культура братства

              Недооцененный противник всегда выходит из боя победителем.                     

❀ユース❀

                     Бетонные тучи нависли над шестиугольным зданием, по покоцанным стеклам лупит холодный дождь, от которого все ученики в черных гагуранах сбежались внутрь. Ученики школы «Мурасаки» напоминают муравьев, что копошатся каждый в своем ритме ради одной цели — выпуститься и получить аттестат. Где-то через череду спутанных коридоров и разношерстных этажей располагается небольшой музыкальный класс, в настоящее время являющийся скорее клубом для творческих людей, чем местом для проведения уроков. После того, как Клещу выдали ключи от кабинета, двери навсегда закрылись для посторонних. Отныне в музыкальном классе обитают Паразиты — так их называют другие учащиеся школы, по форме напоминающей гайку. Это компания друзей, громко заявивших о том, что они не согласны следовать пути предшественников и играть по абсурдным правилам общества. Блоха сидит на полу, обложившись цветными турецкими подушками. На самом деле мальчика зовут Ким Сынмином, однако так его называют исключительно друзья, родители и старшая сестра. Все остальные в Мурасаки знают Блоху как чудака, который носит вещи для девчонок, вышивает как пенсионерка и почему-то дружит с остальными Паразитами. Сгорбившись креветкой, парень продевает иголку в жесткую ткань верха от гакурана и вытягивает руку в сторону, делая уверенный стежок. Рыжие волосы не кажутся чем-то необычным на фоне остальных, чего не скажешь о примечательно синих бровях. — О, блохастый. А ты че тут? В музыкальный класс входит Хван Хёнджин, чаще окликающийся на кличку «Муха». Юноша разминает шею забитой чернилами рукой и невольно засматривается на Сынмина в белой майке. Нечасто его можно увидеть оголенным, при том, что он занимается привычными делами в не менее привычном месте — что-то вышивает на одежде или пяльцах, тихо сидя в углу кабинета. — Мама выбросила мой гакуран с цветочными вышивками и купила новый, — неверяще хмыкнул Сынмин, — думая, что так остановит меня, — стиснув зубы, продолжил он и со злостью вытащил иголку из ткани. — Меня бы обидело, — Муха примостился рядом, облокотившись на крышку расстроенного рояля. — Да похуй, — отмахнулся юноша, — я вчера полчаса ревел из-за этого, а потом шастал по помойкам, чтобы найти его, — на ушах заметны клипсы в виде пуговиц. Когда-то у Блохи были проколоты мочки, и он даже пытался носить сережки, однако опыт показал, что это не самый удачный его эксперимент. Под застежками клипс заметен шрам, — но не нашел. А теперь мне похуй, еще круче сделаю. Подтверждая серьезность намерений, школьник кивает и вновь утыкается в гакуран. Хёнджин поджимает губы и уводит сочувствующие глаза в окна, заклеенные скотчем в местах, где по стеклу пошла трещина. Видно, что Сынмина задевает поступок матери, но он старается этого не показывать, а значит, и Хван не должен развивать эту тему дальше. На улице дождь будто бы усилился. В самом кабинете тихо, а в коридоре разрастается какофония голосов из-за наступившей перемены. Скоро остальные должны вернуться с уроков. Муха молча рассматривает свежий партак на запястье и проходится по нему большим пальцем. У него все руки забиты мелкими цветными татуировками, которые он делает себе самостоятельно. Его тело сравнимо с черновиком, куда попадают как проработанные картины, так и каракули от скуки. Когда дети ломают руку, их друзья первыми бегут расписывать гипс узорами и надписями, в случае Мухи происходит примерно то же самое, но только чернилами под кожу. — Чувствую себя голым, — внезапно откровенничает Блоха, не поднимая взгляда из-под накрашенных ресниц, — тут даже пуговицы обычные, просто черные. — И правда, непривычно видеть тебя в простой школьной форме, — кивнул Хван и поднял голову к потолку, на котором кропотливо выведена надпись: «Имея смелость стоять на своем, ты обретаешь свободу». Кто ее сделал, юноша уже не вспомнит. Хёнджин вернул внимание к Сынмину и, оглядев того с головы до ног, обронил, — вы не сочетаетесь, — заключил он, — а ты на урок не идешь? — Не, тем более я домашку не делал. — Так у меня бы попросил. — Ты сделал домашку? — Блоха цинично выгнул бровь, ладонь с иглой замерла в воздухе, — сегодня повод какой-то особенный? — Нет, но если бы ты попросил списать, то ради этого я бы сделал её. Этим всё сказано. У окна висит диско-шар и гирлянда из дисков с бензиновыми разводами. Когда на улице светит солнце, они отбрасывают лучи и пятна на стену. В центре класса стоит потертый рояль, на котором рисуют, решают кроссворды, делают домашнее здание, но только не играют. Крышка завалена модными журналами, горшками с цветами-однодневками, потому что у Паразитов растения долго не живут, мангой и всякой мелочевкой по типу зажигалок или пивных крышек. На первый взгляд кажется, что место забито хламом, однако каждая вещь лежит на своем месте, ну или почти. Хёнджин смотрится в настенную мозаику из осколков зеркала, взъерошивает ядерно-красные волосы и случайно замечает дырку на спине. — Слушай, а ты можешь мне зашить? — спрашивает он у Блохи, перетянув свой китель, чтобы показать просвет, — я где-то на гвоздь напоролся. Не просто где-то, а из-за Динозавров. Так зовут еще одну банду в Мурасаки, которая враждует с Паразитами. Правильнее сказать, в гаечной школе каждая группировка противостоит друг другу и встревает в стычки, стремясь показать свою авторитетность и подавить репутацию врага. Дракой в Мурасаки никого не удивишь, потому что здесь постоянно кто-то лезет в кровопролитные конфликты, ломает носы или руки. Учебное заведение издавна обладает скверной репутацией, потому сюда сбрасывают самых трудных подростков, для которых это последний шанс выпуститься в люди не из тюрьмы. Конечно, есть и те, кто ходит в Шестеренку, ведь она самая близкая на фоне остальных школ Йокогамы, и тем не менее большинство членов якудза, бандитов и воров учились здесь. — Просто зашить или… — Сынмин с кряхтением поднимается с пола и подходит к юноше, чтобы взглянуть на порванный китель. — На твой вкус. Муха и сам мог бы зашить, но Блоха сделает это всяко лучше и быстрее. — Хорошо, — недолго думая, отвечает школьник, — но тогда тебе нужно будет отдать мне свою форму после уроков. Как раз каникулы, за это время подумаю, че можно сделать. — Хочешь, пойдём ко мне? Ты сможешь спокойно заняться своими делами без доёба от предков, а я закажу пиццу и сделаю за тебя домашку, пока ты будешь колдовать над своей и моей формой. — Ну пошли, — кивнул Блоха, — но при условии, что ты не будешь интересоваться и подсматривать за результатом, пока я не закончу. — Уговор. — Кофту все равно сними, дырку я и сейчас могу заштопать. Хёнджин стягивает через верх китель и тоже остается в простой белой майке, отсутствие рукавов которой обнажило рисунки до самых плеч. Там и бумажные журавлики, и авангардные портреты, и красивые цитаты со смыслом или же тотальным его отсутствием. Руки у Мухи красивые, слегка подтянутые и длинные, на таких любые татуировки смотрятся хорошо. — А ты не только гакуран порвал, — из-за спины послышался голос Сынмина, — у тебя еще на майке дырка. И кровь вокруг. — Нихуя, а я не почувствовал даже. Ким отбрасывает кофту на расстроенный рояль, обклеенный вырезками из манги, и лезет в шкафчики за йодом в маркере. Вместе с этим он достает жестяную коробку с пластырями. Они для Паразитов расходный материал, их всегда не хватает. — Подними майку, — просит Блоха, сдувая рыжие пряди с лица. — Да нахуя? — тушуется Хёнджин, — и так заживет. — А если гвоздь ржавым был, тормоз? — вздыхает юноша. Под глазами чуть заметны комочки синей туши, ресницы слиплись в треугольники, — дай блох, чтобы заражения не было. Можно же себе столбняк заработать, — старшеклассник помогает Хвану задрать майку наверх и прижимает йодированный фломастер к кромке, — не дергайся, — цыкает он, когда чужое тело начинает извиваться оттого, что ссадина щиплет, — пластыри заканчиваются, — как факт озвучил Сынмин, — наклеил тебе с динозаврами. — Я из-за них и напоролся на гвоздь, — как лошадь фыркнул Хёнджин, но с места больше не сдвинулся, — дай блох, дай блох… — протянул парень, дабы скрасить возникшее молчание, пока Блоха зашивает майку прямо на нем, — только ты такую ерунду говоришь. — Неправда, — мотнул головой школьник, не отвлекаясь от работы, — поначалу, может, и да, но теперь все так говорят. От Чонина и Феликса я точно слышал. По стеклу резво стекают дождевые капли, небо стало еще темнее, чем полчаса ранее. К длинным потолочным лампам прикреплены бумажные китайские фонарики и журавлики, которые за год насобирали толстый слой пыли. Музыкальный класс забит индивидуальностями каждого Паразита, что делает это место многогранным и уникальным. Возможно, если убрать с подоконников гору кофейных чашек, пирамиду из лапши быстрого приготовления, круглый аквариум с золотыми рыбками и очистить парты от настольных игр и комиксов, в кабинете станет просторно. Другое дело, что без незначительных деталей на полках, фигурок, настенных записей, турецких подушек на полу и рояля, на котором никто не умеет играть, музыкальный класс не смог бы стать логовом школьников. Здесь навечно остались детские души. И даже после выпуска их части останутся замурованными в одном из классов школьного лабиринта. Муха тянет носом шлейф сладких духов, что исходит от Сынмина, и интересуется: — Чем от тебя пахнет? Это виноград? — Сестра отдала духи, — кивнул Ким, — сказала, слишком приторные для нее, химозные. — Тебе идут. Будто бы я другого и не ждал. Блоха сочетает в себе множество стереотипно феминных ярлыков, которые обычно относят к девушкам и женщинам. Они искусно сочетаются с его естественной мужественностью. Клипсы в ушах резонируют с пышными, густыми ресницами, которые у юношей длиннее из-за большего количества тестостерона, а любовь к вышивке переплетается с частыми драками, в которые мальчишка влезает с целью постоять за себя или некровную паразитическую семью. Сынмин не чувствует себя женщиной, ведь это априори невозможно. В обществе под маскулинностью и феминностью подразумевается набор дурацких черт, через которые почему-то нельзя переступать. В понимании людей мужчины отчего-то перестают являться таковыми из-за желания красить ногти и губы помадой, в то время как женщины автоматически не могут хорошо водить машину и занимать руководящие должности. Одежда, навыки и характер не должны порицаться или поощряться. Ни одна женщина не перестает быть женщиной, даже если она не носит платья и каблуки. Так же, как и ни один мужчина не станет ею, если наденет юбку. Лишь наличие разных половых органов и хромосом определяют человека как мужчину или женщину. И это то, что нельзя изменить никакими операциями. В настоящее время Блоха сталкивается с осуждением со стороны родителей, соседей, сверстников и даже тех, кто учится в толерантной для самовыражения школе. Паразиты отстояли право на разноцветные волосы и свободу стиля, но особенность прав в том, что их сложно получить и легко потерять. За свободу постоянно нужно бороться. Для животных, выросших в питомнике, воля кажется смертельно опасной. — Всем привет, кого не видел. В класс врывается запыхавшийся Ли Феликс по прозвищу «Комар», с хлопком закрыв дверь. Наверное, опять бегал от обитателей школьного муравейника, не желая лишний раз получить по лицу или слечь с вывихом ноги. Для танцора крайне важно не получать травм, чтобы не выходить из строя и не бросать тренировки. В последнее время ученики любят над ним издеваться за отличающуюся от японцев внешность, они дразнят его «Гаиджин» и прогоняют в столицу, говоря, что Йокогама не предназначена для иностранцев. Вот только дело в том, что юноша большую часть жизни прожил в Японии и имеет соответствующий менталитет, что уже говорит о его причастности к культуре страны. У Комара получается избегать проблем до первого синяка на лице. Стоит кому-то из Паразитов, в особенности Клещу, заметить видимые увечья, как они начнут выпытывать из него информацию. Доставать клещами. И каждому причастному к травле брата воздастся в семикратном размере. Именно столько Паразитов на данный момент. — А вы че тут? — стопорится Феликс, замечая трущихся рядом друг с другом друзей, у которых снят верх гакуранов. Застигнутые врасплох Хёнджин и Сынмин повернули к юноше голову и одновременно сказали: — Пиздимся. — Трахаемся. — Понятно, — Комар садится на стул и выискивает электрический чайник, — кто-нибудь чай будет? — невозмутимо спрашивает он. — Пуэр? — Блоха порвал нитку на майке Хвана и положил катушку с иголкой в коробку с другими принадлежностями для шитья. — А может, попьем что-нибудь нормальное? — жалобным голосом вклинился в диалог Муха, — у нас есть другой чай. На лбу у Комара сидит спортивная повязка, поднимающая отросшую челку. Волосы цвета ясного неба, сквозь которые пробиваются черные корни. У школьника есть пристрастие заваривать грибную лапшу в первой попавшейся под руку посуде: иногда это чашка для риса, картонное ведро или даже чайник. Возможно, он представляет себя английской королевой или гейшей, устраивающей чайные церемонии, а может, это просто действует на него медитативно. Стоит сказать, что увлечения парня тоже отличаются от одобряемых обществом, ведь танцы старшее поколение не воспринимает всерьез. Как шалость юности и способ охмурять девчонок — пожалуйста, но в качестве настоящей работы хореографом — никогда. Примечательно в жизни Ли Феликса и то, что из всей компании Паразитов он один официально состоит в отношениях с девушкой, и на удивление больше месяца, хотя подростковые влюбленности обычно не длятся дольше недели. — А что за кипиш? — спрашивает вошедший в музыкальный класс Клещ. На плече висит лямка рюкзака, а голову стягивает растаманская бандана. — Чаепитие организовываем, — лениво обернувшись на старшеклассника, отвечает Комар. — О, я с вами. Только можно без того чая, который Сынмин принес, — условный лидер банды кинул сумку на пол и прошел в центр кабинета, — я хлебнул чей-то стоящий тут. Подумал, что чай с землей. Думал, может очередное удобрение Феликса выпил, которым он не удосужился напоить цветы, а после забыл помыть кружки. Муха и Комар синхронно засмеялись. — Я же говорю, — воскликнул Хёнджин, — обычно чаи с персиком, с клубникой там, а этот со вкусом подвала. Подвальный чай. — Да вы ахуели, — возмутился Блоха, закатив глаза, — нормальный чай. Мой любимый. — Такой же нормальный, как и твое решение покрасить брови в синий, — усмехнулся Хёнджин. — Я зато не рисую каракули на руках тату-машинкой. — Многое упускаешь, — подмигнул юноша. И кажется, короткая перепалка оборвалась так же быстро, как началась. Их взаимоотношения всегда меняются, когда парни находятся не наедине. Словно боятся показывать свою странным образом возникшую связь на публике, даже если та является близкими друзьями. Муха и Блоха сами не понимают, что происходит между ними: Хёнджин любить дразнить Сынмина, но при этом порвет любого чужого, кто осмелится поступить так же. В нем играет странное собственничество, вперемешку с флиртом и глупыми поддеваниями. Ким не понимает, как себя вести, а потому полагается на волю случая. Так и движутся по течению. Между Мухой и Блохой как много различий, так и много схожести. Оба ловко орудуют иголкой, но один вставляет ее в ткань, а второй — под кожу вместе с чернилами. — Мне хватило ума подумать о будущем и понять, что меня никуда с такими руками работать не возьмут. — Как хорошо, что я не планирую работать в будущем в месте, где ценят смазливое лицо, а не профессиональные и личностные качества, — фыркнул Хван. — Много слов, — зевнул Феликс, — достаточно было бы сократить до «я вообще не планирую работать». — Станем хиппи, уедем на минивэне в Калифорнию и заживем в счастливой бедности, — Бан Чан по кличке «Клещ» лениво потянулся на стуле и сложил руки за голову, — думаю, я свалю с последнего урока. Не могу больше думать ни о чем, я уже в каникулах. — Понимаю, — Феликс разливает кипяток по чашкам с чайным кольцами, что не отмываются простой водой, — у меня уже крыша едет от химии. Нам замену поставили. В чем смысл этого предмета, если сплошная теория? — Практику нам никто не доверит. Ты прикинь кому-то из Акул колбы со всякими химическими штуками дать? Кому-то помимо Мегалодона, — важное уточнение. Насвистывая мелодию, Комар заварил всем чай и раздал чашки. Предварительно он подул в каждую, чтобы быстро убрать возможную пыль. Так и сидели на перемене, занимаясь каждый своим делом. Сынмин пил пуэр и ворчал о том, что никто не понимает богатство его напитка, Хёнджин рисовал акрилом на стене класса, периодически макая кисточку не в крашеную воду, а в чай, а Феликс ел грибную лапшу быстрого приготовления на пару с Клещом. В классе непривычно тихо, потому что их друг Чанбин в последнее время крайне молчалив. Он заявился в музыкальный класс чуть позже и продолжил читать мангу «Нана». Кто бы мог подумать, что комиксы смогут увлечь Клопа настолько сильно. — А кто-нибудь видел сегодня Минхо? — поинтересовался Феликс, втягивая горячую лапшу в рот. — Он на первом уроке был, — не отвлекаясь от клочка бумаги, ответил Муха. — Свалил и ничего не сказал? На него не похоже. — Да к девчонке своей наверняка ушел, — через весь класс шумно бросил Клоп и вновь вернулся к страницам черно-белого комикса, — больше интересно, где Чонин шароёбится? Впереди у Мурасаки каникулы — возможность для каждого муравья отдохнуть от муравейника и провести время с пользой. Кто-то покрасит волосы в новый яркий цвет или обкорнает отросшие пряди, другой соберет сотню тысяч шагов по расцветающей Йокогаме или посмотрит новый нашумевший блокбастер из Голливуда. Каникулы перед новым учебным годом — это возможность порефлексировать о пережитом, вспомнить друзей и вшивую мораль, увековеченную на школьных стенах. Это подаренное время, за которое каждый Паразит поностальгирует о событиях прошлой весны, когда всё только зарождалось, сделает глубокий вдох и пойдёт дальше в будущее. — Бля, пацаны, надо аквариум с покемонами на каникулы забрать, иначе помрут тут от голода, — захрипел Комар, наклонившись к золотым рыбкам, плавающим на подоконнике. — Я помогу тебе почистить аквариум и дотащить до дома, — вяло потянулся Чанбин, утопая в подушках, — рыбок в пакет, стекляшки и камни помоем, всё будет, — а ты сможешь мне лапшичку сделать? — невинно поинтересовался он, растянув губы в елейной улыбке. — Как обычно? Клоп кивнул и положил раскрытую мангу себе на грудь. Юноша уставился в расписанный цитатами потолок и вслушался в шум дождя за окном. Даже не верится, что десятый класс подошел к концу. За этот год произошло много всего хорошего и плохого. Как бы то ни было, жизнь продолжается.                     

❀ユース❀

                     Полуденное солнце плешивеет по стене, забитой постерами рок-групп, фотографиями Паразитов и вырезками спортивных машин из журналов. Чердачная комната со скошенным потолком точно детская, это заметно по башне дисков для DVD, футбольному мячу в углу комнаты и пластиковым фигуркам динозавров. Минхо редко здесь бывает, потому что ему не нравится находится в одиночестве. Он с детства привык к большому скоплению людей. Большую часть юности Ли провел в коридорах школы, что всегда забиты криками, мордобоем и ругательствами. Если для Джисона подобное сравнимо с адом, то Минхо чувствует себя спокойно в местах, похожих на базар с овощами и болтливыми людьми. Полная тишина кажется чем-то инородным, скучным и унылым. Выходной день лениво тянется по часам и не собирается заканчиваться. Торопиться никуда не надо, а потому парни играют в приставку без зазрения совести. Фруктовые наволочки смяты из-за тела, от приятной ткани исходит тот самый аромат стирального порошка, от которого у Джисона сердце стучит чуточку сильнее. Целиком и полностью ассоциируется с Минхо. На пуфике уныло лежит недоеденная пицца, а на полосатом ковре распласталось растекшееся тело Хана. — Минхо! Не мешай. Толстая муха назойливо мельтешит из угла в угол, едва долетая до книжных полок — крылья с трудом выдерживают вес, она тарахтит и бьется об окна. Раздражает. Обычно по весне у насекомых срывает крышу, особенно у шмелей, что вообще перестают владеть тяжелым телом. На полу стопочкой скучковались игры и фильмы, от них отдельно лежит пустой кипкейс из-под «Mortal Kombat». Джойстики потеют в ладонях. Ли неугомонно крутится на кровати, заворачиваясь в плед, и вертит головой до хруста в шее. Мысль о проигрыше не дает покоя, ведь ставки были сделаны высокие. — Ничего я не мешаю, — бубнит Минхо и в противовес словам вновь запускает пятерню пальцев в чужие, жестковатые из-за недавнего осветления волосы, слегка оттягивая их на себя, — я тебя не прокрасил просто. Кожа на лбу и проборе болезненно покрасневшая. Аллергическая реакция не стала стоять в стороне. Голова чешется и зудит, у Джисона первое окрашивание вышло не очень позитивным. — Я тебя сейчас ударю, — недовольно бухтит Хан, не отвлекаясь от бегающего красками экрана. Оконные занавески пропускают скромные весенние лучи по паркету. На солнечном свете волосы Джисона похожи на одуванчик: желтый, только распустившийся, с аллергией на обесцвечивающий порошок. Юноша благосклонен только к стиральному. Некий протест на самовыражение. Минхо скучающе вздыхает и невпопад щекочет геометрические кнопки джойстика. Руки вымазаны едкими черными пятнами от аммиачной краски, шея и затылок выглядят как потемневший на кислороде картофель. Пыль пролетает по комнате, в сиянии солнца напоминая искрящиеся звезды. — Вот скажи, как с тобой общаться? Ты же за-ну-да, — тянет школьник по слогам. — Я не могу проиграть тебе, — издает нервный смешок Джисон, — на кон многое поставлено. — Не девственность же. Хан неожиданно стопорится, щеки покраснели и припухли от жара, пробор на голове обсыпало румяными кляксами — двойной удар аллергической реакции: на краску и смущающие глупости. Парень кулаком тычет в чужой бок, его ноги лежат под кроватью, в то время как Минхо лежит на ней и стучит согнутыми ногами по стене. — Дурак ты. А Ли меняет тактику. Тем временем Муха жужжит и шлепается о грязное зеркало шкафа. — Зато ты милый, — хитро хихикает он в подушку, наслаждаясь тем, как начинает тормозить мальчишка под ним. Чердак пропитан запахом краски и оксида, на паркете высохли черные пятна, под столом пылятся старые ролики. Минхо тычется носом в желтый затылок, губами собирая горькое послевкусие обесцвеченных волос. Плечи содрогаются в мелких конвульсиях, мурашки мелко обсыпали руки, как родинки и прыщи — спину. — Вот же… — цокает Джисон, быстро щелкая кнопками. — Минхо! — кратко возмущается он, — я все равно тебя сделаю. Хватит жульничать. Упомянутый юноша хмыкнул и вновь уткнулся носом в жесткие, как солома, волосы. Джойстик обескуражен вместе с Ханом, а его персонаж стремительно теряет очки здоровья. Пиксели в экране напряжены, как и электричество в розетках. Нитевые шторы с розовыми бусинами, разрывающие проход между спальней и оставшимися метрами чердака, покачиваются от небольшого сквозняка. На ящике-телевизоре живут липкие круги от бутылок с содовой, а на кружевной салфетке — запутанный клубок наушников. Вот такая домашняя атмосфера день за днем умирающих каникул. Джисон отползает под кровать, пряча голову под деревянный каркас, будто в черепаший панцирь, и перестает реагировать на отчаянные попытки Ли перехватить его внимание. — Тц, — Минхо откидывает в сторону джойстик, что сокрушительно вибрирует и светится, — ты мухлевал. — Я-то? — ошарашено воскликнул голос под кроватью, следом Джисон осоловело чихнул от многообразия пыли и разбрызгал слюни в паутину. — Я думал, ты играть ни черта не умеешь. Что за подстава? — С чего ты вообще это решил? — утерев сопли рукавом, спросил Хан и медленно вытащил лицо на свет, — я ни разу не говорил о том, что плохо играю. Ну ладно, в шахматах я балбес, но вот игры на приставке… — многозначительно протянул юноша и добавил, — мы с братом часто играли, пока он в море не ушел. — Ну… — задумчиво протянул Минхо, расчесывая окрасившими руками бровь, — ты Китану выбрал. Старший потирает пыльный нос и вновь чихает. — И как это связано? — Да вылезай уже, не то сейчас пыли наешься. С кровати вдруг свисла половинчатая, непрокрашенная голова Минхо. Черное и фиолетовое полушария смешиваются цветами на серединном проборе. — А ты убираться не пробовал? — А зачем? Ты мне сейчас как раз полы протер, — хмыкнул Ли, пропустив сарказм мимо ушей, — не буду я тебя мучить, вылезай. — Обещаешь? — Уже не уверен, — лениво ответил парень и вдруг признался, чем немного обескуражил Хана, — поцеловать хочу тебя. Джисон неуверенно выползает из темени, наслаивая на себя паутину, как сладкую вату на палочку. Желтое выгоревшее гнездо отплевывается какими-то дохлыми мошками и гусиными перьями. — Обычно Китану берут те, кто вообще не разбирается в «Mortal Kombat» и не умеет играть, — говорит Минхо, — чаще девочки, чисто из-за ее внешности. — Бред. У нее геймплей крутой. — Ничего не бред, — качает головой разбитый на двое японец, — это статистика. Я так девчонок разводил. Но персонаж она крутой, не поспоришь, есть знать комбинации. Хотя с Саб-Зиро ей не тягаться. — Стесняюсь спросить, как разводил? — А тебе все скажи. Голова Минхо подпирает каркас кровати, губы растягиваются в улыбке Чеширского кота. Так и глядят друг на друга: вверх тормашками, шиворот-навыворот, глаза в глаза. Электричества между ними даже больше, чем в приставке и розетках. Хан прищуривается. Костяшки изувечены шрамами, губы вдруг обнажаются в ликующей насмешке. — И все же я выиграл. А значит, ты не портишь свою нынешнюю уникальность черной краской. — Пф-ф, тоже мне уникальность. Будто денег на всю голову не хватило. — Это красиво и необычно. Вот скажи, как с тобой общаться? Ты же за-ну-да, — и тянет весело по слогам. Минхо выгибает бровь, шершаво хихикая. — Той же монетой меня. Растешь, Неваляшка. Весна просыпается вместе с полуднем, она влияет на чувства детей и взрослых. Облака за окном нуждаются в настоящем пухе, деревья — в фотосинтезе, а застиранный придурок — в свежести и любви. Сюрреализм отражает заветные желания и мысли. — Я выиграл, — как заедающая пластинка повторил Джисон, — а значит, как мы и договаривались ранее, не иду знакомиться с твоими друзьями. Минхо обессиленно скатывается с кровати на пол и, утыкаясь лицом в прохладный пол, невнятно бурчит: — Опять отмазки придумывать. Они скоро подумают, что я сумасшедший, и тебя вовсе не существует. — Проблемы индейцев шерифа не волнуют, — не терпя препираний, ответил парень. — Они давно просят познакомить вас. Феликс почти каждый день пытает меня и просит притащить тебя к нему. К ним. — Минхо, они ждут девушку, — Джисон печально тянет уголок губ, — не парня. Юноша поворачивает лицо школьника к себе, незримо рисуя пальцами на мягкой коже. Аромат стирального порошка пробивается в нос и сердце, толстая муха по-прежнему ударяется о зеркало, а Ли завороженно сглатывает и, разжимая пересохшие губы, произносит то, что давно вертится в сознании: — Какая разница, парень ты или девушка? Ты моя половинка, Хан Джисон. Правильнее сказать, ты мое целое. Разве не это главное? — Твои друзья изначально имели представление о твоей второй половинке как о девушке, а не о парне. Они могут не принять меня и твой выбор, а я не хочу, чтобы из-за меня ты ссорился с ними. Хан нежно убирает черно-фиолетовые волосы со лба и проводит большим пальцем по разлохматившимся бровям. Сухие сожженные прядки сияют золотом на солнце, переводные татуировки медуз стираются об одежду. Минхо прикрывает глаза, прикасается лбом к чужому. Тепло. — Какие же они мне друзья, если не принимают мой выбор? — сокровенно шепчет Ли, ногтями цепляясь за испачканную футболку, как за что-то дорогое, — а я знаю, что они бы приняли тебя. У них в ДНК прописано следовать всему аутсайдерскому и осуждаемому общественностью. Они хорошие, Джисон. Очень хорошие. Нитевые шторы на выходе из комнаты бренчат, ударяясь бусинами друг о друга. Джисон жмурит нос, от яркого света рябит в глазах. Даже под прикрытые веки сочится теплый весенний свет. Хан поднимается с пола, утерев нос полосатыми костяшками, смазанными жирным кремом. Приставка шумит, прося бой-реванш. — Мы живем в мире, где такую любовь считают болезнью, — старается объяснить он, — прежде чем знакомить меня с ними, ты хотя бы узнал их отношение к такой любви? — и видя легкое недоумение в глаза, парень понимает, что Минхо ничего не спрашивал, — я просто еще не готов, прости меня. — Не тебе извиняться за устои общества, — понуро вздохнул он, — мне не хочется на тебя давить, Неваляшка. Расскажем тогда, когда захотим, — Минхо вдруг коварно посмеивается собственным мыслям, — так даже больше интриги, — и пытается скрыть печаль в голосе, но у него не очень получается. Потухшие глаза не спрячешь. Джисон сам потушил в них огонь, будто задул какую-то свечку. Хану безумно не по себе оттого, что ему трудно пересилить себя. Разум подсказывает о правильности сделанного решения, однако душа противится, — что насчет еще одного раунда? — На что играем в этот раз? — Джисон резво подхватывает волну сменившегося настроения, хитро и многообещающе оскалившись. В последний раз хватается за чужую ладонь и некрепко сжимает. Сквозь незатейливый жест Минхо всё-всё понимает. Время еще не пришло. — Проигравший идет покупать нам мороженое. — Заранее скажу, возьми мне в рожке. А еще подстриги мне челку потом, пожалуйста. Надоело горшок на голове выращивать.                     

❀ユース❀

                     Луна нависает над крышей магазина. Туман неспешно собирается в узких переулках, наркоманы и проститутки — в кварталах побольше. Грязно-синее небо затягивается редкой мазней туч, перешептывающиеся неподалеку мужчины со стволами затягиваются дымом, выпуская в воздух сигаретный смог. Круговорот закономерностей. В мокрых от слез щеках отражаются красные и синие блики. В лужах размываются мельтешащие шаги и ядовитая неоновая вывеска магазина, а по земле разошлись белые отпечатки обуви. — На, держи, — у уха хрустят битые стекла и круглозерный рис, — зарплата твоя, — мужчина протягивает золотистого манэки-нэко, чудом уцелевшего в погроме, и пару крупных купюр. Этого все равно недостаточно за отработанный месяц, — я надеюсь, ты понимаешь, что на большее можешь не рассчитывать? — Да, понимаю. Простите еще раз. Джисон осторожно, с трепетом забирает керамического кота из рук хозяина магазина, краем глаза улавливая, как тот обозленно пинает осколки вперемешку с рассыпанными крупами. — Да сдались мне твои извинения! — повышает голос мужчина и сплевывает себе под ноги, — у меня магазин расхерачили, а ты трепался, что в случае чего сможешь задержать грабителей. Я понимаю, сам виноват. Мой просчет, что поверил словам сопляка. Думал, мамка научила сынишку драться, в свое время она мне сильно подсобила. Я ей должен был. — Извините. — Домой придешь, скажешь ей, что мы в расчете, — он пихает руки в карманы, — все понял, малой? — Хорошо, скажу. — Бывай тогда, мне еще заявление писать. Хозяин уходит к патрулирующей машине, а Джисон утыкается подбородком в колени, чувствуя под ягодицами крупицы риса. Лучше бы осколки, но это ничего, кроме лишнего волнения для окружающих не даст. На душе тоскливо и мерзко от себя самого, опять не оправдал ожиданий и не показал силу там, где это требовалось больше всего. Манэки-нэко добродушно улыбается и приветливо машет лапкой, невзирая ни на что, пока у Хана глаза стекленеют. Хрустальные слезинки едва ли не срываются на ткань джинсов. Повсюду рассыпана мука, молочные склянки, банки и алкоголь. Магазин разбойнически растаскан: печенье выпотрошено из коробок, пшикалки с бытовой химией оставили разноцветную лужицу на входе, а консервы и шпроты остались благосклонно нетронутыми — отделались лишь вмятинами. — Джисон! — вскрикнул взволнованный знакомый голос, царапая лицо ветками близстоящих кустов, — вот ты где. Я чуть с ума не сошел, пока искал тебя среди всего этого беспорядка. — Минхо… — Джисон поднял на него заплаканные глаза, слезы неожиданно покатились с новой силой. — Ну-ну, Неваляшка, — поспешил успокоить парня Ли, ласково приобнимая за плечи, — что с тобой случилось? Что это? — спросил он, кивая на постоянно машущего золотого кота. — Моя зарплата. Меня уволили. — Что здесь произошло? — Тот урод решил вернуться за сигаретами, — Джисон беззлобно усмехнулся, кутаясь вымазанную в кетчупе ветровку, — и за всем магазином разом. Чупачупс его не устроил. — Пиздец… — заключил Минхо, поглаживая чужой желтый затылок, — ты не пострадал? — Нет. — Он был вооружен? — Нет, — шмыгнул носом Хан. Полицейские суетятся с бумажками, ветер сдувает муку, разнося ее на далекие расстояния. Из-за нее побелела патрульная машина, брюки хозяина продуктовой палатки и даже деревья. Фиолетовая олимпийка хрустит на теле половинчатого парня с дурманящей околдовывающей улыбкой, но сейчас губы Минхо плотно сжаты, а темные брови озадаченно сгорблены. Он, прокашливаясь, задает вопрос сквозь бессвязный уличный шум: — Но почему ты тогда не ударил его? Ты вполне мог остановить этого урода, ну или как минимум задержать. — Не знаю… Их было несколько, и я, — Джисон сглотнул вязкий ком, — боялся сильно навредить ему. А если бы я нечаянно сломал ему что-нибудь, что мне родителям пришлось бы в полиции говорить? Кажется, мне не хотелось его бить, я ничего не понимаю уже. — Стало жалко? — догадался Минхо. — Возможно. Парень стер с чужой щеки муку и сомкнул челюсти, чтобы не выпалить ничего из того, что может обидеть Хана. На языке много чего вертится, но пока не время для чересчур чистосердечных откровений. — Эх, Неваляшка-Неваляшка, — с тяжелым вздохом начал Ли, убирая с глаз свои фиолетовые волосы, — сожалеть надо уже после того, как превратишь лицо в месиво. В данном случае мудила должен был хоть как-то огрести, потому что сейчас наверняка будет чувствовать безнаказанность. А это неправильно, согласись. — Извини, — слабо шепчет Джисон, хватая носом аромат чужой одежды. Стиральный порошок имеет фантастическое свойство валерьянки, — я поддался слабохарактерности. — Ты привык решать проблемы умом, а не кулаками. Я тебя поднатаскиваю лишь для редких разговоров с теми, кто не понимает по-другому. Но судя по всему, тебе сложно перестраиваться между языками. Ну ничего, найдем с тобой этого урода и надерем ему зад, — бодро заявляет школьник и хлопает возлюбленного по спине, — а что насчет возмещения ущерба? — внезапно меняет тему Минхо, догадываясь, что Джисон захочет его остановить, — на кого в итоге повесили? Красно-синие огни переливаются в разбитых стеклах, рассыпанных на ступеньках. Грязь прилипла к сладкому варенью на неряшливо заклеенных конверсах. Минхо чешет сгорбленную спину через спортивную ветровку, Хан сцепляет руки на чужой шее, укладывая голову тому на плечо. — Хозяин сказал, сам разберется со всем, — голос ломается и хрипит, словно телевизор, потерявший сигнал. В голове прямо сейчас разноцветные и полосатые помехи, — не надо, Минхо. Я знаю, о чем ты думаешь сейчас. Ни к чему это бессмысленное кровопролитие. — Почему оно бессмысленное? Он магазин расквасил! — Меня все равно уже уволили, затраты не вернешь. Смысл-то сейчас искать его, — как можно более безразлично отмахнулся Джисон, — не ищи себе проблем, пожалуйста. Хотя бы ты. Минхо выпутывается из паутины объятий и с недоумением смотрит на юношу. Молча прокалывает змеиным, анализирующим взглядом, будто бы заклинательски шипя в самое ухо. Голова раскололась по полушариям: исключительно демоническая и дьявольская стороны. За ангельские недостатки всегда отвечал Хан Джисон. — Да хотя бы смысл в том, чтобы этот говнюк до конца своих дней плевался собственными легкими и помнил, что нельзя разрушать магазины, памятники культуры и общественные места, которыми пользуются все люди, — Ли подозрительно щурит взгляд. — Минхо… — умоляюще шепчет Джисон, цепляясь пальцами за чужой воротник, — не нужно. Не твори дерьма, ради всего святого. Школьник ожидаемо колеблется, сомневаясь в правильности молчания Хана. Фиолетовая его сторона умильно ластится к возлюбленному, черная же царапается и кусается, обратившись диким зверем, и велит ударить старшего ладонью по затылку. Из крайности в крайность. — И что мне с тобой делать? — спрашивает Ли в пустоту устало, — я понимаю, что неправильно устраивать самосуд, но ты же понимаешь, что оставлять того урода безнаказанным тоже нельзя? — Понимаю, но это не должно больше тебя касаться. Всё осталось позади. Я обещаю, что в новой школе смогу постоять за себя, честно. В обиду дать себя не позволю. — Ты сильный и умный. Немного неловкий и скромный, но это мелочи. Главное, в первый день не дать показать трусость. Я верю тебе и верю в тебя. К тому же ты ведь знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне. — Спасибо, — мягко мычит Джисон, благодарно целуя уголок губ. Минхо шероховато посмеивается, изумленно хлопая большими глазами. Тени ресниц прячутся в неоновом свете полицейской машины, обкусанные губы наливаются кровью в рассвете красных ламп. — А если бы заметили? — У меня всё под контролем, — в лукавой манере отвечает юноша. От собственных слов хочется громко истерически рассмеяться. — Я завтра уезжаю на дня три. Вот приеду, и расскажешь мне всё. — А почему уезжаешь? — У какой-то моей тетки свадьба намечается. А отец, несмотря на то, что отошел от дел клана и перестал быть посвященным во внутренние дела организации, все равно желанный гость на празднике. Там в целом будет куча народа без якудза и оружия, иначе бы отец не стал меня брать с собой. Мог бы дома оставить одного, мне к тому же не привыкать, но, видимо, побоялся. Он сказал, что я за эти три дня отобьюсь от рук, хотя ставлю на то, что он мне думает присмотреть невесту с хорошей родословной. Детский сад. — Средневековье, — хмуро добавил Джисон. — Не переживай, — с чарующей улыбкой попросил Минхо и взглянул на руку Хана, стянутую шрамом от ожога, — мне с ними даже поговорить не о чем будет. Я сомневаюсь, что кто-то из них играет в видеоигры или слушает рэп. Не нужен мне никто, пока рядом находится Неваляшка с сотней нерешённых проблем, — довольно хмыкнул юноша и схватился за чужой палец, тем самым привлекая к себе внимание. Слова не были нацелены задеть, однако мысль про то, что Джисон чаще всего выступает обузой, кольнули. — Я не переживаю, — соврал он. — Вижу же, что переживаешь, — Минхо повернул голову мельтешащим полицейским и вернул фокус обратно на старшего, — и очень зря. Пока ты думаешь, что я буду искать выгодный брак, я на самом деле буду очень по тебе скучать. По традиции все важные события клана проходят в семейном поместье, — объяснил старшеклассник, — резиденция находится в глухой глуши, прикинь? Я не уверен, что там будет связь, но ты все равно пиши о своих первых днях в школе. Интересно будет почитать новости, а потом ты мне еще и лично расскажешь их. Уже решили с родителями, какая школа? — Нет, сегодня как раз обсуждать за ужином собрались, — Хан поднялся со ступенек и отряхнулся от риса, — надо еще про увольнение как-то рассказать. А вы в резиденции прям все-все события исправляете? — Кто вы? Я там не был никогда. Насколько я знаю, там собираются по любому важному поводу. — Даже похороны? — Джисон скептически выгибает бровь. — Ага. — Жуть какая. Минхо смеется: непринужденно и ласково. Манэки-нэко дружелюбно машет лапкой, бескровный серый туман собирается наземь, пластиковые бутылки кувыркаются от ветра вместе с жестяными банками из-под консервов. Парни незаметно двинулись в сторону улицы, никому из взрослых нет до них дела. — Не волнуйся, Неваляшка. Нашу с тобой свадьбу мы играть не будем. — Что? — не понял Хан. — Что? — загадочно улыбнулся Минхо, — холодно. Может, пойдем прогуляемся? Надо переварить и выплюнуть сегодняшний день. Хан заторможено кивнул, глупо хлопая сияющими темными глазами. По ночной окраине города разрастался протяженный грохот от колес скейтборда, в оранжевых фонарях искрились юношеские лица. Улицы затуманены, волосы взлохматились от сырости и обросли кучеряшками, а щеки налились неловким румянцем — очередная аллергическая реакция на смущение. Как же прекрасна весна.                     

❀ユース❀

                     Короткая стрелка часов перевалила за одиннадцать вечера. Джисон не может точно знать, где остановилась ее длинная сестренка, ведь его старенькие наручные часы «Montana» всегда показывали лишь цифры. Это не так эстетично, как выгравированный циферблат, и не так весело, как нашейный скворечник с кукушкой и маятником. Скучно. Когда Хан пришел домой, его родители привычно ссорились, раскидывая остатки слов по заношенной временем кухне. Желтая грушевидная лампочка в центре комнаты распушила свет над обеденным столом, настенные картины погрязли в жирном налете. — Пусть идет в школу для мальчиков, хоть мужиком станет! — Ну да, пусть в этом доме будет хоть один мужик, — злится мать, грубо раскатывая пельменное тесто, — не считая меня. — Эй, ты на что намекаешь?! Джисон снисходительно вздохнул, стаскивая с ног дырявые кеды. На пороге стоят стаканчики с рассадой, которые парень должен высадить на выходных в огороде у дома, а до ушей доходит грызня родителей, как у кошки с собакой. Всё как всегда. — Да ни на что. Пусть наш сын сам решает, где ему учиться. На самом деле Ми переживает о том, что ее муж Сухо не понимает всей ответственности и опасности, если Джисон пойдет в школу для мальчиков. Сын у них замкнутый, робкий, общается исключительно с девочками, ему очень тяжело будет найти себе друзей в месте, где большинство юношей становятся неуправляемыми. Женщина бросает горсть муки в тесто, и та недоброжелательно летит в разные стороны, пачкая местами продавленный линолеум. На фоне работает телевизор-ящик, на столе стоит заполненная бычками пепельница, в которую отец крошит сигаретный пепел. Параллельно он читает газету с желтой прессой на обратной стороне. — Ма, я хочу учиться в школе для мальчиков, — неожиданно на пороге кухни появляется Джисон, с нежностью грея в руках керамического манэки-нэко. Слова ударили мать под дых. — Чего?.. — опешила женщина, случайно задев локтем бумажный пакет. Мука рассыпалась по маслянистой столешнице. Ми громко вздохнула и утерла нос испачканной в тесте рукой, не зная, что сказать, чтобы затмить грубую тишину, — ты уверен? — прозвучало неуверенно следом. Женщина вытянула губы в горизонтальную полосу, судорожно разыскивая у себя в голове аргументы, что смогут отвадить желание сына, — там же только мальчики, а ты всегда больше с девочками ладил. — Во-о-от, — отец вмиг отложил газету, довольно хрюкнув, — сразу видно, мой сын! Настоящий будущий мужик. — Да замолчи ты, — фыркнула жена, взвинченно ударив кулаком по тесту. Через всю кухню полетела засаленная тряпка-пенсионерка — старая футболка Джисона, — мужик, — Ми ядовито усмехнулась, когда мужчина пугливо спрятался за желтой прессой. Только трусливые подстрекательские глаза выглядывают из-за крошечного текста, — вот сиди и дальше помалкивай. Джисон робко мнется на месте, рисуя ногой круги по линолеуму и пряча дырку в носке. На сожженные волосы и плечи спадают веревочные красные шторы с бусинами, покрытые перламутром. Статуэтка кота улыбается и как обычно приветливо машет лапкой, часы тихо ругаются в такт сердечному ритму, сковородка с мясом шкварчит от масла на плите. — Ма, я в «Мурасаки» хочу учиться… — Что?.. — заметно растерялась женщина, оседая на скрипучую табуретку. Может, ослышалась, — а ты знаешь, что это за школа? — тесто ошметками посыпалось на домашнюю юбку, руки нервно застучали по коленям оттого, что в голове возникли давние воспоминания. — Да, непростая. Но у меня там… — Хан шкодливо опускает глаза в пол, — друг учится. — Друг? Я его знаю? — Не уверен. Но папа точно знает! — спешит объясниться Джисон, — мы как-то домой заходили с ним за кофтой. — А, Минхо, кажется, — вспоминает отец, косо выглядывая из газеты. — Ну не знаю, Джисон… — мгновенно обрывает супруга Ми. Она тяжелым взглядом выжигает рисунок на скатерти и раздирает заусенцы на руках от нервов, — может, в ту школу, которая в Яматэ находится? Говорят, хорошая. По тревожному голосу сын чувствует обеспокоенность матери. Он именно от нее впервые узнал о «пугающе-привлекающей» школе, где царит братство и бесконечные побои. Место, из которого выходят мудаки и джентльмены. Кому как повезет. — Не, там мажориков много, — мотает головой Джисон, стараясь оставаться непринужденным. — Не жмуриков же, — задорно гогочет отец в стороне, но под метнувшими в него взглядом, в миг прокашливается и замолкает. Мужчина продолжил невозмутимо читать заголовок о подъёме экономики. Таинственно загадочная Шестеренка, которую как ни крути, поймешь лишь после того, как побываешь в ее исписанных серой моралью стенах, заблудших коридорах и туалетах, хранящих свои секреты. Только после того, как попытаешься переписать ее традиционно-выдержанные уставы и угодишь прихотливым нравам, Мурасаки перестанет обращать внимания и позволит в ней учиться. Как так вышло, что Хан Джисон загорелся мыслями именно об этой, проклято-благородной школе? Наружу всплыло клеймо, о котором Ми всю жизнь старалась забыть. Сейчас она взрослая и уверенная в себе женщина, мать двоих детей и жена-домохозяйка, но когда-то она была Ямадой, тесно общалась с мужскими бандитскими группировками, вступала в отношения, постоянно находилась под вниманием учащихся в Мурасаки. — Я хочу учиться в Мурасаки. Мне кажется, эта школа сможет многому меня научить. — Убивать или обороняться? — повысила голос Ми, — ты не имеешь и малейшего представления о том, что там творится! Ты волосы из-за друга этого осветлил? — вдруг спросила она, — а ты знал, что над теми, у кого волосы вымазаны в непонятный цвет, издеваются? Ты хочешь прийти в новую школу и дать всем понять, что тебя можно обижать? Тем более в Мурасаки… — Сейчас времена другие, — вступился за ребенка Сухо, — пацан этот, Минхо, тоже цветастый был. При всей моей невнимательности, неудачником я его точно не назову. Он скорее выглядит как тот, кто по другую сторону. Лампочка над столом подсвечивает осветленные мальчишеские волосы. Повисшее в квартире молчание выбивает из колеи. Рваные джинсы не вписываются в блеклый интерьер, как и слова Джисона — в разговор. Мама нервно дергает плечом и неверяще хмыкает, руками опираясь на колени. На напольных шкафах чахнет хрустальная посуда и сувенирная тарелка с Шанхаем, которую привез брат с одного из морских рейсов. — Мурасаки… — снова смакует Ми на вкус это слово, пытаясь взглянуть на него по-новому, — но ведь в ней… — Ну что в ней не так? — перебивает старший Хан и вздыхает. Шум мешает ему читать статьи из газеты, косматые брови хмурятся в негодовании, — дорогая, ты сама говорила: «Пусть наш сын сам решает, где ему учиться». — Ну она… — протестующе качает головой женщина и неоднозначно переглядывается с сыном, по лицу которого видно, что он не отступит, — некрасивая?.. Чертов юношеский максимализм. Разгром магазина стал финальной каплей. Джисон встает в ступор, когда дело касается возможности проявить себя. Юноша трусливо прячет голову в песок, подобно страусу, а после не спит ночами, прокручивая в памяти моменты, когда он мог поступить иначе. Сначала он хвалится перед Минхо, говоря, что тот возится с ним, как с ребёнком, но позже вновь бездействует. Это не просто привычка, а неприятная закономерность. Родители считают сына хрупким мальчиком с тонкой душевной организацией, ведь им неизвестно, каким буйным он может быть. Пожалуй, Джисон и сам не знает. Подросток поджимает губы, обкусанные в самой сердцевине. Негласно молит у матери понять его и боязливо поглаживает изуродованные костяшки правой руки. Ми же судит по прошлому опыту с Тадаши, когда она ему ничего не позволяла. Старший сын вырос настоящим непробиваемым бунтарем, что воспринимает любую критику в штыки и ничего не рассказывает о свой личной жизни. Отношения Тадаши с матерью крайне непростые, у них есть шанс найти баланс в общении на расстоянии, а потому парень закончил обучение и ушел работать сварщиком в море. Так они меньше видятся, меньше ссорятся и чуточку больше скучают. — Тц, женщины, — по-доброму закатывает глаза отец, — Джисону-то наверняка плевать на внешний вид. Правда ведь, сынок? Хан робко кивнул. Это немой диалог, где только отец играет роль ничего не понимающей фигуры. Вытяжка шипиляво воет, по окну шумно забарабанило. Вероятно, пошел дождь. Говядина подгорает, капли масла разлетаются в разные стороны, подобно брызгам из фонтанов: сползаются на плите, облизывают чайник со свистулькой, иногда прикусывают голую кожу. Мама поднимается с табуретки, звонко скрипнув деревянной ножкой, и переворачивает мясо лопаткой. — Хорошо, — в потрескивающем треске мяса звучит смиренный женский голос. Ми вздыхает, осознавая, что допускает огромную ошибку, и в глубине души надеется, что сын сам захочет сбежать из этого места, — будешь учиться там, в Мурасаки. В конце концов, всегда можно перевестись. Нет смысла запрещать. Если сын загорелся идеей, он сделает все от него зависящее, чтобы этого достичь. Ми была такой же. Если бы раньше она запретила Тадаши, боясь, что он захочет вступить в криминальную группировку, то сейчас женщина сделает все для того, что удержать доверительную связь хотя бы с младшим. Мама идет на уступки, добровольно-принудительно отдавая сына в руки Мурасаки. — Спасибо, — благодарно щерится Джисон. — А еще позови как-нибудь в гости Минхо этого. Познакомиться с ним хочу. Юноша слабо кивнул, набивая щеки конфетами из вазочки. По комнате клубится сигаретный смог оттого, что отец дымит, параллельно читая газету. Хозяйка оттирает от юбки пельменное тесто. — О, сына, включи мне тринадцатый канал. Там скоро «Королевская битва» должна начаться. Ночь подкралась к дому семьи Хан незаметно, но пока она не спешит заходить через двери — ждёт, когда каждый поужинает свежеприготовленной говядиной. Джисон еще не знает, что его ждет впереди, и это его пугает. Парень жует мясо и представляет удивление на лице Минхо, когда они впервые встретятся в стенах новой школы. Сейчас Джисона не трясет, но перед территорией школы его точно схватит мандраж. Шлейф отцовских сигарет завораживает, аромат слегка горчит, однако не сбивает атмосферу. — Ма, — снотворно мычит Джисон, вдруг вспомнив кое-что. Он едва чавкает конфетой, взбалтывая от одной щеки к другой, коричневатые уголки губ отдают невесомый привкус сладости, — а меня уволили.