Когда мы были на войне...

...Лиза очень хорошо помнила, как в августе сорок первого к ним в деревню приехал грузовик с «очень хрупким грузом». Тогда молодые люди в формах ухмылялись и переглядывались. А привезли они, представьте себе, живого человека! Конечно, девки тогда, столпившиеся у прикрытого брезентом кузова, ахнули, а юноши нахмурились. Парни, что ехали с пустых складов под утро (их отправили за провизией, но встретили их только пустые полки), заметили по пролеску спешащий куда-то силуэт. Они по началу того за фашиста приняли, но стрелять не стали — слишком не по-военному был одет беглец. Рубаха парадная, — такую только по праздникам носить, — брюки с застёжками на конце штанин и сапоги, что совсем не вписывались в его общий образ, наверное, те были натянуты уже на ходу. Шофёры, которые остановились перекурить, того остановили (читай: оглушили) повязали и в кузов затолкали. Кто его знает, может парень от фашистов убегал. Только вот откуда такой наряженный?       —На лицо баба бабой, — комментировал Васька, один из шофёров, — Мы сначала даже не поняли. Может и немец, не поймёшь.       —Говорил мож чего? — отозвался кто-то из толпы.       —Не, думаю, даже нас не увидал. Ситуация, конечно, абсурдная, поэтому кумекала молодёжь, что ж делать с этим недоразумением. Парня, всё ещё бессознательного, достали и в госпиталь местный отнесли, человек же всё-таки. Лиза тогда его сама не видела, но от девок слышала, что парнишка на лицо просто ангел. Будто принц из девчачьих снов или сказок пожаловал к ним в деревню. Правда, не на белом коне, а безжизненной тушкой в пыльном кузове грузовичка. Скандал в штабе разразился громкой со старшиной. Бестолковым шофёрам досталось — сидели теперь те не за рулём, а на табуретках, перемывая посуду в столовой. Шанс того, что они могли привести за собой фашисткий хвост, был велик. Теперь ждали, когда беглец очнётся и, наконец, ситуация прояснится. Лизка тогда медсёстрам в госпитале помогала и направили её за беглецом поухаживать. Конечно, чумазого и растрёпанного юношу ей было сложно сравнить с ангелом, но, признаться честно, глаз оторвать от него было сложно: чёрные спутанные волосы чуть доставали до шеи, кожа бледная и бархатная, ресницы длинные, черты лица отточенные. Одним словом аристократ и уж точно не солдат. И по правде, действительно смахивал на девчонку. А самое главное — ни одна ссадина или грязь не портила его лик. Лиза сама не поняла, как руки стали работать ласковее и бережнее. Уходя из палаты, она почувствовала в глубине души зарождающейся интерес. Не каждый день такое случается на деревне. Но вот вздыхающие девчонки, которым хотелось поглазеть на объект всеобщего беспокойства, только раздражали. Пока витали только сомнения, а в штабе нарастало напряжение. Неизвестно, кто он такой и что с ним делать дальше. Очухался парень только к обеду следующего дня. К нему сразу же наведался Илья Игнатьевич, командир батальона. Лиза помнила, какой он тогда был напряженный. Бросил ей сурово через плечо никого не пускать, пока он они не закончат, запер дверь на оловянную щеколду и стал беседовать с потерпевшим. Удивительно, как командир смог его разговорить, ведь после того, как он очнулся, то не проронил ни слова. И все же куда лучше истерик. Тот наверняка помнил, что с ним случилось, а сейчас напридумывал себе плен или еще чего похуже. Медсёстры пытались с ним заговорить, но тот даже не смотрел на них, лишь дёргался, когда к нему тянули руки, пытаясь прикоснуться. Может, действительно немец? Лиза от палаты не отходила все сорок минут, что Илья Игнатьевич был там. Ходила взад-вперёд, даже пыталась тихонько подслушать, прислоняясь ближе к двери, но и слова не разобрала. Вышел старшина задумчивым и кратко приказал ей заполнять медицинскую карту. Парня звали Павел Артурович Панин, было ему полных девятнадцать лет. Мужчина упомянул, что никаких документов у него с собой нет, попросил провести полный осмотр и не выпускать из госпиталя, даже кормить только в палате. Было ясно, что командир в парне совсем не уверен, поэтому и попросил с него глаз не спускать. Лиза лишь сделала вывод, что парниша и вправду был из знатного рода, не то по фамилии, не то по одёжке. Больше ей ничего не поведали. Простой девчонке о таких делах подробно, ясное дело, рассказывать никто не будет. Все выясниться со временем. Да и Лиза сама расспрашивать не стала. Вдруг возгордилась, мол, больно надо. У Павла было растяжение правой ноги, лёгкое обезвоживание, ушиб на затылке (шофёры силы не жалели) и по мелочи пару синяков и ссадин. А ещё он оказался близорук. Медсёстрам, видимо, юноша не очень понравился, поэтому его скинули на Лизу.       —Будет у тебя свой собственный первый пациент, Лизка, — отвечала ей на вопрос «почему?» Олька, старшая медсестра, на обеде, — Ты ведь сама жаловалась, что устала утки выносить, вот теперь и ухаживай. Паренёк симпатичный, может хоть в девках ходить перестанешь, — она усмехнулась и хитро глянула на красную и смущённую девушку, — Пожалей его, а то Игнатич его вовсе в шею погонит с деревни. И Лиза ухаживала. Но вот только сколько она к нему не наведывалась (четыре раза на дню для процедур, а также на завтрак, обед и ужин), они и словом не обмолвились. Павел вёл себя тихо, не бушевал, на дне тарелки всегда оставлял совсем немного, а вот от молочной каши отказывался. Все процедуры отсиживал тоже молча и когда она заходила у нему, то уже был готов. Лиза тоже инициативы не проявляла, даже не смотрела на него, как он на неё. Интерес угас, а слова Ольги стали просто не очень приятным воспоминанием. Так прошло две недели. Павла утвердили и дали добро оставаться здесь. Как выяснилось, родители его погибли в ходе вторжения немецких солдат на территорию Одессы. Павлу удалось улизнуть, а вот родительский дом разграбили и подожгли вместе с хозяевами. Из города выехал парень попутками, а вот до леса добирался на своих двух. Теперь идти ему было некуда. По началу характер он свой не показывал. Но позже забастовал, когда ему хату выделили небольшую, да на работу гнали. Последней каплей стал случай на вечёрке, где «музыка у вас не та». Там Пашку-графа прищучили и поставили на место. Тот притих на неделю, но свои замашки припрятал. На перевоспитание его к себе взял дядя Лёня.       —Ты теперь, Пашка, парень простой, — разъяснял усатый мужчина, хитро сверкая глазами на растрёпанного после драки юношу. Сейчас у того на лице синел фингал, служивший уроком, — Здесь у нас все равные. Рассказывай чего умеешь, мы тебя устроим куда-нибудь. Ну или научим. Оказался Паша неплохо знал арифметику, а если сказать точнее, то в совершенстве. Задачки щёлкал как орешки, говорит, хочет после войны политику экономики менять. Совсем немного владел французским, но способности свои показывать то ли стеснялся, то ли просто не хотел. Неплохо танцевал и играл на пианино, с чем жаловали Пашу на вечёрках, на которые он сам с огромной охотой ходил. Любил языком плести, особо общительный оказался и быстро друзьями обзавёлся. Пусть прошлая «графская» жизнь до конца покинуть его не смогла, всё равно к нему ребята тянулись, а девки сохли. Что было ожидаемо, автомата Пашка не то что в руках не держал, но и в глаза его не видел. Посадили его за баранку, научили водить за пол года и нарекли фронтовым шофёром. Лиза же про своего когда-то подопечного позабыла. Горе у неё случилось: в сентябре пришла в штаб похоронка, а в ней имя её отца. Олька наказывала тихим голосом медсёстрам Лизку не доставать — последний близкий человек умер. Сирота она теперь в свои то семнадцать. И Лизку никто не трогал. Сердце разрывалось, а от жалости окружающих она не знала куда себя деть. Носила с собой фуражку изорванную, которая вместе с похоронкой пришла — единственное что осталось от папки родного. В небольшом отстроенном доме пионеров снова игриво играла гармоника — местный деревенский ансамбль. Жила здесь, на деревне, в большинстве одна молодёжь, а им только потанцевать и песни попеть, вот и веселились до позднего часу. Только Лизка веселье, что раньше, что сейчас не посещала. Сидела на деревянных скрипучих ступеньках и слушала музыку сквозь холодные порывы ветра. Зачем сидела — непонятно. Чего домой не шла греться — тоже не ясно. Конечно, девахи тянули её, мол, чего сидишь, мёрзнешь, а она лишь плечиками вздёргивала и рукой на них махала. Некуда было ей деваться, места она себе найти не могла. Ну как можно здесь плясать и веселиться, когда где-то там (наверное, даже недалеко от их деревни) их товарищи под пулями умирают? Чьи-то сыновья, мужья, отцы... А им лишь одна потеха. Эгоистично она, конечно, думала. Но никто долго Лизе не сочувствовал. Каждый день ведь умирают. Нужно думать о живых, а не о мёртвых. Но как же тут думать о живых, если и сам себя уже таким не чувствуешь? Лиза не знала и скалилась на всех, сжимая в ладонях тёмно-зелёную ткань. Вдруг заскрипели доски. Лиза оборачиваться не стала и продолжила глядеть вдаль, на посыпанную песком дорогу, освещаемую Луной. По тяжёлому от танцев дыханию и размеренности шагов поняла, что это был мужчина. Точнее быть парень. Он остановился на ступеньке, на которой сидела девушка. Лиза всё так же была неподвижна, но краем глаза заметила чернявые волосы и лёгкую улыбку. От Паши веяло чем-то детским, беззаботным, но всё таким же утончённым. А ещё несло деревом и мазутом (так пахли все шофёры). Он опустился на корточки и выжидающе взглянул на девушку:       —А ты чего не танцуешь? — спросил Панин, глядя на неё с хитрым прищуром из под слишком длинных для парня ресниц. Лиза кинула на него взгляд. Пусть и успел он поменяться за те пол года, что был у них на деревне, пусть одежда на нём уже совсем другая и на улице уже не август, а апрель, он всё равно сохранил свою бледность и аристократическую точность. Ни мазут, ни пыльная работа, ни деревенская жизнь — ничего из этого не смогли отобрать у этого парня природное обаяние. Ему не подходило это простое «Пашка», ему под стать носить только уважительное «Павел Артурович». И не могла девушка себе никак признаться, что всегда, когда рука её тянулась к ручке двери его палаты, она замирала. Когда видела она его в окружении друзей, как он учил ребятню играть в шахматы и как он вежливо улыбался, оголяя такой же идеальный, как и он сам, ряд зубов. Она помнила его молчаливого, отстранённого и растерянного, пахнущего спиртом и переодетого в хлопковый халат. Помнила, как он воротил нос от местной еды, но потом всё равно съедал. Как молча подставлял раненый затылок, убирая в стороны отросшие, темные, шелковистые волосы. А сейчас было ещё стыднее за чувства свои, ведь траур у неё, а сердце бьётся при виде него. И вот в эту секунду он был слишком близко к ней. Мягко улыбался и щурил глаза, сминая пальцами свою гимнастёрку.       —Не до плясок мне, — тихо ответила Лиза, опуская взгляд на свои коленки, которые прикрывала совсем не тёплая юбка ниже колен. Только сейчас она начала чувствовать ещё не до конца ушедшую зимнюю стужу, — Кто-то там сейчас на фронте бьётся на жизнь, а мы тут песни запеваем и хороводы водим. Панин вскинул брови, но улыбки своей не убрал. Он лишь чуть сгорбился, портя свою безупречную осанку, и продвинулся чуть ближе. Заговорил тише, словно сейчас он поведает ей самую страшную правду:       —А вдруг мы тут последний раз пляшем, а? — он склонил голову вбок, не отрывая взгляда от черт её лица, которые вычерчивала ровными контурами яркая Луна, — Знаешь, я когда с родительского дома бежал о спасении уже и не думал. Нам то говорили, что мы в безопасности, никому мы тут не нужны будем. А оно вон как получилось. Я тоже сирота, Лиза. Что-то в ней всколыхнулось. К горлу подошёл вязкий ком чего-то слезливого и ядовитого. Казалось, сейчас Паша сморозит какую-нибудь глупость и оставит дальше мёрзнуть в своих тяжёлых думах, но, не смотря на тот же расслабленный тон голоса, слова его пробирались в самую душу. Нет, не подходит Паше быть аристократом, было в нём что-то.. другое.       —Память это, конечно, дело обязательное, — он положительно качнул головой, отводя взгляд куда-то вперёд. Кажется, заметил, что она начинает понимать к чему он монолог своей ведёт, — Но зря, что ли, люди на войне умирают? Мы с тобой ещё живы и здоровы, а значит на нас долг лежит до победы дойти. Лиза вздохнула. Правда давила на неё. Утонув в своём горе, она совсем позабыла о главном. Нельзя хоронить себя раньше времени. Находятся вдруг смысл во всех этих танцах, песнях и словах. Как отпразднуют они победу, Лиза как надо папку проведёт, пойдёт в медицинское училище на медсестру и будет жить дальше... Паша вдруг поднялся и снял свою гимнастёрку, оставаясь в одной рубашке, и протянул её растерянно глядящей на него девушке.       —Это ведь ты меня выхаживала тогда? — теперь Паша смотрел на Лизу с полной серьёзностью, игнорируя её накатывающиеся слёзы и красные, то ли от холода, то ли от чувств щёки, — Теперь моя очередь за тобой поухаживать. На том и сошлись. Пашка был женихом завидным, в приданое у него было не только внушительное имущество — которого он уже давно благополучно лишился, — но и искренность души. Был он парнем внимательным, ласковым и щедрым. Лиза, конечно, смущалась, особенно когда девки с завистью глядели на них двоих, но любовь его принимала и в полном размере отдавала в ответ. Паша таскал пышные букеты то сирени, то полевых цветов, то дикой земляники, целовал в румяные щёки, крепко держал за руку, тянул на танцы, а ночью трепетно шептал любимой о том, какая она будет красивая в белом платье и его фамилией. Красивой Лиза с Пашей были парой. Пусть и были завистники у них, никто им искренне плохого не желал. Хорошие, ничего не скажешь. Умер Павел Панин тридцатого декабря сорок второго года в возрасте двадцати одного года. Вместе с двумя другими шофёрами Павел перевозил груз с провизией, переправляясь через Белое озеро. Грузовик подбил немецкий танк, что стоял на разведке у перевала. В сорок пятом Лиза схоронила двоих.