Зеркало тёмной души

      Утро в Малфой-мэноре никогда не врывалось в комнаты наглым солнечным потоком; оно просачивалось сквозь тяжелые бархатные портьеры серым, призрачным туманом, размывающим границы между сном и явью.       ​Гермиона вынырнула из глубокого, бездонного забытья от ощущения слишком плотного и живого тепла, чтобы быть иллюзией. Она моргнула, прогоняя остатки дремоты, и первым, что выхватил её взгляд в полумраке спальни, было лицо человека, который перекроил её мир по своему подобию.       ​Северус спал.       ​Это зрелище обладало странной, гипнотической силой. В бодрствовании он был существом из острых углов, язвительных фраз и развевающихся мантий — вечным вихрем тьмы и контроля. Сейчас же, обезоруженный сном, он казался высеченным из мрамора падшим ангелом, которого усталость наконец пригвоздила к земле. ​      Гермиона затаила дыхание, боясь неосторожным вздохом разрушить эту хрупкую статику. Она лежала, не шевелясь, ощущая кожей прикосновение прохладного шелка простыней и жар его обнаженного тела, покоящегося рядом. Одеяло сползло ему на поясницу, обнажая рельеф плеч, бледную кожу, исполосованную шрамами — картой его бесконечных войн, видимых и незримых. ​      Она изучала его лицо с жадностью исследователя, которому позволили прикоснуться к запретному артефакту. Глубокая морщина меж бровей, даже во сне хранящая след вечной сосредоточенности, разгладилась, делая его моложе, уязвимее. Тонкие губы, способные источать яд и дарить мучительное наслаждение, были сомкнуты, но лишены той жесткой, презрительной складки, которую она знала наизусть. Черные пряди волос разметались по белой наволочке чернильными росчерками, контрастируя с мертвенной бледностью его кожи.       ​В груди Гермионы шевельнулось чувство, которому она боялась дать имя. Это было что-то более темное, замешанное на боли, зависимости и признании его силы. ​      Её рука, повинуясь импульсу, который был сильнее разума, скользнула по подушке. Кончики пальцев зависли в миллиметре от его лица, ловя тепло его дыхания. Затем, осмелев, она едва ощутимо, невесомо, как крыло бабочки, коснулась его скулы. Кожа была теплой, шершавой от пробивающейся щетины. Он не шелохнулся, лишь дыхание его стало чуть глубже, и Гермиона поспешно отдернула руку, испугавшись, что разбудит зверя раньше времени. ​      Ей нужно было мгновение, чтобы осознать себя в этом новом утре.       ​Она медленно повернула голову. Взгляд скользнул по темному дереву прикроватного столика и замер, прикованный к предмету, который вчера изменил всё.       ​Её палочка. ​      Она лежала там, словно уснувшая змея. В тусклом свете утра она не казалась просто куском дерева. Она пульсировала, излучая едва уловимую вибрацию, которую могла почувствовать только хозяйка.       ​Гермиона приподнялась на локте, одеяло соскользнуло с её груди, но холод комнаты больше не пугал её. Она протянула руку. Пальцы сомкнулись на рукояти, и знакомое тепло мгновенно пронзило тело от кончиков пальцев до самого сердца. ​      Это было ощущение вернувшейся целостности. Словно фантомная конечность, которая болела месяцами, вдруг обрела плоть и кровь. Магия, долгое время подавляемая, загнанная вглубь страхом и амулетами, отозвалась радостным, гудящим потоком. Она текла по венам, покалывала кожу, пела в крови древнюю песню силы. ​      Гермиона поднесла палочку к лицу, рассматривая каждый изгиб, каждую царапину на полированном дереве. Раньше этот инструмент служил для защиты друзей, для учебы, для созидания. Теперь, лежа в этой постели, рядом с этим мужчиной, палочка казалась ей чем-то иным. Она стала тяжелее. Опаснее.       ​Она сжала рукоять крепче, чувствуя, как внутри неё самой что-то окончательно трансформируется. Она больше не была жертвой, ожидающей спасения. Сжимая палочку, она принимала не только свою магию, но и те правила игры, которые принял Северус. Она чувствовала себя хищником, которому вернули клыки, но посадили на золотую цепь — и, к своему ужасу и восторгу, она осознавала, что эта цепь ей нравится. ​      Свобода ощущалась в кончиках пальцев, готовых выпустить искры, но эта свобода теперь имела вкус его губ и цвет его глаз. Она была вооружена, она была опасна, и он а принадлежала ему. ​      — Она всё ещё помнит тебя? ​      Голос Северуса, низкий и хриплый со сна, прозвучал неожиданно близко, заставив Гермиону вздрогнуть. Она резко обернулась. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и наблюдал за ней. В его черных глазах был сосредоточенный интерес, с каким он обычно рассматривал редкий ингредиент, меняющий свойства на свету. ​      Гермиона не стала прятать палочку. Напротив, её пальцы лишь крепче сомкнулись на рукояти, словно ища поддержки у дерева.       ​— Мне кажется... она никогда не забывала, — тихо ответила она. — Это... словно найти потерянную часть себя. Спасибо, Северус. ​      Снейп медленно сел, одеяло сползло до пояса, открывая его бледную грудь. Он протянул руку, но не к ней, а к палочке. Его длинные пальцы накрыли её руку, всё ещё сжимающую виноградную лозу.       ​— Не благодари меня за то, что принадлежит тебе по праву силы.       ​Гермиона подняла на него глаза, в которых вспыхнула робкая, но жадная надежда.       ​— Я могу практиковаться? — спросила она, словно боясь поверить. — Заклинания? Чары? ​      — В пределах Мэнора, — его тон стал жестче, очерчивая границы дозволенного. — Библиотека в твоем распоряжении. Там есть экранированные залы для дуэльной практики. ​       Он сделал паузу, его палец задумчиво очертил контур её запястья, там, где под кожей билась жилка.       ​— Драко проводит там немало времени, пытаясь восстановить свои... навыки. Думаю, ему не помешает спарринг-партнер, который сможет сбить с него спесь. Или, наоборот, научить чему-то полезному.       ​Гермиона замерла. Мысль о том, чтобы встать в дуэльную стойку против Малфоя, вызвала в ней волну горячего азарта. ​      — Ты разрешаешь мне дуэли с Драко? — в её голосе прозвучало искреннее изумление. ​       — Я разрешаю тебе тренировки, — поправил он, глядя ей прямо в глаза. — Ты должна быть сильной. Если ты сможешь поставить Драко на место или, что еще лучше, заставишь его уважать твою магию — это будет полезным уроком для вас обоих. ​      Он отпустил её руку и откинулся на подушки, наблюдая за эффектом своих слов.       ​— Но помни, Гермиона. Эта палочка подчиняется тебе. А ты подчиняешься мне. Любая попытка использовать её против меня или против моих интересов... ​       — Я знаю, — быстро перебила она, прижимая палочку к груди. — Я не предам тебя, Северус. Я доказала это вчера. ​      Снейп медленно кивнул, и в глубине его глаз мелькнуло удовлетворение. ​      — Доказала, — эхом отозвался он. — А теперь иди. Приведи себя в порядок. У тебя много работы. И... постарайся не разнести библиотеку в первый же час. Люциус будет расстроен. ​      Это было почти шуткой — мрачной, в его стиле, но шуткой. Гермиона почувствовала, как губы сами растягиваются в улыбке. Она выбралась из постели, сжимая палочку как величайшее сокровище, и, уже стоя у двери в ванную, оглянулась. ​      Северус смотрел ей вслед. В его взгляде читалось собственническое спокойствие дракона, который позволил своему сокровищу немного блеснуть, зная, что оно никуда не денется из его пещеры.       Спустя полчаса Гермиона отправилась в библиотеку. ​Палочка в рукаве мантии грела кожу, и это ощущение тепла было сильнее любого заклинания согревания.       ​Она нашла Драко в дальнем конце восточного крыла. Здесь, за стеллажами с особо ценными гримуарами, находилась зона, скрытая мощными защитными чарами поглощения звука и магии — идеальное место для дуэлей, чтобы не разрушить вековое наследие предков шальной Бомбардой.       ​Драко был не один. Он сражался с манекеном — зачарованным рыцарем в полных латах, который двигался с пугающей скоростью. Малфой выглядел сосредоточенным, но уставшим. Его рубашка прилипла к спине, волосы выбились из хвоста, а движениям не хватало той ледяной точности, которой он так гордился. ​       — Ступефай! — выкрикнул он, но луч заклинания лишь скользнул по нагруднику рыцаря, не причинив вреда.       ​Рыцарь замахнулся тяжелым мечом. Драко едва успел уйти перекатом, вскидывая палочку для щитовых чар.       ​Гермиона остановилась у границы защитного купола, наблюдая. В этом было что-то странное — видеть своего школьного врага, ныне правой руки Северуса, таким... несовершенным. Таким человечным в своей усталости и злости на самого себя. ​       Она достала свою палочку.       ​— Ты слишком широко замахиваешься, Малфой, — её голос прорезал тишину зала, заставив Драко резко обернуться.       ​Рыцарь, воспользовавшись заминкой противника, снова двинулся в атаку, занося меч для удара. ​      — Конфринго!       ​Заклинание сорвалось с губ Гермионы раньше, чем она успела подумать. Огненный сгусток, яркий и насыщенный силой, пролетел через весь зал и ударил точно в сочленение доспехов манекена. Раздался грохот, металл разорвало, и рыцаря отбросило к стене грудой дымящегося железа. ​      Драко медленно опустил палочку, переводя взгляд с уничтоженного манекена на Гермиону. В его серых глазах сменилась целая гамма эмоций: от испуга до неверия, и, наконец, до холодного, оценивающего интереса. ​      — Грейнджер, — выдохнул он, выпрямляясь и смахивая прядь волос с лица. — Я думал, Лорд держит тебя на коротком поводке. Откуда у тебя... это?       ​Он кивнул на палочку в её руке. Виноградная лоза всё ещё слабо дымилась от выброса магии.       ​Гермиона шагнула внутрь защитного круга. Под её ногами скрипнул паркет. Она чувствовала себя странно уверенно, глядя на него прямо.       ​— Поводок стал длиннее, Драко, — ответила она с едва заметной усмешкой, копирующей манеру Северуса. — Лорд счел, что моя магия застаивается. Он разрешил мне практиковаться. ​      Малфой хмыкнул, но в его взгляде не было привычного презрения. Скорее, осторожное уважение, смешанное с любопытством хищника, встретившего другого хищника. ​      — Вот как? — протянул он, подходя ближе. — Значит, теперь ты не просто постельная грелка, а боевая единица? ​      Слова были грубыми, призванными уколоть, проверить её реакцию. Раньше она бы вспыхнула и обиделась. Но теперь она лишь спокойно пожала плечами.       ​— Называй как хочешь. Но мой Конфринго только что спас твою аристократическую шкуру от удара ржавым мечом. ​      Драко замер, его губы дернулись в кривой ухмылке.       ​— Справедливо, — признал он, склонив голову. — Ты всегда была невыносимой всезнайкой, Грейнджер. Даже без палочки. А с ней... ​      Он взмахнул своей палочкой, очищая пространство от обломков манекена одним небрежным движением Эванеско. ​      — Раз уж Лорд дал добро... — он повернулся к ней, и воздух между ними наэлектризовался. — Мне надоело бить железки. Они предсказуемы. А ты... ты всегда была быстрой. ​      Он встал в классическую дуэльную стойку, которой их учили на дуэльном клубе много лет назад. ​      — Покажи мне, чему ты научилась, пока сидела в золотой клетке. Или ты забыла, с какой стороны держать палочку?       ​Гермиона почувствовала, как кровь закипает от азарта. Это был вызов. Возможность не просто размяться, а доказать — себе, ему, всему этому проклятому миру — что она всё ещё Гермиона Грейнджер.       ​Она встала напротив него, приняв боевую позицию.       ​— Только не плачь потом, Малфой, когда я надеру тебе задницу, — бросила она, и её глаза сверкнули темным огнем. ​      — Экспеллиармус! — выкрикнул Драко без предупреждения.       ​Гермиона отреагировала мгновенно, её тело вспомнило всё быстрее, чем разум.       ​— Протего!       ​Красный луч разбился о прозрачный щит, рассыпавшись искрами. Началось. ​Они кружили по залу, обмениваясь заклинаниями. Воздух гудел от магии. Драко был быстр, техничен, его удары были злыми и точными. Но Гермиона брала импровизацией и той самой яростью, которая копилась в ней месяцами.       ​— Риктусемпра!       — Финита! Ступефай!       — Импедимента!       ​Она ушла перекатом от жалящего заклинания, вскочила на ноги и послала в него серию обезоруживающих чар. Драко отбил их, но ему пришлось отступить на шаг. ​      — Неплохо для грязнокровки, — прошипел он, но в голосе слышался азарт, а не ненависть. ​      — Стараюсь соответствовать высоким стандартам Мэнора, — парировала она, посылая в него Таранталлегру, которую он едва успел блокировать. ​      Впервые за долгое время Гермиона чувствовала себя живой. Она не думала о Снейпе, о пытках, о войне. Был только ритм боя, свист заклинаний и лицо Драко Малфоя напротив, на котором вместо маски безразличия проступала живая, человеческая эмоция — уважение к достойному противнику. ​      Очередной луч пролетел в сантиметре от её уха, опалив прядь волос. Гермиона ответила мощным отталкивающим заклинанием, вложив в него всю свою новообретенную уверенность. Драко не устоял, его щит треснул, и его отбросило на пару метров назад. Он удержался на ногах, но пошатнулся, тяжело дыша.       ​Они оба замерли, опустив палочки, глядя друг на друга через зал. В груди жгло от усталости, но это была приятная, правильная усталость.       ​Драко выпрямился, поправляя растрепанные манжеты. На его губах играла странная дружелюбная улыбка. ​      — Лорд был прав, — произнес он, вытирая пот со лба. — С тобой... интереснее.       ​Гермиона широко улыбнулась в ответ, чувствуя, как адреналин медленно уступает место глубокому удовлетворению.       ​— Завтра в это же время? — спросила она. ​       Драко кивнул, убирая палочку.       ​— Не опаздывай, Грейнджер. Мне нужно отыграться.       Драко коротко кивнул на прощание и покинул библиотеку, оставив после себя запах дорогого одеколона. Гермиона почувствовала, как в ней открылось второе дыхание. Магия, бурлящая в венах, требовала выхода, в том интеллектуальном голоде, который всегда был её сутью. ​      Она вернулась к своему столу, заваленному фолиантами. Теперь эти книги казались ей не просто источниками информации, а арсеналом.       ​Гермиона опустилась в жесткое кресло, с наслаждением чувствуя, как ноют мышцы после боя. Это была приятная боль — доказательство того, что она жива, что она материальна и способна давать отпор. Она пододвинула к себе тяжелый том в переплете из потрескавшейся кожи василиска — «Теневые альянсы и кровные проклятия Британии».       ​Её мысли текли ясно, холодно и стремительно, словно горный ручей, закованный в лед. Она думала о той метаморфозе, что произошла с ней за последние сутки. Ещё вчера она была птицей, бьющейся в стекло. Сегодня она была хищником, изучающим территорию. ​      Северус дал ей не просто палочку. Он дал ей право голоса на единственном языке, который понимал этот новый мир — на языке силы. И она собиралась выучить этот язык в совершенстве.       ​Гермиона перелистнула страницу, и её взгляд зацепился за знакомую фамилию: Гринграсс.       ​Губы тронула хищная полуулыбка. Селина Гринграсс. Та самая, что смотрела на неё с жалостливым презрением, предлагая пирожные, словно подачку. Гермиона вчитывалась в строки, описывающие финансовые махинации рода в конце девятнадцатого века и, что куда интереснее, упоминание о тщательно скрываемом генетическом вырождении, которое они маскировали под «родовую аристократическую бледность».       ​В голове начал выстраиваться сложный, изящный узор будущей интриги. ​      Знание — это власть. Раньше, в школе, она верила в это из чистой любви к истине. Теперь она видела в этом инструмент доминирования. Если она хочет выжить рядом с Северусом, если она хочет быть не просто его тенью, а его равной, ей нужно стать незаменимой. Ей нужно стать опасной не только в дуэльном круге, но и в том змеином клубе, который именовал себя «высшим светом».       ​Она выписывала факты, даты, имена. Забини, Нотт, Паркинсон. У каждого из них были скелеты в шкафу, и библиотека Малфоев, с её архивами темных дел, любезно распахивала перед ней дверцы этих шкафов.       ​Гермиона чувствовала странное, темное удовлетворение. Она больше не была той правильной гриффиндоркой, что бежала к МакГонагалл при любом нарушении правил. Та девочка умерла на холодном полу Мэнора. Женщина, сидевшая сейчас за столом, понимала, что правила пишут победители. И если Северус переписал законы магической Британии, то она перепишет правила светской игры. ​      Она бросила взгляд на свою палочку, лежащую рядом с чернильницей. ​       Он хотел видеть, на что она способна? Он хотел проверить, как глубоко пророс в ней его порядок? О, она покажет ему. Она станет идеальным отражением его власти — красивым, умным и смертоносным. Она заставит этих надменных ведьм не просто уважать её, а бояться того дня, когда она решит прошептать их секреты на ухо Лорду.       ​Солнце за окнами окончательно скрылось, уступая место сумеркам, но Гермиона не замечала времени. Она была поглощена учебой, впитывая тьму этих страниц, делая её своей собственной, превращая своё унижение в броню, которую уже никто не сможет пробить.

***

      Кабинет Северуса, освещенный лишь мерцанием свечей в серебряных канделябрах, казался эпицентром тьмы. Воздух здесь был пропитан запахом чернил, старого пергамента и того специфического холода, который исходил от самого хозяина кабинета. ​      Снейп стоял у камина, повернувшись спиной к двери. Его силуэт был неподвижен, руки сцеплены за спиной. Он казался статуей, высеченной из обсидиана, но Люциус Малфой, стоящий в центре комнаты, слишком хорошо знал, что эта статуя способна ожить в долю секунды и нанести смертельный удар.       ​— Бодбин приступил к обязанностям сегодня утром, — осведомил Люциус. — Он уже затребовал отчеты за последние пять лет и уволил двух секретарей за небрежность в ведении протоколов. Как вы и предсказывали, его педантичность граничит с одержимостью. ​      Снейп не шелохнулся. Лишь легкий кивок обозначил, что он услышал.       ​— Отлично, — его голос был тихим, но в акустике кабинета он прозвучал пугающе отчетливо. — Пусть перетрясет это болото. Мне нужны факты, а не приукрашенные отчеты, к которым привык Фадж и его последователи. ​      Люциус чуть расслабил плечи, решив, что аудиенция подходит к концу.       ​— Есть еще вопросы, мой Лорд? Или я могу удалиться к ужину? ​      Северус медленно повернулся. Пламя камина отразилось в его глазах, превращая их в два бездонных колодца, на дне которых плескалась угроза. ​      — Есть один вопрос, Люциус.       ​Малфой напрягся. Он знал этот тон. Этот вкрадчивый, мягкий тон, который обычно предшествовал Круциатусу. ​      Снейп отошел от камина и подошел к столу, проведя пальцами по полированной поверхности. ​      — Вчерашняя прогулка, — начал он, не глядя на собеседника. — Ты выполнил мои инструкции с безупречной точностью. Оставил её одну, дал ей выбор и вернул её обратно. ​       — Я лишь следовал вашему приказу, — ответил Люциус, слегка склонив голову. — Вы хотели проверить её лояльность.       ​— Её лояльность, — повторил Снейп, пробуя слово на вкус, словно дорогое вино. — Да. Это было очевидно. Но скажи мне, Люциус... о чем ты думал в те пять минут, пока ждал?       ​Люциус моргнул. Вопрос был неожиданным. ​      — Я следил за временем, мой Лорд. И слушал.       ​Снейп резко поднял голову, и его взгляд впился в лицо Малфоя, словно легилиментское копье.       ​— Ты надеялся, что она сбежит? ​      Тишина в кабинете стала звенящей. Люциус почувствовал, как по спине пробежал холодок. ​      — Я... не понимаю, о чем вы. ​      — Не смей мне лгать! — голос Снейпа хлестнул, как кнут. Он шагнул вперед, сокращая дистанцию. — Ты умен, Люциус. Слишком умен. Ты видишь, как она влияет на меня. Ты считаешь её слабостью. Уязвимостью, которую враги могут использовать против нас.       ​Снейп остановился в шаге от него. Его лицо было искажено гримасой холодного бешенства. ​      — Признай это. Ты стоял там, сжимая свои чертовы часы, и в глубине души молился, чтобы эта девчонка оказалась достаточно глупой и шагнула за порог. Чтобы мне пришлось убить её. Или отдать дементорам. Чтобы проблема решилась сама собой, руками справедливого правосудия.       ​Люциус побледнел. Его маска невозмутимости дала трещину. Снейп читал его, как открытую книгу. Да, вчера, стоя в темноте лавки, он действительно поймал себя на мысли, что побег Грейнджер упростил бы всё. Вернул бы Снейпа в русло чистой логики, лишил бы его этой опасной одержимости. ​      — Я... забочусь о стабильности вашего правления, мой Лорд, — выдавил он, выбирая слова с осторожностью сапера. — И да... я опасался, что её присутствие отвлекает вас. Ослабляет вашу концентрацию. ​      — Ослабляет? — прошипел Снейп, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. ​      Он резко выхватил палочку. Люциус дернулся, но устоял на месте, зная, что защита только усугубит положение. ​      Но Снейп лишь направил кончик палочки ему в грудь, уперев его в дорогую ткань сюртука, прямо туда, где билось сердце.       ​— Вчерашний тест был не только для неё, Люциус. Он был и для тебя.       ​Малфой замер, боясь дышать.       ​— Я хотел увидеть, предашь ли ты меня, — продолжил Северус шепотом, от которого кровь стыла в жилах. — Позволишь ли ты ей случайно ускользнуть, чтобы избавиться от моей слабости. Если бы ты замешкался хоть на секунду... если бы ты не вышел из тени ровно через пять минут... ты бы не стоял сейчас здесь.       ​Снейп надавил палочкой сильнее.       ​— Запомни, Люциус. Она — моя собственность. А я не терплю, когда кто-то пытается распоряжаться моим имуществом. Даже из лучших побуждений. ​      Он резко убрал палочку и отвернулся, возвращаясь к столу, словно разговор был окончен. ​      — Она осталась. И ты остался верен приказу. На этот раз. Но не смей больше решать за меня, что делает меня сильным, а что слабым. Иначе ты узнаешь, что такое настоящая слабость — когда теряешь всё, что тебе дорого.       ​Люциус стоял, чувствуя, как дрожат колени. Он понял предупреждение. На этот раз Снейп пощадил его. ​      — Я понял вас, мой Лорд, — прохрипел он, кланяясь ниже, чем обычно. — Этого больше не повторится. ​      — Иди, — бросил Снейп, не оборачиваясь. — Нарцисса ждет к ужину. И постарайся, чтобы твое лицо не выдавало того, что мы обсуждали. ​      Люциус вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Оказавшись в коридоре, он прислонился спиной к холодной стене и выдохнул, проводя рукой по лицу. Он всегда знал, что Снейп опасен. Но сегодня он понял, что ради этой грязнокровки Северус готов уничтожить даже своих ближайших соратников. И это пугало его больше, чем возвращение Волдеморта.

***

      ​Столовая Малфой-мэнора погрузилась в привычный, ритуальный полумрак. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, напоминал алтарь, а пламя свечей в массивных канделябрах выхватывало из темноты бледные, сосредоточенные лица собравшихся. ​       Здесь царил строгий этикет.       ​Северус сидел во главе стола. Его присутствие ощущалось как гравитационное поле, удерживающее эту странную, сломанную семью вместе. Люциус, сидевший по левую руку, выглядел безупречно, но в уголках его губ залегла едва заметная жесткость — след недавнего разговора в кабинете, который он тщательно скрывал за маской светской невозмутимости.       ​Гермиона сидела по правую руку Северуса, а рядом с ней Драко. Спина её была прямой, подбородок чуть приподнят. Рукав её винного платья скрывал палочку, но тепло древревка, касающегося предплечья, давало ей невидимую опору. ​      Нарцисса Малфой, восседавшая рядом со своим мужем, наблюдала. От её внимательного, холодного взора хозяйки дома не укрылась перемена в гостье. Она заметила, как изменилась осанка гриффиндорки, как исчезла из её глаз привычная затравленность, уступив место опасной уверенности. И, конечно, она заметила ту едва уловимую вибрацию магии, которая теперь исходила от девушки, словно легкий статический разряд. ​      Леди Малфой изящно отложила приборы, промокнула губы салфеткой и нарушила тишину. ​      — Я нахожу атмосферу за столом сегодня... необычной, — произнесла она, переводя взгляд с Северуса на Гермиону.       ​Гермиона медленно подняла взгляд. В голубых глазах Нарциссы читалась настороженность. Хозяйка дома чуяла угрозу.       ​— Вы удивительно проницательны, Нарцисса, — ответила Гермиона. — Лорд Снейп счел возможным вернуть мне мою палочку. ​      Звон вилки, выпавшей из пальцев Драко, прозвучал как выстрел. Он быстро подхватил прибор, бросив на мать быстрый, предупреждающий взгляд, но Нарцисса даже не моргнула. Её лицо закаменело.       ​— Палочку? — переспросила она, и теперь её голос стал тоньше, острее. Она повернулась к Северусу. — Северус, ты уверен, что это... благоразумно? Мы все помним, на чьей стороне сражалась мисс Грейнджер. Дать оружие в руки той, кто еще вчера был врагом... Не слишком ли это рискованно для безопасности этого дома?       ​Люциус напрягся, его пальцы сжали ножку бокала с вином. Он знал, что ответ Снейпа может быть уничтожающим. ​      Но Северус лишь лениво отпил из кубка, глядя на Нарциссу поверх края бокала.       ​— Безопасность этого дома, Нарцисса, гарантирована моим присутствием, — ответил он ледяным тоном. — А что касается рисков... Я предпочитаю окружать себя полезными инструментами, а не беспомощными куклами. Гермиона доказала свою лояльность.       ​— Лояльность, — эхом повторила Нарцисса, и в этом слове сквозило сомнение. — Лояльность под принуждением — вещь хрупкая. ​      — Она больше не под принуждением, — внезапно вмешался Драко. ​      Все взгляды устремились на него. Младший Малфой сидел, откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах серебряное кольцо. ​      — Мы с Грейнджер сегодня провели дуэль в библиотеке, — продолжил он, встретив удивленный взгляд матери.       ​Брови Нарциссы взлетели вверх.       ​— Дуэль? С Гермионой? ​      — И должен признать, — Драко усмехнулся, глядя на Гермиону с тенью уважения, — она едва не подпалила мне мантию. Её навыки... впечатляют.       ​Гермиона почувствовала неожиданную благодарность к своему бывшему врагу.       ​Люциус, поймав момент, решил вступить в игру, помня о предупреждении Снейпа.       ​— Если Северус считает, что она готова, — вступил он в разговор, глядя на жену, — значит, так оно и есть. Нам нужны сильные союзники. И если мисс Грейнджер решила направить свой талант на служение Лорду... кто мы такие, чтобы оспаривать это решение?       ​Нарцисса перевела взгляд на мужа, затем на сына, и, наконец, снова на Гермиону. Она увидела единый фронт. Мужчины приняли это. И теперь ей предстояло либо вступить в безнадежный спор, либо принять новые правила игры.       ​ ​      — Что ж, — Нарцисса чуть склонила голову, и на её губах появилась вежливая, холодная улыбка. — Если такова воля Лорда... Поздравляю, Гермиона. Надеюсь, вы будете использовать этот дар с мудростью, которой славились в Хогвартсе. ​      — Не сомневайтесь, Нарцисса, — ответила Гермиона, и её пальцы под столом коснулись древревка палочки. — Я усвоила главный урок новой эпохи. ​      Северус, наблюдавший за этой сценой молча, чуть заметно приподнял уголок губ. Его творение говорило его словами. Его порядок пророс в ней глубже, чем он смел надеяться.       ​После завершения ужина, Северус и Гермиона вернулись в покои вместе. И когда тяжелая дубовая дверь отрезала их от остального Мэнора, Гермиона выдохнула, чувствуя, как спадает напряжение, державшее её спину прямой перед лицом Нарциссы. ​      Северус прошел к камину и взмахом руки заставил угли вспыхнуть ярким пламенем. Он стоял к ней спиной, снимая сюртук, и в каждом его движении сквозила усталость человека, который держит на плечах небосвод этого нового, мрачного мира.       ​Гермиона не стала ждать, пока он обернется. Сегодняшний день, день возвращения её силы, изменил её восприятие границ. Она подошла к нему сзади, ступая неслышно по мягкому ковру, и её руки скользнули по его плечам, помогая избавиться от тяжелой ткани сюртука.       ​Снейп замер на мгновение, позволяя ей эту вольность, затем его плечи расслабились. ​       — Ты была убедительна сегодня, — начал он низким голосом, не оборачиваясь. — Нарцисса редко отступает. Ты заставила её уважать себя, не прибегая к грубости. Это... похвально. ​       Гермиона повесила его сюртук на спинку кресла и обошла его, вставая так, чтобы видеть его лицо. В отсветах огня он казался менее суровым, но взгляд его черных глаз всё ещё был настороженным.       ​— Я училась у лучшего стратега, — ответила она с легкой улыбкой, в которой сквозило кокетство, смешанное с искренним восхищением. — К тому же, когда в рукаве лежит палочка, аргументы звучат весомее.       ​Она сделала шаг ближе, сокращая дистанцию до минимума, но не касаясь его, позволяя теплу её тела дразнить его. ​      — Знаешь, чем я занималась после дуэли с Драко? ​      Северус изогнул бровь, его взгляд скользнул по вырезу её платья, задерживаясь на пульсирующей жилке на шее.       ​— Полагаю, пыталась найти способ захватить мир с помощью библиотечного каталога? ​       Гермиона тихо рассмеялась. Она подняла руку и кончиками пальцев коснулась пуговицы на его рубашке. ​      — Почти. Я изучала наших... друзей. Леди Гринграсс, например. Оказывается, её безупречная родословная имеет весьма пикантные темные пятна в конце девятнадцатого века. Генетические дефекты, которые они так тщательно скрывают... Думаю, эта информация может быть полезной, если она снова решит посмотреть на меня как на грязь. ​       В глазах Северуса вспыхнул огонек интереса. Это возбуждало его не меньше, чем её близость.       ​— Ты становишься опасной, Гермиона, — промурлыкал он, перехватывая её руку и поднося к губам. Он поцеловал её ладонь, глядя ей прямо в глаза. — Мне это нравится.       ​— Я хотела быть полезной, — прошептала она, подаваясь навстречу. Её пальцы снова вернулись к пуговицам его рубашки, расстегивая их одну за другой, медленно, намеренно затягивая процесс. — Я провела весь день среди пыльных книг и призраков прошлого. Я узнала много нового. Но... Мерлин, Северус... ​      Она освободила последнюю пуговицу и раздвинула края его рубашки, прижимая ладони к его горячей груди.       ​— ...книги такие холодные, — продолжила она, поднимая взгляд из-под ресниц. — А я ждала тебя. Я смотрела на часы, считая минуты до ужина, просто чтобы увидеть тебя. Весь этот триумф, вся эта сила... они не имеют вкуса без тебя. ​      Северус почувствовал, как внутри него поднимается темная, тяжелая волна желания. Её слова, её прикосновения, этот запах вишни и пергамента, исходящий от неё — всё это пьянило.       ​— Ты ждала меня? — переспросил он хрипло, его руки легли на её талию, сжимая властно, притягивая вплотную.       ​— Я изголодалась по тебе, — выдохнула она ему в губы, вставая на цыпочки.       ​Её бедра прижались к нему, недвусмысленно давая понять, насколько правдивы её слова. ​      Северус издал глухой рык и, больше не сдерживаясь, жадно впился в её губы поцелуем, подтверждающим, что её ожидание закончилось.       ​Следующие несколько дней просочились сквозь пальцы, словно песок в песочных часах — монотонно, но не без блеска. Жизнь в Мэноре обрела подобие ритма, странного, искаженного, но всё же порядка. Утро начиналось с деловых фраз Северуса, день проходил в библиотеке, где Гермиона с жадностью голодного зверя поглощала знания, а вечер неизменно заканчивался в дуэльном зале, где воздух звенел от заклинаний и её магия сталкивалась с магией Драко. ​      Но девятнадцатое сентября началось иначе.       ​Гермиона проснулась с легким трепетом в груди, с тем детским, неистребимым чувством ожидания чуда, которое просыпается в этот день даже в самые темные времена. Девятнадцать. Ей исполнялось девятнадцать лет. Возраст, который в прежнем мире означал бы вечеринки в гостиной Гриффиндора, море сливочного пива и горы подарков в аляповатой упаковке. ​      Она открыла глаза, улыбаясь собственным мыслям, и повернулась, ожидая увидеть спящего Северуса. Она уже представляла, как прижмется к нему, как прошепчет о сегодняшней дате, надеясь, что он отложит дела, что позволит этому дню стать только их днём. ​      Но рука коснулась лишь остывшей простыни. ​       Место рядом с ней было пустым.       Улыбка медленно сползла с её лица. Гермиона села, оглядывая полумрак спальни. На прикроватном столике не было ни записки, ни знака и тишина комнаты казалась сегодня особенно равнодушной.       ​Он Лорд, — напомнила она себе, подавляя укол разочарования. — У него есть обязанности, которые не знают календарей.       ​Взгляд упал на часы. Было уже девять утра. Он ушел давно.       ​В голову закралась предательская, липкая мысль: А знает ли он вообще? ​      Она тут же отогнала её. Северус Снейп знал всё. Он знал её страхи, её желания, структуру её ДНК и количество веснушек на её плечах. Он читал её досье. Он не мог не знать даты её рождения. Просто... для него это не имеет значения. В мире, который он строит, день рождения лишь еще одна зарубка на шкале времени, еще один год выживания. ​      Но грусть, однажды пустив корни, начала разрастаться. ​       День потянулся серой, бесконечной лентой. Гермиона спустилась к завтраку, надеясь застать его там, но его место во главе стола было пустым. Лишь домовик с поклоном подал ей чай и тосты, исчезнув прежде, чем она успела задать вопрос. А Малфои молча завтракали.       ​После завтрака она отправилась в библиотеку. Книги, её верные друзья, сегодня казались ей бездушными. Строки расплывались перед глазами. Память, жестокая в своей детальности, подбрасывала картины прошлого. ​      Она вспоминала Хогвартс. Шумную гостиную, украшенную золотом и багрянцем. Гарри, неуклюже протягивающего ей новую книгу по нумерологии. Рона, краснеющего и бормочущего поздравления, сжимая в руках коробку шоколадных лягушек. Джинни, смеющуюся и заплетающую ей косички. Там она была центром чьего-то мира.       ​Потом воспоминания сменились прошлым годом. Палатка. Лес. Холод, пробирающий до костей. Они были в бегах, за ними охотились егеря. У них не было ни торта, ни подарков, но Гарри тогда наколдовал ей венок из осенних листьев, а Рон отдал свою порцию еды. Даже в аду они помнили.       ​А здесь... она была абсолютно, оглушительно одна. ​      Никто в этом доме не знал. Ни Нарцисса с её безупречным этикетом, ни Люциус с его деланной вежливостью. Ни даже Драко. Откуда ему знать? Слизеринцы никогда не интересовались днями рождения грязнокровок.       ​После обеда она пошла на тренировку. Драко был в ударе, его заклинания летели быстро и зло. Гермиона отбивалась механически. Её щиты были крепкими, но атакам не хватало огня. ​      — Ты спишь на ходу, Грейнджер! — крикнул Малфой, когда её Остолбеней пролетел в метре от его плеча. — Лорд утомил тебя ночью настолько, что ты не можешь держать палочку?       ​Обычно она бы огрызнулась. Сегодня она просто промолчала, проглотив комок в горле. Северуса не было. Он не вернулся ни к обеду, ни к тренировке. Его не было весь день. ​      Вечер накрыл библиотеку фиолетовыми тенями. Гермиона сидела в дальнем углу, на широком подоконнике, обхватив колени руками. Книга лежала на полу, забытая. За окном хлестал дождь — типичная лондонская осень, оплакивающая её праздник. ​      Слёзы, которые она сдерживала весь день, наконец прорвались. Они текли горячими дорожками по щекам. Ей было жаль себя. Жаль ту девочку, которая умерла, и ту женщину, которая родилась, но осталась одинокой в своей новой силе.       ​Звук шагов заставил её вздрогнуть. Она поспешно вытерла лицо рукавом мантии, но было поздно.       ​Драко вышел из-за стеллажа. Он был одет в простую черную рубашку, рукава закатаны до локтей после тренировки. В руках он держал какой-то свиток.       ​Он остановился, заметив её на подоконнике. Его серые глаза сузились, скользнув по её покрасневшему лицу, по мокрым ресницам. ​      — Мерлин, Грейнджер, — протянул он с той ленивой интонацией, которая обычно скрывала любопытство. — Ты выглядишь так, будто дементор пытался тебя поцеловать, но передумал из-за плохого вкуса. ​      Он подошел ближе, опираясь плечом о книжный шкаф. ​      — Что случилось? Ты нашла в библиотеке книгу с плохим концом?       ​Гермиона шмыгнула носом, отворачиваясь к окну. Ей не хотелось его сочувствия, и уж тем более его насмешек.       ​— Оставь меня, Драко. Не сегодня. ​      — Я бы с радостью, — хмыкнул он. — Но ты занимаешь моё любимое место для меланхолии. И, откровенно говоря, твоя аура уныния портит мне аппетит перед ужином. ​       Он помолчал, а затем спросил уже серьезнее, без привычного яда: ​      — Серьезно, Грейнджер. Что стряслось? Ты весь день сама не своя. На тренировке ты была вялой, сейчас ревешь. Кто-то тебя обидел?       ​Гермиона горько усмехнулась.       Обидел? Нет. Просто забыли.       ​— Никто меня не обижал, — тихо сказала она, глядя на капли, стекающие по стеклу. — Просто... сегодня девятнадцатое сентября. ​      Драко вопросительно приподнял бровь.       ​— И? День основания Министерства? Годовщина восстания гоблинов? Просвети меня, я прогуливал историю магии. ​      — У меня сегодня день рождения, Малфой, — выдохнула она, и слова повисли в воздухе тяжелым признанием. — Мне девятнадцать. И никто... абсолютно никто об этом не знает. ​      Драко моргнул. На его лице отразилось искреннее удивление. Он открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь колкость, но осекся.       ​Слизеринец в нем боролся с остатками аристократического воспитания. ​      — День рождения, — медленно повторил он. — Надо же. Я думал, гриффиндорцы рождаются сразу с мечом в руке и желанием умереть, минуя стадию младенчества.       ​Гермиона слабо улыбнулась сквозь слезы. Это было так... по-малфоевски. ​       Драко вздохнул, отлепился от стеллажа и подошел к ней вплотную. Он отвесил ей короткий, сдержанный, но безупречно вежливый поклон — такой, каким приветствуют равных на приемах. ​      — В таком случае, — произнес он, и в его голосе прозвучала странная, сухая торжественность. — Мои поздравления, Грейнджер. Выжить еще один год в этом безумном мире, да еще и находясь в эпицентре урагана по имени Северус Снейп — это достижение, достойное уважения.       ​Он выпрямился и посмотрел ей в глаза, его губы тронула кривая ухмылка. ​       — Желаю тебе и дальше портить нам жизнь своим присутствием. Без тебя в этом склепе было бы невыносимо скучно. С днем рождения, грязнокровка.       ​Это грязнокровка прозвучало не как оскорбление, а почти как титул, как признание её несгибаемой сути. ​      Гермиона посмотрела на него, и тяжесть на сердце стала чуть легче. Это было странное поздравление, неправильное, циничное, но оно было настоящим.       ​— Спасибо, хорек, — ответила она, и в её голосе впервые за день зазвучали теплые нотки. ​      После разговора с Драко, Гермиона вернулась в комнату, которая встретила её равнодушной тишиной.       Она сбросила одежду прямо на пол, оставшись в одной тонкой сорочке, и забралась в постель, натянув одеяло до самого подбородка.       ​Место рядом пустовало.       ​Голод давал о себе знать тупой пульсацией в желудке. Она пропустила и обед, и ужин, но кусок не лез в горло. Мысль о том, чтобы сидеть в столовой под прицелом ледяных глаз Нарциссы и слушать звон приборов, пока внутри всё воет от одиночества, была невыносима.       ​Она свернулась калачиком, поджав колени к груди, пытаясь сохранить крохи тепла. За окном всё так же шумел дождь, барабаня по стеклу монотонный, тоскливый ритм.       ​— С днем рождения, Гермиона, — прошептала она в пустоту. ​      Собственный голос показался ей жалким, надломленным. В ответ тишина лишь гуще сомкнулась вокруг. Никаких сов с письмами, никаких объятий, никакого торта со свечами. Только темнота Мэнора и холодная постель человека, который владеет её телом и душой, но которому нет дела до дня, когда она появилась на свет. ​      Горячие слезы снова обожгли щеки, впитываясь в подушку. Она плакала беззвучно, позволяя горечи вытечь из неё вместе с соленой водой, пока усталость, наконец, не взяла верх, утянув её в тяжелый, беспокойный сон. ​      В кромешной ночью, Гермиона внезапно вынырнула из забытья от щелчка дверного замка. ​      Гермиона лежала не открывая глаза, замерев и слушая, как меняется воздух в комнате. ​       Он пришёл. ​       Она слышала шелест одежды, глухой стук брошенных туфель, скрип половицы. Он двигался медленно. Матрас прогнулся под его весом, и волна тепла ударила ей в спину, когда он лег рядом.       ​Гермиона затаила дыхание, стараясь дышать ровно, имитируя глубокий сон. Ей не хотелось говорить. Не хотелось слышать его сухой отчет о делах Министерства или новые инструкции. Ей хотелось сохранить свою обиду, лелеять её как единственное, что принадлежало только ей.       ​Но обмануть его было невозможно. ​      — Твое дыхание сбивается, — его голос прозвучал в темноте низким, хриплым рокотом, прямо над её ухом. — И твоё сердце колотится, как у пойманной птицы. Перестань притворяться.       ​Гермиона сжала губы, но не обернулась. Она лишь плотнее укуталась в одеяло, выстраивая между ними стену из шерсти и молчания. ​      — Ты не рада моему возвращению? — продолжил он, и его рука легла ей на талию, притягивая спиной к своей груди.       ​— Я сплю, — буркнула она в подушку. Голос её прозвучал обиженно и глухо.       ​Северус хмыкнул, уткнувшись носом в её волосы. ​       — Не ври мне. Я чувствую, как от тебя исходят волны раздражения.       ​Его пальцы скользнули выше, поглаживая её через ткань сорочки, но в его жесте не было прелюдии к сексу. Скорее, усталая потребность в контакте.       ​— Почему ты не спустилась к ужину? Нарцисса была... озадачена.       ​Гермиона резко повернулась к нему лицом, сбрасывая его руку. В темноте его глаза казались черными провалами, но она знала, что он видит её насквозь. ​       — Озадачена? — выплюнула она с горечью. — Конечно, нарушение её правил. Грязнокровка не вышла к столу. Какое преступление. ​      — Прекрати, — его голос стал жестче. — Я слишком устал для загадок, Гермиона. Говори прямо что случилось. ​      Обида, копившаяся весь день, прорвала плотину.       ​— Ты даже не знаешь, какой сегодня день! — выкрикнула она, и голос её сорвался. — Тебе плевать! Ты ушел утром, не сказав ни слова. Ты пропадал где-то весь день, пока я сидела здесь одна...       ​— Девятнадцатое сентября, — ответил он ровно. — Среда. День утверждения бюджета Визенгамота. ​      Гермиона задохнулась от возмущения. Слезы снова подступили к горлу. ​      — Вот именно! Бюджет! Визенгамот! А то, что у меня сегодня день рождения, для тебя, конечно, не имеет значения!       ​Она отвернулась, пытаясь скрыть дрожащие губы.       ​— Я знаю, что тебе всё равно, Северус. Но мне... мне было больно. ​      Повисла тишина. Гермиона ждала насмешки, холодного замечания о том, что она ведет себя как капризный ребенок.       ​— Повернись.       ​— Нет.       ​— Гермиона. ​       В его тоне прозвучала та самая нота, которая не допускала неповиновения. Гермиона неохотно перевернулась на спину, глядя в потолок, отказываясь встречаться с ним взглядом.       ​Северус навис над ней, опираясь на локоть. Он всматривался в её лицо, в мокрые дорожки слез на висках. ​       — Ты права, — сказал он вдруг, и его голос смягчился, став глубже. — Я действительно был занят бюджетом и идиотами из Визенгамота. И да, я не люблю сантименты и праздники. Для меня это пустая трата времени.       ​Гермиона всхлипнула, закрывая глаза. Слышать это подтверждение было больнее, чем она думала.       ​— Но, — продолжил он, и его палец коснулся её щеки, стирая слезу, — это не значит, что я забыл.       ​Гермиона распахнула глаза. ​       — Что? ​       ​Северус не ответил и небрежно махнул рукой в сторону кресла. ​      — Акцио. ​       Из внутреннего кармана сюртука вылетел небольшой предмет, описав в воздухе дугу, и мягко приземлился в его раскрытую ладонь. Это была бархатная коробочка перевязанная тонкой серебряной лентой. ​      Он вложил её в руку Гермионы.       ​— Я планировал отдать это утром, но срочное собрание сбило планы, — в его голосе слышалась легкая насмешка. — Открой. ​      Гермиона , затаив дыхание, потянула за ленту. Бархатная крышка откинулась, и в тусклом свете, сверкнуло нечто невероятное.       На подушечке из белого шелка лежал кулон. Это был крупный, безупречно ограненный черный опал, оправленный в черненое гоблинское серебро. Камень казался живым. В его темной глубине вспыхивали и гасли искры — синие, зеленые, багровые, словно далекие галактики, запертые в ночи. Он висел на тонкой, но прочной цепочке, звенья которой переплетались, напоминая змеиную чешую. ​      — Это... — Гермиона не могла подобрать слов. Она коснулась камня кончиком пальца, и тот отозвался едва заметной вибрацией. — Это красиво, Северус.       ​— Это черный опал, — пояснил он, наблюдая за её реакцией с тем же вниманием, с каким следил за ходом сложной реакции в котле. — Редкий экземпляр. Гоблины утверждают, что такие камни впитывают магию владельца и служат щитом против ментальных атак. Не то чтобы я сомневался в твоей окклюменции, но дополнительная защита тебе не повредит.       ​Он достал кулон из коробочки. Гермиона послушно повернулась к нему спиной, откинув тяжелую волну волос на плечо. Холодный металл коснулся её шеи, вызвав дрожь, а затем она почувствовала тепло его пальцев, застегивающих замок. ​      — С днём рождения, Гермиона, — его шепот опалил её ухо. — Носи его. Пусть все видят, кому ты принадлежишь. ​      Гермиона повернулась обратно, её пальцы сжимали прохладный камень, который теперь покоился в ложбинке её груди. Обида окончательно растворилась, уступив место чему-то похожему на обожание.       ​Она потянулась к нему, чтобы поцеловать, чтобы выразить всю ту благодарность, что переполняла её, но Северус мягко, но настойчиво удержал её за плечи, не давая приблизиться. ​      — Не спеши, — его лицо оставалось серьезным, даже сосредоточенным. — Это еще не всё.       ​Гермиона замерла, удивленно моргнув. ​       — Не всё?       ​Северус снова поднял руку. ​       — Акцио.       ​На этот раз из того же кармана сюртука вылетел белый бумажный прямоугольник. Он выглядел чужеродно в этой спальне. Очень простой и магловский. ​       Северус поймал его в воздухе и протянул ей.       ​Гермиона замерла. Она узнала эти марки. И почерк.       ​— Это... от них? — выдохнула она, поднимая на него глаза.       ​— Почта теперь проходит через мой стол, — ровно произнес Северус. — Обычно магловские письма уничтожаются, но это я решил сохранить.       ​Гермиона дрожащими пальцами взяла конверт. Он был чуть толще обычного письма.       ​— Ты позволил им написать? — спросила она тихо.       ​— Я позволил письму дойти. Они пишут на адрес школы, думая, что ты там. ​      Она вскрыла конверт. Внутри была открытка С Днем Рождения, доченька!, сложенный тетрадный листок и что-то еще, маленькое и глянцевое.       ​Гермиона вытащила содержимое. На одеяло выпала цветная магловская фотография. ​       На снимке, залитом ярким, неестественно желтым австралийским солнцем, стояли её родители. Они улыбались, щурясь от света, на фоне цветущего куста жакаранды. Мама держала в руках корзину с какими-то фруктами, а отец обнимал её за плечи. Они выглядели загорелыми, немного постаревшими, но абсолютно, безмятежно счастливыми. ​       Это изображение было таким простым, таким живым и ярким, что казалось окном в другой мир посреди мрачной готики спальни Снейпа.       ​Гермиона провела пальцем по глянцевой поверхности, касаясь лиц родных. Это было лучше любых слов. ​      Следом она развернула письмо. ​ Дорогая наша девочка! ​Мы надеемся, что это письмо дойдет. Мы помним, что ты сейчас учишься, но не могли не написать в твой день. Посылаем тебе немного нашего солнца — папа настоял, чтобы мы сфотографировались прямо в саду, чтобы ты увидела, как разрослась жакаранда. Здесь, в Перте, сейчас чудесная весна. Папа вчера пытался испечь твой любимый черничный пирог, вспоминая, как мы праздновали твоё десятилетие, но, кажется, чуть не сжег кухню. Мы много смеялись и говорили о тебе. Мы знаем, что ты занята великими делами, но просто помни, мы любим тебя и гордимся тобой. Ты — наша самая большая радость. С девятнадцатилетием, родная! Мама и Папа.       ​Гермиона прижала письмо и фотографию к груди. Слёзы хлынули из глаз, но это были слезы светлой грусти и облегчения. Она знала, что они в порядке, она видела их своими глазами, когда они аппарировали туда, но держать в руках этот кусочек их реальности... это было бесценно. ​      Он не просто защищал их. Он давал ей эту тонкую, невидимую нить связи, которую мог бы легко оборвать. Он принес ей в спальню кусочек солнца, которого ей так не хватало.       ​— Спасибо, — прошептала она, глядя на него сквозь пелену слёз. — Ты даже не представляешь, что это значит для меня.       ​— Представляю, — коротко ответил Северус, глядя на магловский снимок с непонятным выражением лица. — Иначе я бы не стал тратить время на доставку магловской корреспонденции.       ​Гермиона аккуратно положила фото и письмо на столик, рядом с черным опалом — два мира, сошедшиеся в одной точке, — и порывисто обняла его, пряча лицо у него на груди.       Но в её голове бился отчаянный, опасный вопрос, который она боялась озвучить, но который теперь, после этого жеста милосердия, казался возможным. ​      Она посмотрела в его черные глаза, ища в них разрешение, ища тот самый проблеск человечности, который он так старательно прятал. ​      — Северус... — начала она, нервно кусая губу. ​      Она замолчала, набирая в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду.       ​— Смогу ли я... когда-нибудь... не просто посмотреть на них издалека? Смогу ли я поговорить с ними?       ​Атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Тепло, казалось, отступило, сменившись привычной настороженностью. Северус медленно выпрямился, опираясь спиной на изголовье кровати. Его лицо снова стало жестким, серьезным. Он не отверг её вопрос сразу, но в его молчании чувствовалась тяжесть обдумывания. ​       Он смотрел на неё долго, пронизывая взглядом, словно взвешивая риски на невидимых весах. Гермиона затаила дыхание. Она знала, что просит невозможного. Она просит нарушить изоляцию, которую он сам же и создал.       ​— Ты просишь о многом, — наконец произнес он. — Твои родители живы только потому, что они невидимы для моих врагов. Любой контакт это риск. Любая встреча это след, который могут взять ищейки сопротивления или недобитые фанатики Волдеморта, желающие отомстить мне через тебя.       ​Гермиона опустила голову, чувствуя, как сердце сжимается от разочарования. ​      — Я понимаю, — прошептала она. — Я не должна была спрашивать.       ​— Я не сказал нет, — его голос остановил её, заставив снова поднять взгляд. ​— Сейчас это невозможно. Британия всё еще нестабильна. Моя власть абсолютна, но не вездесуща. Пока существуют те, кто хочет моей смерти, ты и всё, что тебе дорого, будет под замком. Но этот режим не будет длиться вечно в фазе войны. Когда я вычищу последние очаги бунта... и когда я буду уверен, что ни одна тварь не посмеет косо посмотреть в твою сторону, не боясь быть расщепленной на атомы...       ​Он протянул руку и коснулся её щеки, проведя большим пальцем по скуле. ​       — Да. Ты сможешь их увидеть. Ты сможешь поговорить с ними.       ​У Гермионы перехватило дыхание. Он ставил перед собой задачу перестроить мир так, чтобы она могла обнять родителей, и это звучало грандиознее любых романтических клятв. ​      — Ты обещаешь? — выдохнула она, вцепившись в его запястье. ​             — Я всегда держу слово, — ответил он серьезно. — Но до тех пор тебе придется довольствоваться письмами. И моим обществом. ​      Гермиона слабо улыбнулась сквозь всё еще блестящие слезы.       ​— Твое общество не так уж ужасно, как принято считать, — прошептала она, пододвигаясь ближе и кладя голову ему на плечо. — Особенно когда ты не ведешь себя как тиран.       ​— Я всегда веду себя как тиран, — парировал он беззлобно, обнимая её и притягивая к себе. — Просто некоторые подданные имеют привилегии. ​      Гермиона закрыла глаза, вдыхая его запах. Надежда, которую он ей дал, была хрупкой, далекой, но она была реальной. И этого было достаточно, чтобы пережить еще одну ночь, и еще одну, и столько, сколько потребуется. ​       — Спасибо, — прошептала она в темноту. — За надежду.       ​Северус ничего не ответил, лишь коснулся губами её макушки, окончательно замыкая круг защиты вокруг неё.