Invicto

Тихий вечер был наполнен мягким светом фонарей, проникающим сквозь витражи. Зерро двигался по знакомому маршруту, избегая освещённых переулков, пока не добрался до боковой галереи. Там, за тяжёлой дверью, скрывалась его единственная отдушина — маленькая комната, в которой жил Энцио. — Тебя не было полторы недели, — голос прозвучал без укора, тепло, но в нём всё же проскользнула тень грусти. — Я уж начал думать, что ты про меня забыл. Зерро прислонился к косяку, не спеша заходить внутрь. Он смотрел на брата с какой-то едва уловимой нежностью из полумрака, а в голосе — привычное спокойствие. — Ты же знаешь, я не забываю. Просто… тренировки, и я долго не мог ускользнуть. — Ты… И не мог? — Энцио с улыбкой приподнял бровь, удобнее устраиваясь на стуле. — Всё ещё не сжёг несчастного Клаудио? — Он меня больше не тренирует, — отозвался Зерро и наконец вошёл, прикрывая за собой дверь. — Теперь я практикую с двумя магами. Отрабатываю заклинания, учусь контролировать огонь. Наверстываю упущенное. Энцио хмыкнул. — Они маги огня? — Нет, — Зерро легко усмехнулся. — Холод и молния. — Прекрасно. Ты — один посреди антиванского шторма. Как всегда. Зерро не ответил сразу, просто сел на табурет у стены, глядя на Энцио. Несколько мгновений — и вдруг, сам того не замечая, начал говорить. Энцио придвинулся ближе к брату, словно силясь разглядеть на его лице каждый прошедший день, узнать, чем он жил всё это время, силился не пропустить ни единого слова из его рассказа. — Они… странные. Иногда ведут себя как брат с сестрой. А иногда — как любовники. Всегда рядом, всегда в движении. Словно спектакль, на который ты не просился, но и не можешь не смотреть. — Он замолчал, чуть сжав пальцы. — Они дерзкие, слишком свободные. Но… с ними легко. Даже в моменты, когда сложно во всем остальном. Энцио молчал, в глазах его теплилось понимание и, одновременно с этим, беспокойство. — Думаешь, хорошая идея — сближаться? — спросил он негромко, прощупывая реакцию брата, анализируя каждую его эмоцию. — А с чего ты взял, что я сближаюсь? — голос Зерро звучал почти насмешливо. — Я просто выполняю задание. Виаго хочет, чтобы мы работали в связке. Дому нужно трио магов. Вот, собственно, и всё. — Конечно, — кивнул Энцио. — Просто ты вдруг начал говорить о них больше, чем обо всех остальных за все время твоего пребывания в гильдии. Это… Необычно для тебя. Зерро отвёл взгляд, уставившись в дальний угол комнаты. — Я ничего не чувствую, Энцио. Просто… наблюдаю. — Я знаю, — ответил тот. — Просто следи за собой. Не увлекайся, но и не проваливайся в свою пустоту. — Он положил руку на плечо брата, и едва ощутимо сжал пальцы. Его мудрость всегда поражала Зерро до глубины души. Даже когда он был совсем маленьким, в его глазах светилась искра познания и принятия мира, словно он родился и сразу понял жизнь. Без злобы, осуждения и с полной всепоглощающей любовью к нему – старшему брату. Иногда Зерро казалось, что это чувство стремительно приближающейся смерти открыло ребенку глаза на то, что зачастую скрыто даже от умудренных жизнью стариков. Но нет…  Энцио просто всегда был таким. Просто всегда был рядом, словно оберегая его сердце своим теплом. Порой одним взглядом передавая смысл, который невозможно описать и сотней слов. Младший брат, который служил душевным прибежищем, единственной точкой опоры. Внезапный тяжёлый кашель прервал мысли Зерро. Энцио отвернулся, согнувшись, глотая воздух… Зерро вытащил из-за пояса платок — тот самый, украшенный инициалами матери, в котором всегда приносил с собой что-то вкусное. Он протянул платок брату. Пятна крови выступили мгновенно. Энцио выдохнул, прижав ткань к губам. Пытался отмахнуться. Сделать вид, что это — ерунда. — Я в порядке, — сказал он, едва переводя дыхание. — Просто лекарства ещё не принесли. Сказали, вечером после ужина. Зерро не ответил, тень беспокойства основательно укоренилась в складках переносицы. Он молча взял платок обратно и аккуратно, почти машинально, спрятал его за пояс — в то же самое место. Тишина задержалась между ними. — Уже поздно, — сказал он наконец. — Мне нужно возвращаться. Если хватятся… — Возвращайся, — прервал его Энцио. — Только не забывай, кто ты. — Я помню, — мягко, почти неразличимо произнёс Зерро. И ушёл, растворяясь в мягкой темноте, неслышный как тень. За спиной осталась комната, наполненная запахом воска, крови и братской исцеляющей тишины. *** Улицы Тревизо казались чужими в вечернем свете. Плавные линии домов, жизнерадостные фасады, запахи сдобы, трав и солёного морского воздуха — всё это словно принадлежало другому миру, где никто не знал, что такое страх потерять. Зерро шёл в сторону поместья, опустив взгляд, и мысли его крутились только вокруг одного. Энцио. Кашель. Кровь. Упрямое «всё хорошо» с тенями в глазах. Он никогда не умел лгать брату — не умеет до сих пор. В груди теплилась надежда на то, что лечение поможет, просто нужно чуть больше времени… Зерро стиснул зубы. Думать об этом не хотелось, но и остановить мысли было невозможно. Мимо шла пара — женщина с корзиной персиков и мужчина с гитарой. Они смеялись, разговаривали о чём-то лёгком. Из ближайшей лавки доносился звон колокольчика и аромат жареных баклажанов. Кто-то угощал детей сладкой тянучкой. Город — беззаботен, как флирт гондольера. Противоположность его миру. Его жизни. — Эй, Лис! Голос вырвал его из размышлений, и он резко повернулся. На веранде небольшой кофейни, утопающей в зелени и тени виноградной лозы, за столиком сидели Лука и Габриэль. У обоих в руках дымящиеся чашки, на столе — тарелки с пирожными. — Присоединяйся, — Лука поманила пальцем. — Отдохнем вместе. Чем ещё заниматься вечерами, если не жить эту жизнь в своё удовольствие? Он подошёл ближе, задержал взгляд на них с лёгкой иронией, и всё же сел. Габриэль сразу поднял руку, кивая бармену. Тот ответил без слов, с лёгкой усмешкой. Черноволосый, с карими глазами, он был антиванцем до последнего длинного локона волос — с аккуратно застегнутой рубашкой, утонченной жилеткой и взглядом, неприлично наблюдающим то ли за Лукой, то ли за Габриэлем. Габи поймал его взгляд и подмигнул, как старый знакомый, — заказ был сделан быстро и без единого слова. — Вы часто бываете здесь? — спросил Зерро, удивлённо оглядывая столик с кружевной скатертью и благоухающими цветами в вазе. — После выполнения контрактов — да, — хмыкнула Лука. — Ты вообще пил кофе раньше? На стол перед ним плавно опустилась чашка — аромат горьковатый, глубокий, с лёгкой пряной нотой. — Однажды. Мы контрабандой отправляли мешки в Неварру. Заказ был крупный. — Не знала, что морталитаси любят бодрящие напитки, — усмехнулась Лука, откинувшись на спинку кресла. Зерро смотрел на чашку, как на нечто чуждое. Он знал как пахнет травяной чай, как Энцио собирал и выращивал травы, иногда сушил ягоды. Но кофе был другим. Его пили ради удовольствия. И это смущало. — Ты, похоже, совсем не умеешь расслабляться, — протянул Габриэль, отпивая из своей чашки. — Как ты вообще отдыхаешь? — Отдых — это смена деятельности. Я чередую тренировки, чтение и магические занятия. Этого достаточно. На лице Луки появилась откровенная гримаса ужаса. — Ты звучишь как один из наших наставников. Дай угадаю — ты по вечерам ещё и план на день составляешь? — Нет. Я просто не люблю тратить время впустую. — Ох, малыш. Ты тратишь жизнь, — Лука рассмеялась и потянулась к кусочку миндального печенья. Зерро слегка нахмурился, но не ответил. С ним не смеялись так… легко. Беззлобно. Это было непривычно. Чтобы перевести разговор, он задал вопрос, который давно крутился в голове: — Что вы можете рассказать мне о посвящении? Как это происходит? Лука с интересом приподняла бровь. Габи лениво отставил чашку и подался вперёд: — Обычно ты просто должен убить всех остальных из своей группы. Выживает лучший, сильнейший. Но прежде, чем пройти посвящение, тебе нужно закончить подготовку. — Лука даже не моргнула, словно говорила не о смерти десятка людей, а о свежесваренном терпком напитке, который держала в тонких пальцах. — Если ты маг, — продолжил Габриэль, опираясь локтями о край стола, — твоя подготовка отличается от обычных ворон. Жестче, шире по спектру, дольше. — Ты должен владеть минимум четырьмя видами оружия, — подхватила Лука, отчеканивая слова, словно это были вырезанные на запястьях правила. — Разбираться в ядах, дипломатии, психологии, соблазнении. Магия — обязательна. А ещё — учиться этикету. — Этикету? — Зерро вскинул бровь. — Самые дорогие контракты — это знать. — Лука вздохнула, склонив голову, словно вспоминая целую галерею лиц, манер, акцентов. — С ними нельзя быть грубым. Нельзя быть прямолинейным. Там важнее другое: знать, когда поднять бокал, какой сделать глоток. Ты учишься различать вино по цвету, держать его под правильным углом, чтобы не выдать, что никогда не пил ничего дороже ширпотреба. Как улыбнуться — ровно настолько, чтобы быть вежливым, но не навязчивым. Ты учишься смеяться в нужных местах, здороваться по титулу, не смотреть слишком прямо и не кланяться слишком низко. Она усмехнулась — уставше, почти беззлобно. — Чтобы уничтожить цель, сначала нужно стать частью её мира. Хотя бы на вечер. Стать её идеалом. А потом — разочарованием. Последним… — Именно для этого нужно знать правила этикета, уметь вести себя за столом, разбираться в еде и вине… — сказал Габриэль с полуулыбкой. — Мы, маги, — самые дорогие наёмники Воронов. Нас отправляют туда, где задача требует максимальной подготовки, а не простого клинка и яда. Зерро молчал, всматриваясь в фиолетовые стенки чашки, в темную глубину кофе. — Я не пью, — коротко бросил он. — Не люблю терять контроль. — А ты и не должен, — Лука склонила голову. — Ты обязан пить так, чтобы контроль теряла твоя жертва, а не ты. — А ещё это про удовольствие, не забывай, Лу, — Габи легко подтолкнул её локтем. — Он просто боится, что мы напоим его и утащим в спальню. — Пфф, в спальню… Если я решу его споить, он даже со стула не сможет встать, — Лука усмехнулась. — Но нет, у нас воспитательные цели. — Серьёзно, — Габриэль уже смотрел на Зерро с мягким интересом. — Ты должен научиться. Вино — как второй язык для антиванца. Как его кровь. — Кровь и вино, — повторила Лука, откидываясь назад. — Вот две стихии Антивы. — Идиотизм, — фыркнул Зерро, но без раздражения. Он уже знал, куда всё катится. — Кажется, пора устроить достойное посвящение в жизнь Тревизо, — сказал Габи и щёлкнул пальцами. — Пошли. — Куда? — Зерро сощурился. — Вино выбирать, — Лука подмигнула. — Раз ты не пьёшь — нам меньше работы. Мы должны всё успеть до рассвета. — Я, честно признаться, бы плакал от смеха, если бы ты прошел все испытания Воронов на отлично и провалился на пьянке, — Габриэль звонко рассмеялся, с хитрым прищуром глядя прямо ему в глаза. — Мы этого не допустим, — Лука бросила три монеты на стол и задвинула за собой кованый стул с пурпурной бархатной сидушкой. — Будешь пить так же, как и сражаешься. Зерро обреченно вздохнул. Но, к своему собственному удивлению, не возразил. Он поднялся из-за стола и просто последовал за ними, впервые ощущая, словно внутри что-то тронулось с места. И он не был уверен, хочет ли это останавливать. *** Когда они вернулись в поместье, комната Габриэля и Луки наполнилась вином — не только ароматами, но и настроением. Девушка села, подогнув под себя одну ногу, и, держа бутылку за дно, сосредоточенно наполняла бокалы. — Первое — светлое, прозрачное, с оттенком меда. В нём — тишина, яблоки, цветы. Делай глоток — и окажешься в саду. Обращай внимание, хорошее белое вино имеет бледно-жёлтый оттенок, если оно темнее - не пей. Зерро кивнул, отпил, задержал вкус на языке. — Свежее. Лёгкое. И правда как сад. После дождя. Лука удовлетворённо кивнула и разлила следующее — рубиново-красное. — Теперь красное - это молодое. Грациозное, как танцовщица на балу. Слушай, Зерро. Не пей. Слушай. Лука протянула бокал. Зерро поднёс его к губам, потом остановился. — Ты всегда так говоришь о вине? — Хорошее вино — это искусство, ну а я... Преданный ценитель. — Которого невозможно перепить, — расхохотался Габриэль, расслабленно откинувшись на спинку кресла, наблюдая за тем, как Лука обучает Зерро. Он взял бокал, чуть склонив его, как она показала. — Смотри на цвет. Он — не просто красный. Это гранат с розоватым отблеском. Молодое вино всегда менее плотное, играет на свету, как кожа после танца. Видишь? — Вижу. Красиво, — кивнул он, медленно вращая вино в бокале. — Аромат? Он втянул воздух — тонкий, терпкий. Отдалённо напоминал полночную смолу и красные ягоды, что Энцио когда-то сушил на окне. — Ягоды… и что-то… горькое? — Возможно. Это ягодные косточки. Или твоя неопытность, — Лука мягко усмехнулась. — Сделай маленький глоток. Не торопись. Пусть оно коснётся всех точек на языке, почувствуй лёгкость. Это не вода. Хотя… — она на мгновение задержала взгляд на Габи, — …кому как. Зерро повиновался. Медленно. Вкус раскрылся сдержанно, как разговор между двумя незнакомцами, полными достоинства. — И? — Лука склонила голову. — Насыщенное. Но потом — мягкое. Как будто оно дразнит, а потом отступает. Габриэль, слушавший молча, наконец заговорил: — Не думал, что ты окажешься внимательным учеником. Обычно у тебя всё быстро и в лоб. — Не хочу, чтобы меня шарахнуло молнией, — засмеялся Зерро, крутя в бокале остатки. Лука улыбнулась и разлила следующее — крепкое, с выраженной дубовой нотой. — Это вино с характером, — предупредила Лука. — Оно не подстраивается. Или принимаешь его таким, как есть, или уходишь. Зерро отпил. Поморщился. — Горчит. — А ты любишь послаще? — в её тоне не было насмешки, только лёгкий интерес. — Нет. Просто честно. Лука кивнула с уважением. — И это хорошо. Потому что антиванец, не умеющий отличить танин от терпкости, — это как вор, не знающий, где лезвие у кинжала. — Не спеши с выводами, — добавил Габриэль. — Попробуй ещё. На второй глоток это вино покажет истинную суть. Зерро отпил вновь — и действительно, вкус был иным. Глубже, с намёком на чёрную вишню и табачный дым. Он ничего не сказал, просто слегка кивнул. Лука улыбнулась. Тепло. — Уже лучше. После короткой паузы Лука налила вино из последней бутылки — алое, густое, как кровь с рубином, с тонкими каплями, тянущимися по стенкам бокала. — Это, — она сделала акцент, — особенное. Его делают в Долине Сангриа. Оно не любит спешки, не любит шум. — Звучит, словно ты описываешь себя, — усмехнулся Габриэль, подхватывая бокал и… Прежде чем Лука успела хоть что-то сказать, он залпом выпил всё содержимое. Зерро чуть приподнял бровь. Лука застыла на полуслове, бокал завис в воздухе. — Ты… ты только что… — Она уставилась на пустой бокал Габи. Тот потянулся за сыром, как ни в чём не бывало: — Вкусно. Немного… драматичное, конечно. Но мне понравилось. Зерро чуть не подавился от смеха, хотя внешне выдал только лёгкую усмешку. Лука медленно повернулась к нему и смерила убийственным взглядом. — Драматичное?.. — Лука поставила свой бокал на стол с предельной аккуратностью, хотя пальцы сжались на ножке так, будто она сейчас треснет. — Ты только что выпил одно из самых тонких вин, не почувствовав ни аромата, ни нотки кизила, ни того, как оно открывается… — Я же сказал, что оно похоже на тебя, — с невинной ухмылкой протянул Габи. — А я не могу сдерживаться, когда речь заходит о тебе... Он медленно поднял руку, провёл пальцами по её щеке, скользнул вдоль шеи до ключицы — лёгкое, едва ощутимое касание, больше дразнящее, чем ласкающее. Лука едва заметно улыбнулась уголком губ, взгляд её стал томным. Она не отстранилась, не торопила. Она подалась к нему навстречу, позволив притянуть себя ближе. Поцелуй был неторопливым, мягким, но в нём уже тлело пламя. Габриэль целовал её легко, играючи, чуть отстраняясь, чтобы снова вернуться. Лука обвила его за шею, рассмеявшись тихо — смех как шепот вина в бокале. Она села к нему на колени, спиной к Зерро, лицом к Габриэлю, устроившись удобно, как будто это было обычное положение их тел — максимально близко друг к другу. Её бедро легко легло поверх его, тонкая ткань брюк натянулась по изгибам, и в этом не было ни стыда, ни желания прятаться. Он обхватил её за ягодицы, притянул ближе, не отрываясь от её губ. А затем наклонился и, опустив немного её рубашку с плеча, впился губами в обнажённую кожу. Её лёгкий вздох слился с его усмешкой. Он продолжал целовать её шею, плечо, а она, чуть откинув голову, шептала ему что-то короткое, непонятное — возможно, ругательства, возможно, признания. Кто знает. Зерро не двигался. Он сидел, не прикасаясь к бокалу, не шелохнувшись, но всё его тело было в тонусе — от затылка до кончиков пальцев. Он чувствовал, как алкоголь разливается по венам, но не затуманивает, а наоборот — обостряет восприятие. Он видел, как Лука, смеясь, прячется лицом в шею Габриэлю, а тот снова скользит руками по её спине, проникая под рубашку. Видел, как губы Габриэля едва отрываются от её кожи, но взгляд — тёмный, насмешливый — всё время возвращается к нему. Он смотрел. И Габриэль это знал. Каждое их движение, каждый поцелуй — всё это становилось гораздо горячее от осознания происходящего. Взгляд Габи словно говорил: любуйся... Лука не обращала внимания — или делала вид, что не замечает, погружённая в своего напарника. Это было красиво. Без пошлости. Без напряжения. Как танец на грани. Как дыхание вина на кончике языка. Зерро чувствовал, как внутри поднимается тепло. Не было ни капли смущения. Ему нравилось наблюдать. Он не чувствовал себя лишним. Просто знал: он — не часть этой сцены. Не сегодня. Может быть, никогда. Когда поцелуи стали чуть громче, движения — чуть свободнее, Зерро встал. Бесшумно, почти лениво. Как будто просто устал сидеть. Он не попрощался. Просто вышел. Тело двигалось само, мысли — пульсировали несобранными строчками. Всё внутри жгло, и алкоголь, и страсть их тел, и огонь своего собственного… Он двигался по знакомому коридору, нацеленный на массивную дубовую дверь в самом конце. Из щели у порога лился мягкий свет свечей. Дверь распахнулась резко, без предупреждения — глухой толчок, будто в пространство ворвался порыв ночного ветра, и сразу же — щелчок замка. Ни стука, ни разрешения. Только тишина, нарушенная вторжением. Виаго стоял у книжного шкафа, спиной к двери, пальцами легко касаясь корешков переплётов. Услышав звук, он обернулся, замер в полуповороте. В его взгляде мелькнула тень удивления, но он не двинулся, только вопросительный взгляд, почти выдох: — Ты… Он не успел договорить. Зерро шагнул внутрь с уверенностью, не нуждавшейся в разрешении. Он двигался бесшумно, но с тем особым напором, который не спутаешь — как горячий пар скользит по стеклу, оставляя след. Остановился вплотную, навис над ним, опёршись рукой о косяк шкафа, замыкая пространство вокруг. Их разделяло всего несколько сантиметров — и этот воздух между ними ощущался невыносимой тяжестью. — Ты правда думаешь, что я не понимаю, что ты делаешь? — тихо, почти иронично произнёс он. — Зачем ты приставил ко мне соглядатаев? Голос был хрипловатым, будто пропущенным сквозь дым костра. Ни ярости, ни упрёка. Лишь странная, обволакивающая уверенность, в которой читался и вызов, и игра, и что-то куда более тёплое. Виаго смотрел прямо на него. В уголках глаз читалось недоумение. — Кто-то же должен был за тобой приглядеть, — наконец вымолвил он ровным тоном. Зерро не улыбнулся, взгляд лишь чуть больше потемнел. Он протянул руку и коснулся его шеи. Тепло его пальцев лёгким давлением прижалось к коже — не резко, не грубо. Напротив — почти с нежностью, словно проверял, бьётся ли сердце у того, кто привык казаться мраморной статуей. Пульс под подушечками бился быстро. — Ты всегда в перчатках. — Слова выскользнули из его губ с мягким упреком. — Всегда прячешься. Барьер за барьером — как будто боишься испачкаться. Как будто брезгуешь самой жизнью. Прикосновениями… Он не отводил взгляда, и Виаго не смог отвести своего. Они оба ощущали, как между ними что-то плавится. Одним движением Зерро потянулся к вороту рубашки — и резко сорвал первую пуговицу, затем вторую, как будто хотел доказать: под тканью — такая же кожа. Такой же пульс. Виаго вздрогнул. Почти незаметно. Но не остановил. — Ты пьян, — прошипел он, будто слова мешали дыханию. Зерро опустился ближе. Его губы скользнули по линии шеи, там, где вена поднимается ближе всего к поверхности кожи. Он не поцеловал — выдохнул, мягко, влажно, едва касаясь. — А ты всё ещё хочешь, чтобы я ушёл? — почти под кожу, почти внутрь. Тишина стала гулкой. Даже шум залива за окнами затих на несколько мгновений. Виаго медленно снял перчатку, бросив её на пол. Его оголённые пальцы, впервые такие открытые, потянулись вверх — и погрузились в волосы Зерро. Сначала мягко, почти с лаской, как будто поддался. И в этом прикосновении было всё: опасение, желание, слабость, которую он ненавидел — и в то же время так жадно чувствовал. А еще чувствовал, как пульс бьёт в кончиках пальцев, как от парня тянет как от костра, в который хочется броситься. Но это длилось недолго. Пальцы сжались. Влажные жесткие пряди затянуты в кулак — не больно, но властно. Он оттянул голову Зерро чуть назад, заставляя посмотреть ему в глаза. Зерро позволил. Он смотрел на него с привычным нахальством, дышал чаще, чем следовало бы, но не отводил взгляда. Между ними тянулся жар, ощутимый, как раскалённый металл — обжигающий, даже если не касаться. Губы были в опасной близости, дыхание смешивалось, касалось, царапало. Виаго склонился ближе. И только выдохнул, едва не касаясь губами: — Завтра у тебя урок соблазнения. Голос был хриплым, с бархатной насмешкой и горечью, в которой пряталось тотальное неумение отдать кому-то контроль над ситуацией. — Постарайся хотя бы чему-то научиться. Фраза звучала, как щелчок кнута. Как удар по нервам. И всё же он не отпустил волосы сразу. Он подержал. Мгновение. Два. Смотрел в глаза, впитывая тот огонь, который горел в Зерро, бесноватый, голодный, всепоглощающий. Зерро не двигался. Только медленно, почти издевательски провёл рукой по раскрытому вороту его рубашки, задевая грудную клетку, кожу под тканью. — Под ней, знаешь, всё то же самое. Всё, как у всех, — голос стал шелковым. — Просто тебе это не нравится. Ты хочешь отрешиться от этого. А я хочу доказать, что ты тоже человек. Сорвать твою маску. Он облизнул губы. Медленно. А затем рука в его волосах ослабла. Виаго оттолкнул парня коротким рывком. С той привычной твёрдостью, которая возвращала его в личину Пятого Когтя. — Уходи, — сказал он негромко, смерив его высокомерным взглядом. Зерро сделал полшага назад, взглянул на него и усмехнулся. Губы всё ещё тянуло к чужому теплу, а в крови пульсировало вино, возбуждение и вызов. Он медленно выправил плечи, посмотрел на раскрытую рубашку, на оголённую кожу Виаго — и, не говоря ни слова, развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, почти беззвучно. Тишина в кабинете снова стала плотной. Только теперь в ней билось эхо того, что почти случилось.