Там, где заживают шрамы

Тити проснулся первым. Свет пробивался сквозь тонкие шторы, рисуя на полу бледные золотистые полосы. Тити моргнул пару раз, пытаясь понять, где находится, — а потом вспомнил всё. Вчерашний день. Коридорчик. Рассказ Пора. Слёзы. Как они ехали сюда, как ужинали, как Пор лёг в его кровать. Тити повернул голову в сторону спальни. Дверь была приоткрыта — он специально оставил её так на ночь, на случай, если Пору что-то понадобится. Из-за двери не доносилось ни звука. Пор, наверное, всё ещё спал. Тити сел на диване, провёл рукой по лицу и задумался. Нужно было решить одну важную проблему: как разбудить Пора. Нельзя просто войти. Нельзя громко звать. Нельзя резко прикасаться — после вчерашнего Тити знал, что прикосновения могут быть опасны. Он лежал и перебирал варианты, но ни один не казался правильным. Позвонить ему по телефону? Глупо, они в одной квартире. Постучать в дверь и позвать? А если Пор не услышит? А если услышит, но испугается голоса из-за двери? Тити вздохнул. Встал, прошёл на кухню, поставил чайник. Решил сначала приготовить завтрак — может быть, запах еды разбудит Пора сам. Он жарил яичницу, резал овощи, разогревал рис и всё время прислушивался к тишине в спальне. Ни звука. Когда завтрак был готов, Тити выключил плиту, вытер руки и медленно подошёл к двери спальни. Осторожно заглянул внутрь. Пор спал на краю кровати, свернувшись калачиком. Одеяло съехало на пол, подушка наполовину вывалилась из наволочки. Его лицо было расслабленным — впервые за долгое время без следов боли или страха. Во сне он выглядел младше. Беззащитнее. Тити постоял на пороге минуту, просто глядя на него. Потом тихо вошёл в комнату, стараясь не шуметь. Он сел на край кровати — очень осторожно, так, чтобы его вес не продавил матрас слишком сильно. — Пор, — позвал он шёпотом. Пор не пошевелился. — Пор, — чуть громче. Пор всхлипнул во сне, поджал колени выше, но не проснулся. Тити замялся. Он не хотел прикасаться — он помнил, как вчера Пор реагировал на его руку в коридорчике. Но если не прикоснуться, он может не проснуться. А оставить его спать дальше — значит сделать так, что после обеда они поедут в университет голодные и невыспавшиеся. Тити глубоко вдохнул и осторожно, почти невесомо, положил руку на плечо Пора. — Пор, — позвал он. — Просыпайся. Он слегка потряс его — едва заметно, просто чтобы добавить тактильный сигнал к голосу. Пор зашевелился. Из его горла вырвался сонный, протяжный звук — не то стон, не то мычание, смесь недовольства и пробуждения. Он потёрся щекой о подушку, приоткрыл глаза — мутные, ничего не понимающие — и вдруг осознал, что на его плече лежит чья-то рука. В ту же секунду Тити увидел, как зрачки Пора расширились. Тело напряглось, и Пор — резко, одним движением — нырнул под одеяло, скрываясь с головой, как испуганный зверёк, который зарывается в нору. Тити сразу же убрал руку. Отодвинулся от кровати, давая пространство. — Всё хорошо, Пор, — сказал он мягко, глядя на дрожащий холмик под одеялом. — Это я. Тити. Завтрак готов. Я просто пришёл разбудить тебя. Под одеялом было тихо. — Я уже ухожу, — добавил Тити, поднимаясь с кровати. — Еда на столе. Она горячая, лучше есть пока не остыло. Он направился к выходу, обернулся на секунду — одеяло не шевелилось — и вышел из спальни, прикрыв за собой дверь. Тити сел на диван, уставился в стену и выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле. «Он испугался, — думал Тити. — Даже меня. Даже после всего, что было вчера». Он чувствовал себя виноватым, хотя понимал, что другой возможности разбудить Пора не было. В спальне было тихо несколько минут. А потом одеяло медленно сползло вниз, и Пор высунул голову наружу. Он лежал и смотрел в потолок, приходя в себя. Сердце всё ещё колотилось — от испуга, от неожиданности. Но когда он осознал, что это был Тити, что рука была лёгкой, а голос — мягким, что Тити сразу же убрал руку, как только заметил его реакцию, страх начал отступать. «Он просто хотел разбудить меня, — подумал Пор. — Он не делал ничего плохого. Он даже не настаивал. Просто ушёл и сказал про завтрак». Пор перевернулся на спину, прижал ладонь к груди. Сердце там, глубоко, вдруг сделало странное движение — ёкнуло, будто пропустило удар. Не от страха. От чего-то другого. От тёплого, разливающегося внутри чувства, которое Пор не умел называть. «Он заботится обо мне, — понял Пор. — По-настоящему. Не потому, что ему что-то нужно. Просто потому, что я — это я». Он полежал ещё немного, а потом сел, потянулся и встал с кровати. Прошёл на кухню, налил себе чай и сел напротив Тити, который уже доедал свою яичницу. — Доброе утро, — сказал Тити, глядя на него с лёгкой тревогой. — Доброе, — ответил Пор и взял вилку. Завтрак прошёл в тишине, но не в той тяжёлой, враждебной тишине, которая была между ними всю прошлую неделю. В нормальной. В такой, где можно просто молчать и чувствовать себя спокойно. Тити смотрел, как Пор ест — медленно, но с аппетитом, — и на душе у него становилось легче. Когда тарелки опустели, Тити убрал их в мойку, вытер руки и сел на диван, похлопав по месту рядом с собой. — Пор, — позвал он. — Садись. Нам нужно поговорить. Пор замер с чашкой чая в руках. В его глазах мелькнула тревога — маленькая, но заметная, — и плечи снова напряглись. «О чём? — читалось в его взгляде. — Что случилось? Я что-то сделал не так?» Тити заметил это напряжение, но ничего не сказал. Не стал говорить «не бойся» или «расслабься» — он знал, что такие слова обычно действуют наоборот. Он просто ждал. Пор медленно поставил чашку на стол, подошёл к дивану и сел — на достаточном расстоянии от Тити, но не на краю, как раньше. Ближе. Не намного, но достаточно, чтобы Тити заметил. Тити глубоко вдохнул и выдохнул. Собрался с мыслями. — Пор, — позвал он. Пор поднял на него глаза. Они были немного обеспокоенными — настороженными, как у зверька, который не уверен, что ему не грозит опасность. — Я хочу вернуться к тому, о чём мы говорили вчера, — сказал Тити. — К тому, что ты мне рассказал. Пор опустил взгляд. Его пальцы вцепились в край кофты. — Я не для того, чтобы делать тебе больно, — быстро добавил Тити. — И не для того, чтобы ты чувствовал себя неловко. Но есть вещи, которые я должен понять. Если ты готов, конечно. Если нет — мы поговорим в другой раз. Пор молчал несколько секунд. Потом кивнул. — Давай, — тихо сказал он. — Спрашивай. Тити подумал, с чего начать. Вопросов было много — они кружились в голове, и ни один не казался правильным. — Твой отец… — начал он осторожно. — Он до сих пор… я имею в виду, он ещё… — Нет, — Пор покачал головой. — Я уехал. В пятнадцать. Попросил маму отправить меня к бабушке. Сказал, что хочу сменить школу, что там лучше готовят к поступлению. Она поверила. — А он? — Тити решился задать следующий вопрос. — Он не пытался… не искал тебя? — Нет, — голос Пора был ровным, почти безжизненным. — Ему было всё равно. Он был рад, что меня нет. Наверное. Помолчали. — Ты говорил, что он делал это… — Тити запнулся, подбирая слова. — Что он делал это не один раз. С какого возраста? — С семи, — тихо сказал Пор. — Кажется. Первый раз я не помню — наверное, вытеснил из памяти. Но самые яркие воспоминания — с одиннадцати. Когда мамы не было дома. После одиннадцати он перестал даже ждать, когда она уйдёт. Просто закрывал дверь в спальню и делал, что хотел. Тити слушал, и каждый новый факт ложился на сердце тяжёлым камнем. Семь лет. Ребёнок. Собственный отец. — Твоя мама… — Тити снова замолчал, боясь переступить черту. — Она не знала? — Не знала, — Пор качнул головой. — Я не рассказывал. А если она и замечала что-то — синяки, например, — я говорил, что упал. Или что подрался в школе. Она верила. — А бабушка? — Тоже нет. Им нельзя знать. Это убьёт их. Тити сжал кулаки, чтобы не заплакать. Он чувствовал злость — огромную, всепоглощающую злость на человека, которого никогда не видел. Злость, смешанную с беспомощностью, потому что ничего нельзя было исправить. Прошлое не изменить. — Пор, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А врачи? Ты… тебя осматривали? Пор дёрнул плечом. — Нет. Я не хотел. Один раз, в школе, медсестра заметила синяки на шее. Вызвала меня в кабинет, спросила, что случилось. Я сказал, что ударился. Она не поверила, наверное, но настаивать не стала. — А сейчас? — Тити посмотрел на него. — Ты думал… может быть, стоит с кем-то поговорить? Не со мной, я имею в виду, с психологом? Специалистом? Пор опустил голову. Молчал долго. Потом сказал: — Боюсь. — Боишься чего? — Всего, — тихо ответил Пор. — Боюсь, что он мне не поверит. Или поверит, но начнёт задавать вопросы. Или заставит меня что-то вспомнить, что я хочу забыть. Или… — он запнулся, голос дрогнул. — Или я расскажу, и он посмотрит на меня так, будто я… будто это я виноват. — Ты не виноват, — твёрдо сказал Тити. — Ты слышишь меня, Пор? Ты не виноват. Ни в чём. Никогда. Ты был ребёнком. Он был взрослым. Ответственность всегда на взрослом, всегда. Пор поднял голову, посмотрел на Тити долгим, пристальным взглядом. — Я хочу поверить, — прошептал он. — Правда хочу. Но не могу. — Тогда я буду говорить тебе это каждый день, — сказал Тити. — Каждый день, пока ты не поверишь. Пор смотрел на него, и в его глазах что-то дрогнуло. — Почему? — спросил он. — Почему ты это делаешь? Я… я не заслуживаю. — Не говори так, — прервал его Тити. — Никогда так не говори. Ты заслуживаешь. И любви, и заботы, и всего самого лучшего. И я буду рядом, чтобы ты это понял. Он протянул руку — медленно, чтобы Пор видел каждое движение — и положил ладонь поверх Поровой руки, лежащей на колене. Пор вздрогнул, но не убрал. — Ты не один, — сказал Тити. — Никогда больше не будешь один. Я обещаю. Пор смотрел на его руку, на их переплетённые пальцы, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. То самое, что ёкнуло в сердце утром. А может быть, оно ёкнуло гораздо раньше — просто он не замечал. — Спасибо, Ти, — тихо сказал Пор. — Спасибо, что ты есть. Тити улыбнулся — мягко, бережно, как улыбаются чему-то хрупкому и бесконечно ценному. — И тебе спасибо, — ответил он. Они сидели так — держась за руки и просто дыша в унисон — и время остановилось. А за окном поднималось солнце, освещая новый день. День, в котором всё ещё было больно. Но уже не так одиноко.