Стремление

— Ты первый идол? Лайк осматривает Розу с головы до ног, оценивая её и делая какие-то выводы у себя в голове. Однако, судя по её скептичному выражению лица, в восторге она явно не была. Когда Лайк думала о первом идоле ранее, она представляла её по-другому. Наверное, привлекательность заключалась в таинственности, которой теперь не было, да и нынешние возможности Розы являлись пылью в сравнении с прошлым масштабом. Лайк точно не знала, что Роза была способна делать раньше, но все же копирование свойств объектов в сравнении словно более похоже на сценку пятиклассников, нежели на балет в Большом театре. — Да. Этот надменный взгляд наполняет Розу ненавистью. Кажется, чтобы её выразить, не хватит слов ни в одном языке. Видеть на лице идола популярности выражение превосходства вызывает у неё желание сию секунду разложить её код на нули и единицы, а затем безвозвратно удалить, но, к её сожалению, такими полномочиями она больше не обладает. Они находились на какой-то улице, онлайн всегда проседал в ночное время, потому аватаров поблизости не было; беззвездное однотонное небо простиралось над цифровым пространством, оно казалось бесконечным и не особо проработанным. Роза помнила его почти таким же. Лайк находила небо скучным даже на закате, хотя на самом деле у неё не было особо времени на созерцание. Всегда в спешке, в отличие от Розы. — Поразительно, — Лайк поправляет косу, её тон немного пренебрежительный. — Учитывая твои действия на конкурсе, неудивительно, что тебя бросили в архив. Хотя, не думаю, что их даже кто-то помнит... это было очень скучно. Но несмотря на собственные слова, Лайк была в замешательстве. Вот так просто наткнуться на первого идола. И потом, каждый раз, как она думала об этом идоле, её охватывала странная тревога за свое собственное будущее. Последствия архивации были перед ней — голос Розы глючил, на волосах была россыпь битых пикселей фиолетового цвета, что переливались. Её код был повреждён, очевидно, она страдала от этого, пусть и не упоминала этого напрямую. Общение с Аннет все же немного повлияло на Лайк, у неё начало зарождаться подобие эмпатии к другим. Однако этому препятствовало её огромное самомнение, которое после победы в собственном конкурсе разрослось до колоссальных размеров. Потому идол популярности будто смотрела на Розу с пьедестала, а не с равной позиции. Роза не отвечает. Её охватывает бессильная злоба. Её план провалился, и Лайк очевидно потешается над ней. Но что она может сделать? Она не хочет оправдываться, но подобных выводов о себе она простить не может. Она вообще ничего не может простить. Каждая строка кода в её сущности пропитана ненавистью ко всему. Ненавистью к объектам, таким разным и ярким; ненавистью к аватарам, таким шумным и раздражающим! — и ненавистью к Лайк. Больше всего к ней. Она, она, она... все десять лет её образ был перед её глазами — это единственный идол, кого Роза видела в первый и последний раз перед своим заточением. Когда она была архивирована, её наполнил ужас. Маленькое, тёмное пространство из которого она не могла выбраться; в руках её только листовка с Лайк, что и была единственным источником света. Тошнотворно розового цвета. Сначала Роза смотрела на неё с болью, не понимая, чем она лучше. Затем она смяла её. Затем распрямила — это все, что позволялось в архивном состоянии. Её наполняла злоба; уверенное выражение лица Лайк она знала лучше, чем свои прошлые способности. Если бы количество взглядов на её лицо выдали случайному аватару в валютном эквиваленте, он смог бы выкупить весь Технолайк вместе с резиденцией идолов. — Ты смеешь издеваться? Роза смотрит на нее. Она знает черты её лица наизусть, она могла бы нарисовать идола популярности по памяти лучше самого заядлого фаната. Все знакомое... Друг от друга их разделяет пара метров. При желании Роза легко могла бы напасть на неё даже без использования курсора. — Ты меняла свойства объектов на конкурсе. Капитан обязательно узнает об этом. И тогда... Секунда – и Роза хватает её за плечи, пальцы в белых перчатках впиваются в её кожу так, что некоторые пиксели на ней начинают подрагивать и мерцать. От неожиданности Лайк едва не упала, но вторая крепко держала её на месте. — Если ты хоть слово скажешь о моем присутствии, о моем существовании другим пользователям или идолам, я тебя разорву на части, — шепчет Роза, её взгляд горит красным: сканирует пространство, чтобы их никто не услышал. — Если думаешь, что какой-то протокол меня остановит, или если ты думаешь, что я не найду способа это сделать, ты глубоко ошибаешься. Оставь меня. — Чтобы ты нашла способ откатить все до серой бетаверсии и уничтожить все обновления? Да ни в жизни! — Лайк попыталась оттолкнуть Розу, ее голос был полон возмущения. — И прекрати меня трогать! Ещё заразишь мой код своими отвратительными пикселями! —...отвратительными? — Голос Розы стал ещё тише, и она отстранилась. Во взгляде читалась прежняя ненависть, но кажется, здесь была... боль? Лайк не могла точно определить. Но между ними будто бы что-то треснуло, та самая грань, что переходить бы не стоило. В Корзине все продолжилось, поведение Розы не менялось: все стены были завешаны изображениями Лайк, которые она иногда царапала курсором, иногда удаляла, иногда копировала, когда заканчивались предыдущие. Эти действия были как мантра. Роза думала о ней десять лет в архиве, Роза могла бы думать о ней ещё десять лет вне архива. Когда метавселенная изменилась, у Розы пропало самое важное — цель. Её цель существования. Раньше она должна была править Технолайком, создавать и редактировать виртуальное пространство, это был её мир. Пусть серый, пусть непроработанный, но её. Она выявляла ошибки, могла, конечно же, создать их сама, но это в любом случае было полезно для тестов. Для беты это простительно — иметь несовершенства. Была ли Роза несовершенством? Но... единственное, что препятствовало отчаянию — ненависть. Лайк убила её, своим существованием лишив цели, и она же воскресила её, подарив новую — уничтожить идола популярности любой ценой. За десять лет архивации боль превратилась в яростную одержимость, колючей проволокой обвивающую все сущность Розы. Каждый пиксель первого идола стремился к новой цели, и никакое другое желание не могло бы погасить её пыл. До этого момента.