Исчезнувшая девушка.

После всех утренних процедур, которые Сакура перенесла с трудом и молчаливым упрямством, они спустились вниз — на кухню. В доме были спальни и на первом этаже, но Сатору всё равно поселил её наверху, на втором. Сакура не спрашивала почему. Она и так понимала. Второй этаж был не просто этажом. Он был границей. Маленьким замком для человека с повреждённым бедром, который не сможет уйти далеко — не то что далеко, она и до лестницы доходила так, будто каждый шаг был сделкой с болью. Спуститься вниз без его руки рядом она могла, но это стоило слишком многого. А Сатору, кажется, любил, когда цена была высокой. Сакура села за стол. Дерево под ладонями было тёплым, гладким, почти домашним — слишком домашним для места, где она должна была чувствовать себя в безопасности, но почему-то чувствовала настороженность. Сатору молча занялся завтраком. Он никогда не спрашивал, чего она хочет. Ни «омлет или каша», ни «сладкое или солёное». Он просто готовил — и каждый раз на тарелке оказывалось именно то, что она любила. Будто он не угадывал. Будто он помнил. Будто это было не заботой, а подтверждением власти: я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Сакура медленно жевала поджаренный тост, и вдруг поймала себя на мысли, что она уже сто лет так не ела — не спеша, не на ходу, не в страхе опоздать. Когда она начала жить одна, завтраки превратились в кофе по дороге на работу, горячий картонный стаканчик в руке и пустота в желудке, которую легче было игнорировать, чем заполнять. В выходные она оставалась у Саске — или он у неё. И даже тогда утром было только кофе. Не потому что она не хотела есть. А потому что рядом с Саске всегда существовало невидимое «потом»: потом он внезапно соберётся, потом ему позвонят, потом появится срочная встреча. Она привыкла быть готовой в любую секунду подстроиться под его график, под его темп, под его жизнь. Как будто её собственная — была чем-то второстепенным. Она проглотила очередной кусок и, не поднимая взгляда, слушала звуки кухни: шорох упаковки, звон посуды, ровные шаги Сатору по плитке. Всё было спокойно. Слишком спокойно. Сатору закончил на кухне и тоже сел завтракать — напротив неё. Сакура не спешила: медленно пережёвывала еду и так же медленно — собственные мысли. Вчера ей удалось поймать Сатору на крючок, но этого было мало. Он слишком хорошо понимал, что это уловка, и точно не собирался послушно идти у неё на поводке. — Как бедро? — спокойно, без единой эмоции спросил Сатору. — Нормально. Ночью немного ныло, но сейчас всё нормально. Сатору бросил на неё короткий, почти ленивый взгляд. Он уловил намёк сразу. Ночью они были вместе — хотя врач прямо говорил Сакуре избегать любых нагрузок, и интим тоже входил в этот список. Список, на который Сатору было плевать, стоило ей только пошевелить пальцем — как танцовщице бурлеска, бросающей зрителям обещание. — Я дам тебе то обезболивающее, — сказал он. Под «тем обезболивающим» Сатору имел в виду сильнодействующие препараты: после них Сакура могла проспать несколько часов подряд или чувствовать себя так, будто живёт в густом тумане. Боль уходила — да. Но ей нужен был ясный ум. — Нет, спасибо. Боль уже не такая сильная. И я сказала, что ныло ночью… сейчас всё нормально. Сатору внимательно посмотрел на неё, отправляя в рот кусочек панкейка, залитого кленовым сиропом. Сакура не понимала, как можно есть столько сладкого. Даже тогда, много лет назад, он постоянно тянулся к сахару. Как медсестру её это раздражало. Это было… неправильно. Нездорово. — Почему ты так много ешь сладкого? — спросила Сакура. — В детстве я вообще не ел сладкого, — пожал плечами Сатору. — Вот и не могу теперь им наесться. — Это для здоровья плохо. — У меня отличное здоровье. Сакура чуть приподняла бровь. — Я заметила, что сил у тебя хоть отбавляй. После этого они несколько минут сидели молча, доедая свои порции. Сакура думала о странном несоответствии: Сатору из богатой семьи, у него должно было быть всё — и тем более сладкое. Почему тогда он «вообще не ел» его в детстве? Хотя у богатых свои причуды. Возможно, это было воспитание. Или наказание. Или что-то, что он называл «нормой», пока не вырос и не начал брать всё, что хотел, сам. Сатору встал, собрал посуду и, не торопясь, сложил её в посудомоечную машину. Нажал кнопку, дождался короткого сигнала, затем повернулся к Сакуре. — Что планируешь делать сегодня? — спросила она прежде, чем он успел открыть рот. На долю секунды Сатору растерялся. Не потому что вопрос был сложным — потому что он был… лишним. В его жизни всё всегда было расписано. График, которому он следовал день за днём. Даже здесь, работая удалённо, он существовал по плану. Но стоило в его пространство войти ей — и планы рушились. И это бесило его сильнее, чем он позволял себе показывать. — Работа и забота о тебе, — ровно ответил Сатору. — Это все мои планы на день. Сакура скривила губы. — Скукота какая. — У тебя есть предложения, чем мы могли бы заняться? — ехидно спросил Сатору, и в этой интонации было всё: насмешка, контроль и тонкий намёк на её малоподвижность. Сакура не ответила сразу. Она повернула голову к окну — медленно, почти лениво, будто не он только что пытался уколоть её, а она решала, стоит ли вообще удостаивать его реакцией. За стеклом лежало озеро: гладкое, спокойное, слишком красивое для того, чтобы быть случайным. Вода казалась тёмной, как чернила, и отражала небо так, будто могла проглотить любое движение. — Это искусственное озеро? — спросила она наконец. — Нет, — коротко ответил Сатору. И впервые за утро он не понимал, куда она ведёт. Это раздражало его — не ярко, не вспышкой, а той холодной, цепкой злостью, которая появляется у людей, привыкших держать всё под рукой. Сакура выдержала театральную паузу, наслаждаясь этим крошечным моментом власти. — Хочу порыбачить. Сатору уставился на неё так, будто она произнесла что-то неприличное. — Повтори. — Хочу половить рыбу, — спокойно повторила Сакура, будто говорила о покупке хлеба. — Если озеро настоящее, значит рыба там есть. Я хочу порыбачить. — Зачем? — спросил он искренне, и это «искренне» звучало почти пугающе: он действительно не понимал, зачем человеку нужно что-то просто так. Сакура пожала плечом — осторожно, чтобы не отозвалось болью в бедре. — Просто так. Я никогда не рыбачила, но всегда хотела попробовать. Дома скучно сидеть. На улице хорошая погода. Сатору продолжал смотреть на неё с недоверием, словно пытался найти подвох в каждом слове. Какая рыбалка? Что она задумала? Какой у этого смысл? Он не любил бессмысленных вещей. Он любил цели. — Ну так что? — Сакура повернулась к нему, и в её взгляде мелькнула тонкая усмешка. — Или ты не умеешь? Она снова перевела глаза на озеро, будто он уже перестал быть важным. — Саске умел рыбачить, — добавила она ровно. — Постоянно обещал. И ни разу не свозил. Имя Саске упало в комнату как что-то лишнее — как грязь на идеально вычищенный пол. На лице Сатору ничего не дрогнуло. Ни мышцы. Ни тени эмоции. Только в глазах — на самой глубине — что-то стало холоднее. Он медленно подошёл ближе к столу, опёрся ладонью о спинку стула, будто ставил точку. — Ты хочешь порыбачить, — повторил он, уже другим голосом. Тише. Опаснее. — Или ты хочешь проверить, насколько далеко сможешь уйти от дома? Сакура не отвела взгляда. — Я хочу порыбачить, — сказала она так же спокойно. — И я хочу, чтобы ты сам мне это организовал. Она произнесла это без просьбы. Почти как приказ. И Сатору… на секунду замолчал. Потому что он понял: это не про рыбу. Это про правила. Про границы. Про то, кто здесь ведёт игру. — Хорошо, — наконец произнёс он. Его голос был ровным, почти ленивым. — Порыбачим. Он наклонился чуть ближе, так, чтобы его услышала только она. — Сакура… — мягко добавил он. — Я всегда исполняю данные обещания. Сакура едва заметно улыбнулась — не ему. Себе. Потому что он согласился. А значит, наживка всё-таки была правильной.

***

— Нужно было насадить червяка на крючок, глупышка, — сказал Сатору. Сакура кинула леску в воду, даже не забрасывая удочку как следует — просто опустила, будто надеялась, что рыба сама выпрыгнет ей в руки из жалости. Потом, вспыхнув, резко смотала леску обратно, сжимая пальцы так крепко, что побелели костяшки. Перед выходом она переоделась. Короткие шорты, ковбойские сапоги, чёрная майка на тонких бретелях — нарочито простая, нарочито дерзкая. Сатору не сомневался: под майкой ничего нет. Она не просто «постаралась хорошо выглядеть» — она вышла на охоту, и это была её приманка. Губы — розовые, влажно блестящие, будто их только что коснулось что-то сладкое. Ресницы — длинные, слишком тёмные для дневного света. Волосы слегка завиты, небрежно, но так, чтобы эта небрежность выглядела тщательно отрепетированной. Будто не было месяца боли, бессонницы, синяков и чужих рук, которые собирали её по частям. — Насадить червяка? — спросила она, сматывая оставшуюся леску. — Не подумала. — Да. Без него много не выудишь. Сатору отложил удочку и взял коробочку с наживкой, лежавшую рядом с ящиком для снастей. Его движения были спокойными, уверенными — как у человека, который привык делать всё правильно с первого раза, и так же привык, что остальные будут учиться у него. Он вытащил длинного, толстого, грязного червяка. Тот извивался в воздухе, как маленькая живая претензия к миру. Сатору разорвал его пополам без малейшего колебания — сухо, механично, будто ломал спичку. Один кусок он бросил обратно. Второй протянул Сакуре. Вторая половина всё ещё шевелилась. — Вот так. Сакура смотрела на червяка спокойно. Она действительно видела в жизни вещи куда хуже — кровь, швы, рваные раны, пустые глаза пациентов. Её этим не напугать. Но сейчас она не могла позволить себе быть сильной. Сейчас она должна была быть удобной. Нуждающейся. Она чуть сморщила нос, едва заметно — ровно настолько, чтобы это выглядело естественно. И подняла на него глаза. — Ты не нацепишь его для меня? Сатору не улыбнулся. Не удивился. Не спросил «почему». Он просто принял просьбу так же, как принимает приказы человек, которому приятно их исполнять, если они исходят от правильного голоса. Молча взял червяка и надел на крючок так, чтобы свисало всего немного. Аккуратно, почти заботливо — но в этом не было нежности. Скорее точность хирурга. Закончив, он протянул удочку Сакуре. — Теперь можешь забрасывать. Сакура взяла её обеими руками и посмотрела на озеро. Вода была тёмной и ровной, как будто это не озеро, а зеркало, которое слишком многое помнит. Она сделала движение запястьем — осторожно, как будто боялась сорвать себе швы одним резким рывком. Леска не полетела. Червяк просто начал вращаться по кругу, описывая жалкую, унизительную петлю в воздухе. Сакура замерла, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Она попробовала ещё раз — на этот раз чуть резче. Ничего. Леска снова не поддалась. И это было хуже, чем неудача. Это было ощущение, что даже удочка не слушается её. Сакура медленно выдохнула, не поднимая глаз на Сатору — потому что знала: если посмотрит, увидит не насмешку. Она увидит его удовольствие. Тихое, холодное, почти невидимое. Потому что он любит моменты, когда она не справляется сама. И любит ещё больше моменты, когда она вынуждена попросить. — Ты смеёшься надо мной? — Ни в коем случае, — голос Сатору был ровным, почти ленивым. — Но могу заметить: рыбак из тебя… никакой. Сакура прищурилась и поджала губы, будто собиралась укусить словами. — Потому что меня никто не учил. Сатору помолчал несколько секунд, как человек, который не любит признавать очевидное вслух. — Значит, тебе нужна помощь? — Не отказалась бы. Он сделал пару шагов и встал позади неё. Слишком близко. Так, что воздух между ними исчез. Сатору обхватил её уверенно, без суеты: одну руку положил поверх её пальцев на удочке, вторую — на ножку катушки, большим пальцем нашёл рычаг фрикциона. Его ладони были тёплыми, но от самого присутствия исходил холод — тот самый, от которого внутри всё собиралось в комок. — Нужно быстро взмахнуть, бросить вперёд… и освободить тормоз, — произнёс он, будто объяснял не рыбалку, а правило выживания. Сакура, почти ненамеренно, прижалась к нему сильнее. Её тело сделало это раньше головы. И Сатору это почувствовал. Ему понравилось. — И ещё главное, — добавил он тише, почти у самого её уха, — крепко держать удочку. Иначе улетит в озеро. Сатору слегка согнул её руку, направляя, как направляют ребёнка — терпеливо и властно. Потом сделал резкое движение запястьем вперёд и отпустил фрикцион. Крючок просвистел над водой и ушёл далеко, почти красиво, почти правильно. Сакура замерла на секунду, словно не поверила. А потом рассмеялась — коротко, неожиданно живо. — У меня получилось! Порыбачив до первой боли в бедре, Сакура всё-таки смогла поймать одну рыбу. Маленькую — но она считала это своей личной победой. Конечно, вытащила она её не без помощи Сатору, но всё равно осталась довольна. Сняв ковбойские сапоги, она вошла в прохладную воду озера, держа свою долгожданную добычу в руках, и медленно опустила рыбку обратно. Та махнула хвостом, будто осознала, что ей подарили второй шанс, — и исчезла в глубине. И Сакуре показалось, что вместе с ней уплыло всё лишнее. Коллекторы. Долги. Измена. Унижения. Та вязкая, липкая боль, которая месяцами держалась под кожей, будто грязь, которую невозможно смыть. На несколько секунд в груди стало пусто — не от отчаяния, а от облегчения. Чисто. Тихо. Почти спокойно. Она резко повернула голову. Сатору стоял неподалёку, как и прежде — не вмешиваясь, не приближаясь, но и не отпуская. По его позе было ясно: он не отдыхал. Он караулил. Он был готов в любую секунду рвануться вперёд, если Сакуре вдруг взбредёт в голову сделать шаг глубже, чем позволено. Не из заботы. Из контроля. — У тебя есть надувной круг? — спросила она. Сатору посмотрел на неё так, будто она попросила ключи от клетки. — Ты серьёзно? Сакура вздохнула, медленно, с усталостью человека, который не хочет спорить, но больше не может жить по чужим правилам. — Сатору… На улице лето. Вода тёплая. Я почти всю весну сидела взаперти. Я хочу… наслаждаться жизнью. Слова прозвучали мягко, но в них была скрытая игла: я всё равно буду жить — хочешь ты этого или нет. Сатору молчал секунду. Внутри него что-то явно щёлкнуло — не согласие, а расчёт. — Если сядешь послушно и подождёшь меня, — наконец сказал он, — я принесу. — Нет. Он даже не сразу понял. — Что значит «нет»? Ты только что попросила. — Я не сейчас хочу купаться. — А когда? Сакура ничего не ответила. Вместо этого она вышла из воды, медленно, осторожно, чтобы не дёрнуло бедро. Взяла сапоги в руки, капли стекали по ногам, холодили кожу. Она подошла вплотную к Сатору — слишком близко, чтобы это было случайностью. И сказала тихо, прямо ему в лицо: — Сегодня ночью. И на мгновение воздух между ними стал плотным, как натянутая струна.