрыгивают, зажигаются от весеннего солнца и потухают в тени переходов, где совсем нет окон. Таракан выпускает густое марево, в спокойствии прикрывая глаза. Сигарета торопливо тлеет, тягость тревоги постепенно отступает. Хенджин косо взглянул на то, что Минхо не желает отдавать косяк, пожал плечами и достал новый. Все мелочи доведены до автоматизма. — Что тебя беспокоит? — наконец спрашивает Хван. — А тебя? Вот и поговорили. — Ты. — Я не это хотел услышать, — Таракан обернулся полубоком на друга и прислонился губами к сигарете, зажимая ее двумя пальцами. — А я бы хотел от тебя услышать хоть что-то. Минхо пустил грустный смешок, сбрасывая пепел в урну. Лишь бы не загорелась, хотя плевать. Это сможет отвести внимание. Друг от друга. — Не знаю, что ты там себе надумал, но я в норме, ничего криминального не произошло. Даже скучно. — Это бате своему будешь рассказывать. — Хёнджин… — терпеливо начал Минхо, но сразу же смолк оттого, что земля вдруг ушла из-под ног, а сердце опустилось в пятки. Стоило Таракану поднять глаза, как он увидел мальчишку с зелеными синяками на лице и сожженной копной волос. Перед ним в изобилии надписей стоит Хан Джисон и невозмутимо пьет морковный сок, не замечая пронизывающего взгляда. Его Неваляшка. Муха тоже перевел взгляд с Ли на незнакомца и нахмурился. Догадался, что эти двое знакомы. Парень стал сосредоточенно наблюдать за ситуацией. С глубины этажа донеслись чьи-то шумные вопли, Джисон буднично поднял глаза, чтобы понять, в чем дело. Он случайно отводит взгляд в сторону и сталкивается с чужими глазами, смотрящими исключительно на Хана. Юноша непроизвольно открыл рот и схватился за стену позади себя, словно за ней находится потайной выход. Сердце гулко бьется о грудную клетку, в ногах повеяло слабостью. Минхо в считанные секунды подрывается с места, настигает парня, налетев на него зверем, и прижимает его к шершавым стенам с вычурными набросками, авангардными пейзажами инкогнито и буграми застывшей жвачки, что выглядят, точно клещи, наглотавшиеся кровью животных. Никотиновое дыхание безалаберно опаляет пугливо сглотнувший кадык с переводными татуировками медуз. Таракан жмурит веки до пятен, боясь, что как только он откроет их, увидит перед собой Неваляшку. Так и получилось. Наваждение никуда не делось, потому что Хан Джисон перед ним настоящий. — Какого черта ты тут делаешь, Джисон? — обманчиво спокойно спрашивает Таракан, замечая треснувшую кожу на месте старого ожога. — Минхо… Слова никак не лезут наружу, несмотря на то, что оправдываться больше нет смысла. Джисон не ожидал, что о его тайне прознают так, но теперь он может не бояться быть застигнутым врасплох. Самое ужасное уже случилось, вернее происходит прямо сейчас. Черный гакуран Хана неряшливо смят в области груди, сердце отчего-то сильно бьется, будто вот-вот выпрыгнет наружу. Минхо чувствует чужой страх собственными руками. — Откуда на тебе эта школьная форма? — подозрительно сузил Ли глаза. — Ты ведь и сам все понял, — тихо промямлил Джисон. — Ты здесь учиться не будешь, — отрезает Таракан. — Но это не тебе решать, Минхо, — выдыхает Джисон, впервые подняв на школьника стальные глаза, наполненные решимостью, — я уже здесь учусь. Хан довольно сердобольный, но храбрый, когда дело касается его интересов. Взгляд школьника тут же сталкивается с подозрительным прищуром возлюбленного, не подразумевающим ничего хорошего. Кто одолеет свинец в гляделках и отступит? Трещины над головой Джисона сгустились как нимб и крылья, юноши из параллели потихоньку столпились понаблюдать за воцарившемся шоу. Картина маслом: черви сползлись на свежий труп и ждут, пока он чуть замаринуется в запахе тухлятины. Новичок и Таракан: что будет дальше и каковы последствия? Муха затушил косяк в каменной булке, оставленной на подоконнике, и прохрустел затекшей шеей. Перешептывания броско перетекают в собачий гул, на Шестеренку обрушился громкий лай ставок, породистые споры, щенячьи сочувствия и бродячий азарт. Минхо гневно вздохнул, стискивая зубы и собственные корни волос. — Пойдём-ка поговорим наедине, — Минхо без излишеств тащит мальчишку за предплечье в туалет. — Подожди, — пытается остановить тот. — Можете расходиться, — чуть громче хрипит Таракан, перебивая громкий шепот парня, — спектакль окончен, артисты ушли. Муха, проследи, пожалуйста, чтобы никто не лез. Пухлогубый Хёнджин рассеянно кивнул, задумавшись о чем-то своем, и разогнал всех зевающих. К нему подошел взвинченный Феликс с охапкой полароидов и застенчиво заулыбался, распушив веер из фотографий. Явно пропустил цирк посреди перемены. — Я вас не дождался. Решил прийти сам, — хмыкнул он, почесав бровь, — а что происходит? Почему ты один, где все? — Да так… Пока лишь догадки, — неоднозначно отмахнулся Муха. Старшеклассник удивленно взглянул на карточки, — и это те самые цветы, которые забили весь штаб? — цинично выгнул бровь, ехидно усмехнувшись. — Че? Я хотел, чтобы вы мне помогли выбрать картинку. Я узнал, что Томоко ведет дневник и любит собирать такие вещички. А ты о чем подумал? — Что ты накупил кучу цветов. Я ахуел, когда Чан сказал. — Да я бы сам ахуел. Это ж сколько денег надо?.. — нахмурился Комар, считая в уме неточные цифры, — да чтоб я так в будущем жил. Томоко бы поляну каждый день дарил. Жаль, что у нее аллергия на цветение. — Брендовые шмотки, духи и машины никто не отменял. — Ну да, — пожал плечами Феликс, нечаянно уронив несколько карточек на пол, — ну так что, поможешь? — Дари сразу все, не ошибешься, — кивнул Муха и увел взгляд на закрытые двери санузла.                     

❀ユース❀

                     С бачков унитазов торопливо стекает вода в жерло канализации, колотые зеркала забрызганы каплями и жирными отпечатками пальцев. Мышеловка захлопнулась без сырной приманки, мыши сами попались в ловушку. Кто бы мог подумать, что им станет скучно жить. Джисон хлопает глазами, стоя напротив Минхо, фривольно пережевывает губу, плюясь в писсуары кричащим молчанием и думает, что ему сказать в оправдание. — Минхо, — не своим голосом шепчет юноша. Одна из трех лампочек перегорела, другая нервно моргает, словно подмигивая. В туалете разгорается напряжение из-за затянувшегося молчания Минхо. В колдовских зрачках глаза зарыта непривычно темная магия, от которой желудок Хана скручивается спиралью. Страх сильно поссориться вынуждает новенького затаить дыхание. Джисон вздохнул и, набравшись смелости, сказал: — Минхо, послушай… — ладонь с ласковостью потянулась к чужому лицу. Но ему не дают договорить. Ли скручивает парня, заводя его руку за спину, и придавливает к неровной стене санузла. — Это необязательно было, — устало произнес Джисон, совершенно не сопротивляясь, — у меня в планах не было на тебя нападать. А бить тем более. Минхо руку не отпустил. — По крайней мере, теперь ты меня слушаешь, — впервые за долгое время прохрипел Таракан и чуть ослабил хватку. Новичку бы не составило труда вырваться при желании, но они почему-то идут по неизвестному сценарию, соблюдая формальности. — Но ты меня не слышишь совершено. Или не желаешь слушать. Интересно, что бы подумали банды, увидев их сейчас в такой позе? Муравьи наверняка считают, что Минхо и Джисон дерутся или, что более реалистично, Ли избивает Хане. Пустое помещение туалета забито напрасностями и крылатыми выражениями, на которые в данный момент тошно смотреть. Из крана вода не течет, её сегодня отключили. Даже полы сухие: ни зловонных луж мочи и крови, ни грязных печатей подошвы. Еще и непривычный глазу Таракана Джисон. — Слышу я тебя, но так и не услышал ответов на поставленные вопросы. До сих пор. — Ты не хочешь слушать то, что тебе не нравится, вот и все — сощурил нос Хан, соломенные волосы и колют лоб, — перестань заламывать мне руку, мне не очень нравится разговаривать со стенкой. Как двояко. — Откуда столько желчи? — усмехнулся Таракан, за ехидной улыбкой сокрывая истинные чувства. — Обстоятельства. — Да ты что, — паясничает он. — Минхо, послушай… Я бы хотел объясниться, но не так. Моргающая лампочка отбрасывает тени двух мужских силуэтов, при должном ракурсе они сливаются воедино. Костяшки Таракана снова содраны, рука Джисона кровоточит. Обе руки поблескивают от ран, болят и нуждаются в пластырях, однако сейчас у парней есть лишь общая нерешенная проблема, а также страх потерять друг друга из-за неправильно поставленных слов в разговоре. — Ну, попробуй, — Таракан обессиленно потирает гудящие виски, — я отпускаю. Пожалуйста, давай без глупостей, камикадзе. — Неужели боишься, что ударю? — хмыкнул Хан. — Чонина же ударил. — Да это случайно получилось, — Джисон шевелит затекшей рукой и подходит к крану, открывая его. Вода не идет. От настенных иероглифов, подмигиваний лампочки и осколков зеркал, в котором школьники троятся, кружится голова. В верхнем углу расположилась картина анонимного художника-авангардиста, подписанного под каждой работой скучнее нарисованного: «Авангард вне дома». Вот так просто, оттого загадочнее. Джисон виновато взглянул на Минхо из-под длинной челки и подошел ближе к нему, заглядывая в неизменно чарующие глаза. Теперь он готов продолжить переговоры. Наконец, они стоят друг напротив друга. — Почему, Джисон?.. — хрупко шепчет юноша, голос захлебывается от эха санузла, — почему не та школа в Яматэ? — Мне не нравится там. — А вот здесь тебе нравится? — Ли разводит руки в сторону, полубоком показывая местную архитектуру. — От тебя пахнет сигаретами, — тихо заметил Джисон, — впервые. С того раза, как Хан поделился, что не любит их запах. — Ты не ответил. Они слишком похожи. — Я хочу научиться смотреть в глаза своим кошмарам, — вот так искренне и просто, — хочу видеть тебя чаще, не боясь показаться трусливым в твоих глазах. Я бросил вызов, Хо, — он гладит себя по плечам, словно замерзнув от стали в чужих глазах, — вызов самому себе. — Я не… — Нет, Минхо, подожди, — перебивает он, — может, трусливым и не считаешь, но слабым я точно кажусь для тебя. Иначе стал бы ты меня так сильно опекать? Джисон вывалил всё как на духу, разбросав слова сложной скороговоркой. Лампочка на проводе болтается туда-сюда от сквозняка из щели под дверью, из бачков текут остатки воды — уже тише, будто вот-вот перестанут. Молчание затянулось, Джисон жалостливо смотрит на Минхо, ожидая хоть какой-нибудь ответ. Таракан все больше замыкается в себе, мечтая спрятаться от внимательного взгляда острее сюрикенов. Хан прав, и это ему не нравится. — От тебя тоже пахнет сигаретами. Как давно ты куришь? — только и может сказать он, а в Хане затухает надежда, — Мурасаки на тебя плохо влияет, Джисон. — Ты тоже не ответил. Они вернулись к самому началу. Целый день за Тараканом по пятам ходит дежавю. Минхо вздохнул, потоптался на раздолбанной плитке, носком обуви ковыряясь в грязных швах. — Я тебя не считал слабым тогда и не считаю сейчас. Ты один из самых смелых людей, которых я когда-либо знал. Будь ты трусом, то поперся бы сюда? Глупцом — да, трусом — точно нет. Но ты ранимый, застенчивый и нежный, Джисон… Я это никогда не считал слабостью, но другие считают. Я опекаю тебя, потому что беспокоюсь. Мы рождены в те времена, когда нужно поддерживать друг друга, разве это плохо? — Почему тогда сердишься? Здесь ты всегда можешь за мной присматривать, а я могу стать храбрее. — Я не сержусь… я… — Таракан не может подобрать нужного слова, загнанно обкусывая сердцевину губ, — растерян. Сам подумай, ты пришел в то место, от которого я тебя всегда оберегал. — Я проучился здесь неделю, Минхо, — мягко напомнил Хан. — И на лице уже наглядные последствия. Уединение пожирает с ног до головы. Разговаривать по душам в загаженном туалете кажется чем-то неправильным, ведь они всегда виделись в домашней обстановке, на красивых улицах или на уютных детских площадках. Джисон утыкается носом в неизвестную пропасть между ними, которая по ощущением вот-вот начнет сокращаться или расширяться больше. Трещины гаечного здания напоминают шрамы по молодости, забитые рисунками стены выглядят в точности, как юношеские татуировки, о которых «я точно не пожалею, мам». — В первый день я бы так и сделал, скажи ты мне это, — Джисон решительно набирает полные легкие воздуха, — ушел бы в слезах, обещая никогда сюда не возвращаться. Но тебя не было, а я был. И возвращался в первый день домой в слезах, и говорил себе, что больше не смогу. Но вернулся. Это стало делом чести, силы воли, возможно, принципом. У меня получилось самостоятельно прожить в Мурасаки целую неделю. Да, махаться направо-налево я не стал, как надеялся изначально, но оно мне и не нужно. Я научился давать отпор там, где это необходимо, и я… — сглотнул Джисон, — рад этому. Теперь мне не кажется, что я просто ботан, который сидит дома над роботами и учебниками. Не тот, у кого так просто можно забрать скейт. Цепкие глаза Минхо налиты сожалением, если бы он только не поехал на эту чертову свадьбу… Джисону не пришлось бы плакать в грузном одиночестве. Вины Минхо в этом нет, но совесть пожирает изнутри, как паразиты своих жертв — копошась в мозгах, в разбитом теле и поверженном духе. Порочное: «а если бы…» вцепилось в него плотно. — Неваляшка, — Джисон вздрогнул. Его впервые назвали так за долгий промежуток времени. — Нет, послушай, — Джисон не желает останавливаться на достигнутом, нервно сжимая руку в кулак, — возможно, сейчас тебе это не нравится, но тебе придется смириться, потому что это мое решение, моя прихоть. Называй как хочешь. Я не могу уйти после того, как решился на такое, мне просто-напросто станет противно от себя. От того, что я не попытался. Минхо кажется, что он дрожит. Лампочка мигает над головой, стены ощущаются намного теснее, чем есть на самом деле. Темнота и спертый воздух вытесняют чувства наружу. Он отчаянно цепляется за мимику лица парня, уволакивая ее к себе под сердце. Джисон серьезен, смел, но труслив? Да никогда в жизни. — …поэтому, пойми меня. Пожалуйста… — уже шепчет Хан. И звучит так обнаженно и откровенно, цепляясь пальцами за воротник вороньей формы, что Минхо немо открывает рот, не находя каких-либо слов, — это всё, о чем я прошу. На голову Минхо будто набросили аквариум, из-за которого все мысли окутаны вакуумом. Едва ощутимо слышится скрип двери, а после — звенящая тишина. В туалете больше никого… Таракан проиграл эту битву, не подняв белый флаг, но добровольно сложив оружие. Кулаки обессилено чертыхнулись в направлении пола. Так бывает, когда на перепутье сталкиваются чувства и логика. Полное безумие и пустота той самой пропасти между ними. Трудно описать то удивление, которое испытали Феликс и Хёнджин, когда из туалета торопливо вышел новичок без единой ссадины, синяка или гематомы. А также тот ступор, что проник в их тела, когда они открыли хлипкую дверь и обнаружили Минхо, сломлено сидящего на полу и прижимающегося спиной к стене. На логичный вопрос: «Че это сейчас было?» Таракан всего лишь ответил: — Родственник. Так простецки и печально. Потому что некий мальчишка Хан Джисон просил остаться анонимной любовью Ли Минхо. Подобно тому художнику Авангард-Вне-Дома, что непублично вложил собственное сердце в захолустья Йокогамы. Вода из бачков прекратила шуметь, а одна из трех лампочек продолжала моргать из последних сил, но держалась, не смея обессилено потухнуть. Это было смело, как и отпор застенчивого мальчика, болеющего аллергией от слов «люблю тебя».                     

❀ユース❀

                     Вечерний ветер хлещет по лицу, заставляя прятать озябшее лицо в воротнике адидасовской олимпийки. Глаза непроизвольно слезятся от ледяных порывов стихии, кончики пальцев поалели и замерзли. Минхо нерешительно мнётся у огромной разросшейся ивы рядом с домом Джисона, не смея подойти ближе. Ветви время от времени бьют по лбу, щекам и подбородку, снуя туда-сюда, как умалишенные. Руки трясутся: от холода и страха. На улице почти стемнело. Кислотно-оранжевые фонари расплываются в сумраке города, на локте висит собранный зонтик однотонного черного цвета. Синоптики по телевизору обещают дождь после восьми вечера. В пакете шелестят чупачупсы, еще теплые тайяки с бобами адзуки и жесткие яблоки. В пальцах зажат полароид с хризантемами, на обратной стороне которого начиркан эмоционально трепетный текст. О чем душа плачет. Минхо топчется на пороге, барабаня костяшками в дверь и ногой в пол. Заячий ритм у порожного коврика, лепестки цветущей черемухи на ступеньках, лозы колючих роз свисают с арки перед навесом частного дома. В мыслях промелькнуло, что дверь может открыть не Джисон, а его родители: папа, что его уже видел, или мама, с которой он еще не знаком. Стало не по себе. Ногти скребут внутреннюю сторону ладони, оставляя темные серпы. Губы съедены изворотливыми зубами. Дверь, к счастью, открывает Джисон. — Минхо? — стушевался он, — если ты сейчас захочешь меня отговорить… — начал Хан, задержав дыхание, но Минхо перебил, испуганными глазами вглядываясь в его вечерне-оранжевое лицо. — Нет-нет-нет, я пришел извиниться. — Чего?.. — Извиниться, — повторил Ли, рассеянно впихивая пакет в чужие руки, — в общем, прости меня, пожалуйста. Я много сегодня думал и… Окоченевшая рука тянется, чтобы отдать квадратную фотографию с хризантемой, но вовремя прячется в кармане, потому что в двери неожиданно показалась мама Хана. Значит, потом отдаст. — Ой, здравствуйте, — на лице усталая улыбка, а на макушке заплетена гулька, съехавшая вбок, — а вы?.. Джисон подпрыгнул от неожиданности, демонстративно хватаясь за сердце. Минхо засмущался, глупо хлопая колдовскими глазами и, прокашливаясь от внезапной сухости в горле, ответил: — Минхо… — Ай, тот самый! Рада видеть, рада видеть, — вмиг просияла женщина, бедром сдвинув сына в сторону, — я мама Джисона, очень приятно. Тетя Ми, если угодно, — женщина взяла подростка за руку и пожала её. — Мне тоже приятно. — У тебя классное окрашивание. Молодежное такое, необычное. — Спасибо, — от смущения просипел Минхо, чувствуя, как пылают разгоряченные щеки. Хочется провалиться сквозь землю, укрыться сырым полотном асфальта и затихнуть, чтобы никто его не заметил. Неподалеку лают соседские собаки, за пышными облаками прячутся звезды, Минхо бы тоже хотел, лишь бы спрятаться от неловкости. Он и подумать не мог, что познакомится с матерью Неваляшки вот так. Догадки и опасения были, но они волновали намного меньше, чем встреча с самим Джисоном. Хан нерасторопно потирает шею, полностью чувствуя и разделяя эмоции Минхо. Рядом проезжают машины, растаскивая лужи по дороге. Холодно. — Ну очень я рада тебя видеть, наконец-то Джисон привел тебя знакомить. Сказал бы мне заранее, дубина, — пробурчала она и стукнула сына по плечу. Джисон виноватыми щенячьими глазами обводит растерянное лицо Таракана, борясь с желанием обнять его крепко-крепко, уберегая от всего мира, даже от собственной матери, — я бы что-нибудь вкусное приготовила. Минхо, а ты ешь рыбу? Любишь минтай в духовке? Минхо вздрогнул оттого, что к нему обратились. — Да. — Ой, ну отлично, — улыбнулась Ми, освобождая проход, — ты проходи-проходи. Тут тапочки, у нас пол холодный. Она настойчиво провела его в дом, пахнущий специями и горьким кофе, и захлопнула входную дверь. Приглушенный желтоватый свет вспыхнул, осветив сороконожку самой разной обуви: от тапочек до кожаных, остроносых каблуков. — Спасибо. Джисон чуть отошел в сторону, давая Минхо больше пространства для того, чтобы разуться. Он неловко скидывает кроссовки, ставя их в одну шеренгу с сороконожкой. Хан едва приподнял уголок губ, забавляясь такой педантичности. Обычно, когда они вместе идут к Ли домой, юноша небрежно раскидывает ботинки в разные стороны. — Ой, а чем таким вкусным пахнет? — мама кивнула головой на целлофановый пакет в руках гостя. — Там тайяки. — Джисон как раз такое любит, спасибо. Ну ты проходи-проходи, — Минхо тепло улыбнулся, когда мама забрала у него пакет и ушла. Естественно он знает, что любит Джисон. От слов женщины Ли лишь больше просиял, — Джисон! — крикнула она с кухни, Хан вздрогнул от испуга, — поухаживай за гостем, будь так любезен. — Ты прости её за это… — тихо шепчет Джисон, — она давно хотела тебя увидеть. — Не знал, что ты рассказал маме обо мне. — Так получилось. Давай немного отложим наш разговор. Ты, надеюсь, не торопишься? — Нет, — вполголоса кряхтит Минхо, из-за трюмо с зеркалом едва дотягиваясь до свободного крючка с куртками и пальто. — Джисон? — слабо зовет он. — Чего? — мычит в ответ. — Прости меня, пожалуйста. И глядит с нечитаемой мольбой в самые глубины сердца Хана. Юноша чувствует исходящие от него искры, чувства и не может не очароваться. В прихожей сразу стало тепло, и не скажешь, что это вина чугунных батарей. Джисон сдерживает наружу прорывающуюся улыбку, кивает и зарывается Минхо в шею, опаляя горячим дыханием симметричные ключицы. До Таракана вдруг долетает чистосердечное признание в самые легкие. Оно едва слышимое в сонном сопении, похоже на ласковый шепот в грудь. — Спасибо… Это важно для меня. — Ты теплый, — слабо хихикает Минхо от щекочущих подбородок волос. — А ты наоборот — холодный. Долго стоял под дверью? — Джисон нехотя отлипает от тела. — Нет, — нахально врет. — Обманщик. Минхо гладит его руку, лишь на секунду переплетая пальцы. Каждое касание робко позиционируется в мозге, трепетом и нежностью опаляя черепную коробку, Пожар в подсознании, землетрясение в грудной клетке. Ли боится прикасаться до невозможности. Словно стоящий перед ним Джисон вот-вот осколками рассыплется на пороге. С Неваляшкой по-другому нельзя. Минхо подкладывает фотокарточку с хризантемами в исполосованную руку и тянет слабую чародейскую улыбку. — Потом посмотришь. И как ни в чем не бывало идет на кухню, щелкнув выключателем в коридоре. Спустя около десяти минут стол усыпан изобилием зелени: репчатый лук, ранняя редиска и будто бы пластмассовые, невкусные помидоры, нарезанные вдоль. По скатерти разбежались плоские тарелки, граненые стаканы и позолоченные вилки. Всё как полагается на семейном застолье. Обычно они по выходным, а сегодня только понедельник. Джисон беспардонно ворует редиску с миски, складируя ее за щеками, Минхо неловко перебирает бахрому под столом и переглядывается с беззаботным парнем. Он-то дома, чего ему бояться? Госпожа Хан хлопочет над основным блюдом, разрезая горячую рыбу по хребту. Что-то бурчит себе под нос вместе с шумом шипящего телевизора и достает с торца комода хрустальную рыбницу — подарок от свекрови. — Минхо, скажи, а как вы с Джисоном познакомились? — спросила женщина и поставила блюдо на стол. Минхо распахивает глаза от неожиданности, Джисон сбоку гаденько хихикает и в следующий момент давится, откашливая розовые куски редиски на стол. Ли похлопывает его по спине, выслушивая беглую благодарность, а Хан прячет рыхлую кашу в салфетке, пока мама не заметила. — Мы встретились на улице. Я случайно проходил мимо и помог ему. Джисон из последних сил сдерживает смешок, засасывая собственные губы во внутрь рта: так, чтобы получилась улыбка как у смайлика. Минхо тыкает его в коленку смотрит с мольбой. — Помог? Ничего себе, — удивляется Ми, убирая вилкой реберные косточки. — Джисон у меня такой, за ним глаз да глаз нужен. А с чем помог? — Джисон скейтборд свой где-то потерял, я помог его найти, так и дружим год, — ответил он. И все-таки Джисон не солгал: Минхо взаправду обманщик. Вечер идет хорошо: не криво, не шатаясь. Разговоры не смолкают, они плавно движутся в самые разные темы, охватывая забавные истории из жизни, детство Джисона, до безобразия огромные цены на вафли и то, почему Джек из «Титаника» не забрался на дверь. Плафон навис над большим столом с почти пустыми грязными тарелками, тетя Ми схватилась за живот и сладко улыбнулась. — Я объелась, а вы? Оба синхронно кивнули. — Спасибо, — Минхо отложил вилку в сторону, — рыба получилась очень вкусной. — На здоровье. Вы не против чая? Старший брат Джисона прислал нам какой-то китайский, а попробовать всё повода не было. Мама шумно зашуршала пакетами и упаковками в кухонных шкафчиках, тонкая ткань юбки помялась снизу. По новостям показывают новорожденных детенышей панд, шторы с красными бусинами на входе вяло покачиваются. Уютно. — Брат? — удивился Минхо, глядя на Хана, — ты говорил, он в море ходит. А кем он работает? Мама ответила за него, убирая грязную посуду и расставляя три кружки на стол. — Сварщиком на рыболовном судне. Тяжелая работенка, но ему нравится, не жалуется. Да и импортными вкусностями угощает, с портов доставку шлет. — Это выглядит интересно, — искренне отвечает Минхо. Женщина кивнула. За окном забарабанил окатный дождь, шумно ударяя по стеклу. Ветер завывает в узких улочках, лепестки цветущей неподалеку черемухи валятся наземь, сокращая густоту дерева, машины качаются, скребя кузовами, а люди укрываются дождевиками от ливня и холода. — Джисон, тащи конфеты. Я новые купила, в коридоре оставила, сейчас пробовать будем. Минхо в ужасе расширяет глаза, понимая, что пусть и ненадолго, но останется один на один с мамой Неваляшки. Это настораживает. Джисон касается чужой коленки, приободряя так, как может только он. Заботу не нужно искать в мелочах, она выплывает на берег сама, где это нужно. Сын послушно поднимается с места и уходит в темень прихожей, а славная улыбка Ми тут же спадает с лица вместе с располагающей атмосферой. Женщина переминает полотенце в руках. Нервничает. — Минхо, спасибо тебе большое, — от тона матери юноша вздрагивает, — Джисон, перед тем, как пойти в Мурасаки, сказал, что у него там друг учится. Я сначала отнеслась к этому с тревогой, да и сейчас отношусь, если честно. Я пока не знаю, как воспринимать ваше знакомство, но ты мне показался хорошим человеком. И я очень сильно хочу верить в то, что не ошиблась. Мне кажется, тебе тоже не нравится, что Джисон учится в этой школе, но увы, если он загорелся чем-то, его ничто не остановит, пока он сам не передумает. Я знаю, что это за школа, и я надеюсь, что с моих лет она изменила свою политику, но очень сомневаюсь. Пожалуйста, не обижай Джисона… — она откладывает полотенце в сторону, — и другим в обиду не давай. Минхо пересекся с ней взглядом, на секунду поджал губы, а затем уверенно кивнул с металлом в глазах. Мать Джисона необыкновенно проницательная, она не знает, какие отношения их связывают, но видит, что ее сын смотрит на этого половинчатого мальчишку доверительно. В глазах всегда лежат ответы. — Обещаю, — прохрипел Таракан. Мама кивнула в ответ. В один темный дождливый вечер свои узы закрепила одна маленькая тайна и крепкая договоренность. — Э-э, ма, а где конфеты? — кричит из коридора Хан. — Ой, забегалась совсем, — ответила старшая Хан, — они на столешнице лежат. Иди сюда скорее. Джисон что-то вяло проворчал в ответ, но сел за стол. — Мог бы и не вставать, — и тут же пилит взглядом парня, безмолвно спрашивая, все ли хорошо. Минхо легко улыбается глазами и слегка морщит нос. Кружки клубятся от согревающего пара, пару травинок закружились на поверхности тускло-коричневого чая. — Ой, и правда забегалась, я же вам деликатес иностранный предложить забыла. Тадаши марципан еще прислал. Вы когда-нибудь пробовали марципан? Говорят, вкусный. В окно недоброжелательно стучался ливень, пока по телевизору-ящику шли новости. Минхо никогда бы не подумал, что ему может что-то настолько сильно понравиться, помимо Неваляшки, креветок, спортивных машин и документальных фильмов про космос. Однако марципан сумел удивить. Фотокарточка с хризантемами терпеливо ждала своего уединенного часа, одними лишь мыслями о содержании письма грея карманы штанов Хана. Китайский черный чай постоянно обновлялся по кружкам, а уютная атмосфера не прекращалась до самого конца. Слышать и слушать важно. — Мелкие ссоры лишь укрепляют уровень взаимопонимания, — донеслось из фильма. На экране телевизора истерит главная героиня сериала, выстрелив своему молодому человеку в грудь. В лучших традициях японского кино. И ведь не поспоришь.