Исчезнувшая девушка.

Сатору сидел один в мягком кожаном кресле частного самолёта, нервно постукивая указательным пальцем по деревянной ручке. Ритм был ровным, почти механическим, как тикающие часы, за которыми он следил с детства, чтобы сохранять контроль. Только теперь — никакого контроля не было. Только пустое небо за иллюминатором, и нарастающий, вязкий, подспудный гнев, который он пытался удержать под кожей. В салоне было тихо. Ни одного стюарда. Пилоты не рисковали заглядывать — не с таким лицом у босса. Он даже сам не заметил, как резко встал с места, сорвал галстук, швырнул телефон в кресло напротив, прежде чем снова опуститься, и застыл. Безмолвный. Ждущий. Словно бомба с отсроченным взрывателем. Он вспоминал звонок Сугуро — короткий, хриплый, с кровью в голосе. Сначала — глухой шум и неразборчивые слова. Потом чёткое: «С ней всё плохо. Я успел, но едва. Мы в клинике». Сугуро должен был отдыхать. Он отдал ему распоряжение не вмешиваться. Снять наблюдение. Дать Сакуре «пространство». Глупо. Он не должен был её отпускать. Не должен был позволять ей уйти. Она не умеет себя защищать. Она уязвима. Слишком мягкая, слишком доверчивая. И слишком упрямая. Он тогда был на встрече с советом директоров, обсуждая финальный этап поглощения корпорации, которую давил и подрывал медленно, методично, как гроссмейстер строит мат за двадцать ходов. Всё шло по плану — даже лучше, чем он рассчитывал. Он даже улыбался. И вдруг — это. Он забыл про сделки. Забыл про бумаги. Забыл про победу. Победа была никчёмной, если она стоила Сакуры. Он не мог думать о ней в прошедшем времени. Не позволял себе. Даже когда Сугуро говорил ему, что Сакура чуть не умерла. Что её избили. Что её лицо — он запнулся — «непохоже на себя». Что она без сознания. Он заменил её яростью. Кто-то посмел тронуть его. Кто-то посмел даже приблизиться. Кто-то решил, что Сакура может быть целью. Нет. Нет. Нет. Он закрыл глаза.В сознании осталась только вспышка: слайд с изображением Сакуры в папке, которую ему когда-то принесли из службы наблюдения. Снимок — она выходит из магазина, держит в руках хлеб, лицо уставшее, но спокойное. Он запомнил эту фотографию до последней пиксели. Теперь этого лица могло больше не быть. Ты не понимаешь, что только со мной ты в безопасности. Только рядом со мной ты — целая. Остальной мир либо разрушит тебя, либо будет использовать. А я… Я единственный, кто действительно держит тебя в руках, как драгоценность. Или как оружие. Когда нужно. Он должен был защитить её. Он! Не полиция. Не её глупая подруга, что провожида с ней терапию. Не жалкий Саске. Он. Сатору. Потому что Сакура — его. Потому что никто, никто не имел права прикасаться к ней. Даже если она его ненавидела. Даже если сбежала. Он глубоко вдохнул. — Никто, — тихо сказал он в пустоту. — Никто не имеет права ломать то, что принадлежит мне. Сатору решил что Сугуро и Нанами получат карт-бланш. Им будет разрешено всё. Абсолютно всё. После долгих мыслей он продолжил постукивать пальцем по подлокотнику — так же медленно, как капает кровь из разорванной артерии.

***

Палата была тёмной, как гроб, только лампочки на мониторах мигающим светом рисовали на стенах жуткие тени. Медленно, мерно, почти насмешливо пищали аппараты — отсчитывали каждый удар её сердца, каждый глоток воздуха, который теперь не принадлежал ей, а поддерживался машиной. Машиной, которую он хотел разорвать на части. Сатору стоял возле кровати, не двигаясь. В руках он сжимал одноразовые перчатки, но не надел их. Он хотел касаться её кожей, ощущать боль, ощущать ужас, ощущать вину, если уж она просочилась в его кости. Сакура лежала, будто её переехал поезд. Половина лица — под бинтами, правая щека опухла до неузнаваемости. Глаз — с трудом удалось спасти, но он теперь выглядел чужим, затенённым. Несколько выбитых зуба, разбитая губа, тело в синяках и кровоподтёках. Пальцы… чёрт, пальцы. Он провёл по ним пальцами, и даже сквозь боль, даже через ткань бинтов, чувствовал, что она вырывала ногти в борьбе. Она боролась. До последнего. Одна. Без него. Он наклонился. Поцеловал её пальцы, осторожно, с благоговением. Словно они были святыми мощами. — Ты билась до последнего, мой котёнок… — прошептал он, голос дрожал от ярости. — Теперь… мой черёд биться за тебя. Он провёл ладонью по открытой части её щеки. Кожа была холодной, но жила. Он знал — пока она жива, он способен удержаться от полного безумия. Только из-за неё. Но это чувство… оно не имело права на существование. Оно ломало всё, что он в себе выстроил. Он ведь никогда не чувствовал. Никогда не позволял себе ни жалости, ни страха. Только власть. Только контроль. Только логика. Но сейчас он дрожал. От гнева. От бессилия. От того, что впервые не знал, кого казнить первым. Где-то в глубине, как подслеповатая крыса, шевелилась мысль: он сам снял с неё охрану. Он сам отпустил поводок. Он дал ей свободу — редкость, которую не позволял даже себе. Он дал ей уйти. А ведь мог не дать. Мог бы закрыть двери. Мог бы сделать то, что инстинкт шептал с самого начала: никогда не отпускать. — Я должен был тебя удержать. Я… — он проглотил комок. Он не признавался себе даже в мыслях. — Я виноват. Я знал, что ты без меня — добыча. Он медленно опустил голову, прикоснулся губами к её лбу. Долго. Почти молитвенно. Как будто хотел вложить в этот поцелуй собственную жизнь. — Живи. Я прикажу миру прогнуться под тебя, только живи. Обещай мне. Ты ведь умеешь держать слово, правда? Он выпрямился. На лице — ни единой эмоции. Только глаза: светлые как день, горели обетованной местью. Теперь он знал, что делать.

***

Уже шёл второй день с момента исчезновения Сакуры. Сначала Хината не обратила на это особого внимания — работа в больнице требовала гибкости, порой смены растягивались, подмены случались в последний момент. Но когда прошло больше трёх часов, а телефон по-прежнему молчал, тревога начала капать в грудную клетку, как ледяная вода. Позвонив в приёмный покой, она старалась звучать спокойно, но голос уже дрожал. Ответ медсестры ударил, как пощёчина: — Харуно? Она закончила смену почти четыре часа назад и ушла. Что-то в Хинате надломилось. Сердце ускорилось, пальцы сжались в кулак. Уже в следующую минуту она, сбив дыхание, звонила Наруто. Говорила быстро, сбивчиво, одно лишь слово «исчезла» он уловил отчётливо. — Я еду туда, — выдохнула Хината и, не дожидаясь ответа, бросилась к машине. Больница находилась в отдалённом районе, и дорога до неё была опасной — пустынная трасса, на которой не редкость превышение скорости. Её могли сбить. Она могла попасть в аварию. Её могли… Хината ловила себя на том, что думает только о самом страшном. Она исследовала дорогу до больницы и обратно, Хината смотрела на каждую обочину, каждый кювет, каждый куст, как на возможную могилу. Ничего. Ни следа. Ни одной зацепки. Когда подъехал Наруто, он увидел её стоящей у капота, словно обессилевшую. Он обнял её, прижал к себе, не задавая лишних вопросов. Только потом, в машине, сказал: — Едем в полицию. Так нельзя. На посту сначала отнеслись вяло — взрослый человек, вероятно, просто задержался. Пропадают — возвращаются. Но Хината не успокоилась. И когда она тихо, почти сдавленно, выговорила: — Её уже похищали. Несколько лет назад. Дело не раскрыто до сих пор, — офицер сменил выражение лица. Он исчез за дверью, вернулся через несколько минут и пригласил их в кабинет. Подробности вслух никто не произнёс, но по глазам было понятно — имена запомнили. Случай был серьёзным. И теперь уже и полиция, и Хината, и Наруто понимали: если это повтор, то всё может быть куда хуже. Когда они вышли из участка, на улице уже сгущались сумерки. В машине было глухо. Только вентиляция тихо шумела, как дышащая в темноте тревога. Наруто завёл двигатель, но не тронулся с места. — Ты звонила Саске? Хината закрыла глаза, словно эта фраза ударила током. — Нет. — Голос был каменный. — И не собираюсь. Он растоптал её, как тряпку. После всего, что она для него сделала… Наруто молчал. Хотел бы защитить друга — но не мог. Он тоже знал: Саске предал её. Хладнокровно, цинично. И это ничем не оправдывалось. Хината опустила лицо в ладони. — Я молю Бога, чтобы это был не он, — прошептала она. Наруто коснулся её руки, переплёл пальцы с её пальцами. — Мы найдём её, Хината. Всё будет хорошо. Слышишь? Я рядом. Хината не ответила. Только кивнула, как будто убедить себя в этом было важнее, чем поверить ему.

***

Ино сидела с заплаканными глазами напротив Саске. В руке — комканная салфетка, лицо блестит от слёз, губы дрожат. Её плечи подрагивали в идеально отрепетированном ритме. Она выглядела как картина женского отчаяния — хрупкая, надломленная, осиротевшая. Но за этим лицом скрывался холодный расчёт. Вчера вечером, когда на пороге появились полицейские, мать и дочь разыграли идеальную трагедию. Рыдающая мать, потерянная дочь, слёзы, крики. Даже офицер, казалось, переминался с ноги на ногу от неловкости, не зная, стоит ли сочувствовать или предложить стакан воды. Как только дверь за ними захлопнулась, Ино вытерла лицо и сказала: — Ну вот и всё. Мы вне подозрений. Сценарий был прост: исчезновение Сакуры. Затем — визит к Саске. А дальше — по ситуации. Теперь она сидела перед ним. Всё такая же ранимая, вся в фальшивом горе, с глазами, полными теней — от туши и лжи. Саске молча смотрел на неё. Вторые сутки без сна. В руке — стакан с виски. Уже третий. А может, пятый. Он не считал. Сакура исчезла, и с её исчезновением что-то треснуло внутри. Официальную информацию он получил позже. Наруто позвонил первым. Тайно, чтобы Хината не узнала. В голосе его звучал страх. Саске не верил ни одной слезе Ино. Он помнил, как ещё пару недель назад та мечтала выцарапать Сакуре глаза. И теперь — плачущая сестра, молящая о помощи? — Думаешь, её опять похитили? — тихо спросила Ино. Он перевёл на неё холодный, затуманенный взгляд. — Очень надеюсь, что нет, — сказал он глухо. — Тогда она пережила такой ужас… — Тебе откуда знать? — голос Саске обострился. — Она тебе вряд ли когда-то что-то рассказывала. Ино стиснула салфетку. У неё был козырь. Один. И она знала, когда разыграть его. Твоя Сакура мертва. Теперь я буду вместо неё. — Я читала её дневник, — резко бросила она. В глазах Саске что-то дернулось. Не боль — интерес. Ино уловила это, как опытная актриса ловит взгляд зрителя. Он не верил ей, но хотел верить. Сакура никогда не рассказывала ему о похищении. Она избегала этой темы, уходила, замыкалась. Его бесило это. Её молчание было ножом по его эго. Она пересела на диван рядом, её колено почти касалось его бедра. — Я не лгу, — прошептала Ино. Это была правда. Она читала дневники. Особенно во время Сакуриной терапии. Там не было подробностей, но между строк — вся боль, весь страх, отголоски боли, которых Саске никогда не слышал вслух. Саске сделал глоток, медленно. Пальцы дрожали. — Что ты хочешь за это? — спросил он с тихой яростью. — Чтобы рассказать? Ино медленно провела пальцами по пуговицам его рубашки. — Может, давай… помиримся? Он смотрел на неё, будто сквозь стекло. Он всё понимал. Ино играла. Хотела приблизиться, встать на место Сакуры. Использовать его, как инструмент — или как якорь. Но он сам не был лучше. Внутри него бушевала злость. Не на неё. Не на себя. На мир. На Сакуру. На то, что она ушла — не от него, а вне его контроля. Он не был благородным. Не искал искупления. Просто был зверем, которому нужно было выпустить ярость. Он резко отставил стакан. Схватил Ино за шею, притянул и впился в её губы, как будто хотел подавить в себе что-то — страх, гнев, бессилие. Поцелуй был грубым. Механическим. Без чувств, без желания. Только агрессия и пустота. Ино не сопротивлялась. Она хотела этого. Она и шла ради этого. Каждый из них использовал другого. Он — чтобы забыться. Она — чтобы победить. Сцена пахла не страстью, а тленом.

***

Сакура открыла один глаз. Второй будто запаян, тяжелый, воспалённый, не реагирует на команду мозга. Левое веко не поддаётся — вместо него она ощущает только тянущее жжение и зуд под повязкой. В глазах мутно. Мир дрожит, как вода в запотевшем стакане. Фокус не наводится — всё сливается в пятна, цвета, размазанную тень. Она попыталась вдохнуть — и в горле что-то хрустнуло. Паника. Рот не закрывается. Воздух — через трубку. Сухость. Жжение. Боль. Тело — чужое. Тяжёлое, как мешок с песком. Пальцы не слушаются. Ноги — как будто их нет вовсе. Каждое движение — как удар током. Лопатки горят. Плечи натянуты. Грудная клетка сдавлена, дыхание рваное, хриплое. Она слышит себя, но будто издалека — неестественный, влажный шум. Машина. Аппарат. Но сквозь всё это — одну мысль слышно отчётливо. Она жива. И тут же — отчаяние. Она видела сон. Прекрасный, как сказка. В нём она была счастлива. Мать, любящая и мягкая, гладила её волосы. У Сакуры был дом, в котором пахло хлебом. Муж — заботливый, с добрыми глазами. Дети смеялись на кухне. Потом — внуки. Жизнь была длинной, полной, спокойной. Во сне она умерла во сне — в старости, с улыбкой. А потом — проснулась. Здесь. В теле, которое болит. В реальности, которая жжёт. Она попыталась зажмуриться, вернуться туда. Обратно, в ту жизнь. Но боль не отпустила. Веки не сомкнулись. Перед ней мелькнула тень. Что-то заскрипело. В глаз ударил свет — яркий, безжалостный. — Она пришла в себя! — воскликнул кто-то слишком громко. Этот голос расколол её череп изнутри. Сакура хотела закричать, но не смогла. Глотка пересохла. Трубка мешала. Всё внутри заклинило. Руки вздёрнулись едва заметно — рефлекс, как у утопающего. А потом — темнота. Сырая. Тягучая. Знакомая до отвращения. И снова вниз. Во мрак. Где тепло — ложь, а свет — боль.