I miss my lover man

Соэн уже почти час находилась в комнате у дедушки. Наконец она получила его разрешение порыться в старинных вещах — дедушка очень редко позволял кому-то заходить сюда, где он хранил память о прошлом. Соэн любила историю, а возможность узнать её от человека, который жил в двадцатом веке, казалась бесценной. Почему именно эта комната всегда была под запретом, она не знала. Может быть, дедушка боялся, что что-то будет утеряно или испорчено. А может, за всеми этими старыми предметами скрывалась какая-то семейная тайна. Осторожно открыв тумбочку, она заметила небольшую шкатулку со сломанным замком. Приподняв крышку, увидела старую фотографию: на ней стояли двое мужчин, обнявшись и счастливо глядя в камеру. Приглядевшись к лицам, Соэн поняла, что один из них подозрительно похож на её дедушку. Рядом со снимком в шкатулке лежали конверты, какие-то непонятные мелкие вещицы и сложенная, сильно потрёпанная бумага. Взяв эту бумагу в руки и осторожно развернув, девушка прочитала первые строки: это было любовное письмо. Адресовано оно было её дедушке — об этом свидетельствовало его имя в самом начале. Но самое поразительное, что письмо написала не бабушка, не какая-то другая девушка, а мужчина по имени Тэхён. В голове у Соэн возникла смутная мысль, от которой она сама опешила, но пока не стала спешить с выводами. Собрав все находки обратно в шкатулку, девушка отправилась на поиски дедушки. Она нашла его, как и в последние недели, сидящим в кресле-качалке. В последнее время он почти не разговаривал, выглядел подавленным и грустным. Соэн опустилась на пол рядом с ним, положив шкатулку на колени. — Дедушка… Я тут нашла одну фотографию… — начала она тихо.— Это ведь ты? Он медленно перевёл взгляд на внучку. Соэн протянула ему снимок, и в ту же секунду на лице дедушки мелькнула улыбка — первая за долгое время. Однако радость эта была какой-то горькой. — Да, это я, — подтвердил дедушка, внимательно глядя на фото. Понимая, что дедушке тяжело говорить, но желая услышать продолжение, Соэн спросила почти шёпотом: — А второй человек на фотографии?.. Слёзы внезапно потекли по морщинистым щекам дедушки: — Ким Тэхён, — произнёс он. — Он был моим возлюбленным. Эти слова поразили Соэн до глубины души, но она не ощутила ни страха, ни отторжения. Девушка аккуратно придвинулась ближе, обхватила руками колени, словно защищая себя от множества вопросов, которые вдруг захлестнули её разум. Но она ничего не спрашивала. Просто молча ждала, когда дедушка найдёт в себе силы продолжить рассказ. Тот всё так же тихо, но уже чуть увереннее сказал: — Это было в 1972 году…

***

Тот год выдался особенно тёплым: весна пришла в Янпхён раньше обычного, будто торопилась окрасить холмы и леса в нежно-зелёные тона. Я уже который день помогал отцу на лесозаготовках — он был у нас уважаемым лесником, и все в округе знали нашу семью. Мне тогда было двадцать три, и, честно сказать, я обожал природу не меньше отца. По утрам вставал с первыми лучами солнца, пробирался по тропинкам, прислушиваясь к пению дроздов, а по вечерам возвращался домой, уставший, но счастливый. Наша деревня, хоть и небольшой поселок, редко казалась пустынной: люди жили здесь давно и крепко держались друг за друга. Многие работали в полях, другие занимались торговлей в лавках, а по субботам мы все собирались на сельской ярмарке, где шум стоял до самого вечера. Все друг друга знали в лицо, и было трудно не перекинуться хотя бы парой слов с каждым встречным. В начале марта моя мать попросила меня чаще присматривать за младшим братом: он ещё учился в местной школе, а отец и так был загружен работой, что не мог отлучаться. Я не возражал, тем более школа находилась рядом с лесом — всего пройти по узкой тропке, минуя ручей с деревянным мостком, и вот она, старенькая постройка, где окна были вечно залеплены крошечными бумажными объявлениями. В тот день я пришёл пораньше — хотел попросить учителя отпустить брата на час-другой, чтобы помочь со сбором валежника. Стояла мягкая весенняя погода, воздух пах влажной землёй и набухшими почками. На школьном дворе дети бегали, играя в догонялки, кое-где мальчишки дрались за самодельный волан для футбола. Всё было обычно, пока я не зашёл в учительскую и не увидел там нового человека. Как я уже говорил, у нас все друг друга знали в лицо, поэтому я сразу понял - он чужой. Это был мужчина лет двадцати семи, с плавными, но уверенными движениями и тихим голосом. Волосы у него были аккуратно уложены, а во взгляде чувствовалось что-то особое — не то любопытство, не то мягкая уверенность. На доске перед ним виднелись корейские иероглифы, он, видимо, готовился к уроку литературы. — Вы… к кому? — спросил он вежливо, и я сразу отметил приятную интонацию, как будто разговаривал не с сельским парнем, а с равным себе коллегой. — Я Чон Чонгук, — ответил я, смутившись от неожиданной робости. — Пришёл за братом. Чон Чанмин. Он у меня тут учится, можно будет отпустить его чуть раньше? Незнакомец кивнул, улыбнулся тёпло, и в этой улыбке угадывалось что-то очень добродушное. — Меня зовут Ким Тэхён, — представился он. — Я только вчера приступил к работе учителем корейской литературы. Давайте найдём вашего брата, посмотрим, какие у него успехи. Мы вышли из учительской вместе и пересекли коридор — на стенах висели пожелтевшие картины из учебной программы, школьный пол скрипел под шагами. Было в этом шуме нечто уютное и в то же время завораживающее: запах мела, перемешанный с пряными ароматами ранней весны из распахнутых окон. Когда мы наконец нашли моего брата и договорились с ним о времени ухода, я уже собирался прощаться с учителем, но вдруг поймал на себе его взгляд. Это был тот редкий миг, когда, кажется, вокруг всё замирает. И мне показалось, что между нами возникла какая-то тихая, едва уловимая связь, словно мы давно знакомы или нас связывает что-то родственное. — Рад знакомству, Чонгук-щи, — произнёс он, склонив голову в учтивом полупоклоне. В ответ я сказал что-то невнятное, стараясь не выдать волнения, и поторопился забрать брата домой. Но уже по пути к выходу, когда мы проходили через двор, я услышал за спиной спокойный голос: — Жду вас к следующему уроку, — просто, но тепло произнёс Ким Тэхён скорее Чанмину, проводив нас взглядом. Брат мой ничего не заметил — он уже вовсю рассказывал, какой интересный оказался новый учитель. А я шёл по улочке, вдыхая свежий воздух, и не мог отделаться от странного, но волнующего ощущения, будто эта весна подарит мне нечто новое и важное… кое-что, о чём я раньше и подумать не мог.

*

Прошло ещё несколько недель, и образ Ким Тэхёна постепенно стёрся в моём сознании — если не считать редкие минуты, когда мой младший брат Чанмин упоминал нового учителя литературы. Он то восхищался его знаниями, то жаловался на внезапные задания: «Мы теперь пишем сочинения каждую неделю!», — ворчал он, хотя в глазах у него всегда светился озорной интерес. Как-то вечером брат мимоходом сказал, что Тэхён взял классное руководство и назначил родительское собрание. Родители, как всегда, оказались слишком заняты работой и поручили это дело мне. Я не возражал, тем более уже привык вмешиваться в учебные дела Чанмина вместо отца и матери. Собрание было назначено на ранний вечер, когда школа ещё открыта, но все уроки уже закончились. В тот день я задержался с отцом в лесу: нужно было срочно помочь с валежником и посмотреть, не повредились ли деревья после недавнего дождя. Время ускользало, и, когда я всё-таки добрался до школы, в коридорах уже царила полутьма. Из окон тянуло прохладой весеннего вечера, где-то шелестели бумаги, а в учительской горел лишь один тёплый жёлтый свет. Я застал сцену, как Тэхён вежливо кланялся последней паре родителей, провожая их к выходу. Он что-то негромко говорил, благодарил их за визит, а они, в ответ улыбаясь, уходили сквозь прозрачные стеклянные двери. Я волновался: опоздал же, вдруг учитель сердится? Но стоило ему заметить меня, как на лице тут же появилась тёплая улыбка. Никакого раздражения или недовольства. Он лишь чуть вскинул брови, видимо, удивившись моему появлению в столь поздний час. — Чонгук-щи, — поприветствовал он меня негромким голосом. — Рад, что вы всё-таки пришли. Проходите в кабинет. Я смутился и начал оправдываться: мол, у нас в лесу завал, семья занята, да и сам не рассчитал время. Пока я говорил, он внимательно слушал, чуть наклонив голову набок — казалось, действительно вникает в каждое слово, а не просто делает вид. В его взгляде читалось понимание, и от этого мне стало немного легче. — Ничего страшного, — мягко ответил Тэхён, когда я закончил. — Бывают обстоятельства, когда человек не может прийти вовремя. Почувствовав, что напряжение спало, я невольно расслабил плечи. Он попросил рассказать немного о себе — как живу, чем занят, и не слишком ли тяжело мне совмещать заботу о брате с работой в лесу. Я даже не заметил, как разговор незаметно перетёк на повседневные мелочи: я рассказывал о нашем доме, о том, как отец учит меня отличать больное дерево от здорового по коре, о мамином небольшом огороде с весенней рассадой. В ответ учитель с интересом расспрашивал о работе лесника, признавался, что ему всегда нравились прогулки по хвойным лесам: «Там особый запах, напоминающий мне детство», — тихо сказал он, словно разделял со мной какую-то сокровенную тайну. Когда мы, наконец, вернулись к главному — к Чанмину, — Тэхён аккуратно и очень тактично перечислил его успехи: «Замечательные задатки к сочинительству», «Любит задавать вопросы и рассуждать». А потом, не обидев, упомянул о тех сторонах, которые брату следовало бы подтянуть: «Ему не хватает аккуратности при подготовке заданий. И, думаю, было бы полезно, если бы кто-то из семьи помог ему усидчиво тренироваться…» Я внимательно слушал, поражаясь, насколько у этого человека спокойный и располагающий голос. В нём не чувствовалось ни тени упрёка, ни заносчивости — только желание помочь. В какой-то момент заметил, что уже давно уставился на его лицо, даже не мигал. Он вдруг умолк, поняв, что я чуть не «заслушался». Я смутился и кивнул, мол, да, спасибо, учтём. — Ну что ж, — произнёс он, слегка улыбнувшись. — Спасибо, что пришли, Чонгук-щи. Если будут вопросы, обращайтесь ко мне в любое время. Мы поднялись со своих мест, и я протянул руку в прощальном жесте. Это был совершенно обыкновенный рукопожатие, но стоило нашим ладоням соприкоснуться, как внутри меня что-то странно дрогнуло, словно весенний ветер ненароком коснулся самого сердца. Взгляд Тэхёна на мгновение встретился с моим, в нём была такая же растерянность — но он быстро отдёрнул руку и неловко прокашлялся. — Рад был встрече, — выдавил он наконец и отошёл к двери, пропуская меня вперёд. Я попрощался вполголоса и, выйдя из кабинета, ощутил, как ноги стали какими-то ватными. По пути домой мысли путались: отчего же это самое простое рукопожатие вызвало такой трепет? И почему мне показалось, что и он сам ощутил нечто подобное? Я не знал ответа. Но точно понимал, что встреча с этим человеком уже не улетучится так легко из памяти, как предыдущая.

*

С тех пор, как мы виделись с Тэхёном в школе, прошло не так много времени, но я почти успел забыть о том странном ощущении при нашем рукопожатии. В тот день я просто занимался привычным делом — колол дрова для печи в нашем дворе. Солнце стояло уже довольно высоко, и я изрядно вспотел: рубаха прилипала к спине, волосы налипали на лоб. Вдруг за воротами раздался голос, обращённый к моему младшему брату: — Чанмин-а, ты здесь? — спросил кто-то с вежливой интонацией. Мне не понадобилось видеть лицо, чтобы понять, кто это. Я сразу узнал голос Ким Тэхёна. Почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Быстро оглядел себя: не самое лучшее состояние для встречи с человеком, который всегда выглядит таким аккуратным и уверенным. Но делать было нечего — я отложил топор и пошёл к калитке, вытирая пот со лба. За воротами стоял Тэхён, действительно одетый опрятно и, как всегда, с лучезарной улыбкой на лице. Когда он увидел меня, глаза у него едва заметно расширились, будто он не ожидал, что вместо Чанмина столкнётся со мной. Но смущение мигом рассеялось, и он коротко поклонился: — Здравствуйте, Чонгук-щи. Извините, что беспокою. Мне нужно было передать вашему брату проверенную тетрадь, чтобы он успел подготовиться к следующему уроку. И… хотел поговорить с вашими родителями насчёт дополнительных занятий. Я кивнул, заметив, что голос у него звучит как-то особенно мягко. Одновременно вспомнил, как неуверенно чувствовал себя на родительском собрании — но в этот раз его манера говорить уже не казалась мне такой чужой. Тут же из дома вышла мама, завидев гостя: — О, учитель Тэхён! Проходите, проходите, пожалуйста! Она взяла инициативу в свои руки, и мне уже не было нужды подставлять плечо. Я пожал плечами и вернулся к колке дров, но при этом не мог не поглядывать украдкой в их сторону. Тэхён рассказывал что-то маме, говорил о методике занятий, показывал страницу из проверенной тетради. Вдруг я ощутил, что он посмотрел прямо на меня. Наши взгляды пересеклись на долю секунды, и в этом коротком моменте мне показалось, что мы оба смутились. Мама, видимо, заметила моё внимание и приняла это за беспокойство о брате: — Чонгук-а, — позвала она меня. — Учитель Тэхён совсем недавно переехал в нашу деревню и, похоже, не успел как следует тут освоиться. Покажи ему, где чей дом, проведи по округе, чтобы он не путался, если придётся ходить по делам. Обычно я бы, вероятно, с раздражением отмахнулся — в конце концов, у меня работы полно, отец ждёт дрова, надо ещё управиться с хозяйством. Но почему-то мысль провести время с Тэхёном вдруг показалась мне не такой уж плохой… Даже наоборот, внутри словно тёплая волна разлилась от этого предложения. — Хорошо, мама, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я только переоденусь. Я коротко поклонился учителю и прошмыгнул в дом, чтобы сменить потную рубаху на что-нибудь более приличное. На пороге я столкнулся с выбегающим братом — Чанмин радостно здоровался со своим учителем, что-то быстро говорил. Я же, запоздало кивнув им обоим, скользнул внутрь. Умываясь в тазике с прохладной водой, я понимал, что предстоит обычная, казалось бы, прогулка по деревне. Но почему сердце бьётся так неровно? Может, это просто весенний зной… Тэхён, оказывается, уже почти обошёл все дома, где жили его ученики, и, по правде говоря, не особо нуждался в гиде. Но, когда я предложил ему прогуляться по деревне, он, похоже, даже обрадовался — в его взгляде промелькнуло что-то вроде затаённой надежды, от чего и у меня внутри потеплело. — Вы ведь говорили, что любите гулять по лесу… — неуверенно начал я. — Вряд ли тут найдётся кто-то, кто знает эти тропы лучше. Может, покажу вам красоту наших мест? Он улыбнулся, поблагодарил и согласился без лишних раздумий. Сразу стало понятно, что Тэхён ждал именно такого приглашения. Я повёл его к окраине, где начинался наш лес. Дорога шла через центральную часть деревни, и мы перекидывались короткими фразами о книгах, о школе, об учебных буднях. Я-то в литературе разбирался неважно, но кое-какие произведения из школьной программы помнил, да и дома была пара романов, которые мне нравились. Тэхён с энтузиазмом поддерживал разговор, а я удивлялся, как свободно он общается со мной, простым деревенским парнем. Изредка мы останавливались, чтобы перекинуться словечком с соседями. Люди, завидев рядом со мной городского новенького учителя, с любопытством смотрели на нас. Одни, вежливо поклонившись, шли дальше по своим делам, других я представлял Тэхёну, чтобы они не удивлялись при встрече в будущем. Так постепенно мы добрались до опушки леса. Там всё стало тише: деревья обступали нас со всех сторон, пропуская сквозь листву пронзительно яркие лучи весеннего солнца. Дорожка была не слишком удобной, особенно для тех, кто пришёл в аккуратных туфлях — в отличие от моих привычных сапог. Тэхён шагал за мной, задавая вопросы: «А как вы ориентируетесь здесь?», «Вы уже многие годы вместе с отцом занимаетесь лесным делом?», «Всегда ли получается быстро найти нужное место?» — всё с живым интересом. Но в какой-то момент тропа оказалась преграждена упавшим деревом. Я легко перепрыгнул через него, а вот Тэхён, пытаясь перенести ногу на ствол, вдруг проскользнулся. Увидев, что он теряет равновесие, я инстинктивно шагнул вперёд и ухватил его за талию, чтобы он не упал. От неожиданности Тэхён почти всем весом оказался в моих объятиях. На миг наши взгляды пересеклись, и в глубине его глаз я увидел испуг, смущение… и что-то ещё, тёплое, неясное. — Простите… и спасибо, — выдохнул он, слегка отстраняясь. Я всё ещё чувствовал тепло его тела, и внутри меня будто звенела натянутая струна. Неловко улыбнувшись, я вспомнил, как он выглядит в своём учительском костюме, и понял, что этот поход в лес для него — настоящий подвиг. — Может, лучше прогуляемся в другой раз? — предложил я, когда он окончательно выровнял дыхание. — В более подходящей одежде и обуви. А то ещё вывих или травму получите, не дай бог… Тэхён на миг словно приуныл, словно ему не хотелось заканчивать прогулку так рано, но тут же кивнул, согласившись: — Вы правы… я не хочу стать обузой. Спасибо за заботу. Он улыбнулся уже искренне, без натянутости, чем-то напомнив в этот момент мальчишку, который впервые попал в незнакомое, но очень заманчивое место. — Я обязательно покажу вам лес, обещаю. И зовите меня просто Чонгук, — сказал я, переходя на более неформальный тон. — Вы ведь не так уж сильно старше меня. — Тогда и вы зовите меня просто Тэхён, — ответил он с лёгкой улыбкой. Эта простая договорённость словно сняла какую-то преграду между нами. Мы решили вернуться в деревню, продолжая разговор о книгах. Оказалось, он привёз с собой целые коробки с литературой — в основном классическую прозу и поэзию, о которой я почти ничего не знал. Тэхён пообещал, что даст мне что-нибудь почитать, если я захочу расширить свой кругозор. Когда мы подошли к небольшому домику, выделенному ему местными властями, я проводил его до порога. Прощаясь, мы оба явно не хотели, чтобы эта встреча заканчивалась. Но нужно было возвращаться по своим делам. Тэхён ещё раз поблагодарил меня за компанию и предложил снова встретиться. Я кивнул, и на душе у меня стало так легко, будто я обрёл крылья.

*

Неделя за неделей Тэхён приживался в деревне и завоёвывал уважение учеников — но дополнительные занятия, которые он решил вести после уроков, пришлись по нраву далеко не всем родителям. У многих были свои дела, и мало кому хотелось оставаться в школе дольше обычного. В числе немногих, кто согласился, оказались и наши родители: они ценили инициативу учителя, хотя забрать младшего брата после таких занятий было непросто. Обычно мать или отец просили меня забрать Чанмина, но на этот раз, сам не понимая почему, я вызвался сделать это безо всяких просьб. Может, внутри меня вдруг проснулась любознательность — хотелось ещё раз услышать тот мягкий, завораживающий тембр голоса Тэхёна… Школьные коридоры к этому часу опустели, дневная суета улеглась, а из-за закрытой двери класса доносился тихий, ровный голос учителя. Я стоял, прислонившись к стене, и ловил каждое слово, хотя не мог разобрать смысла. Как ни странно, меня это не беспокоило — само звучание его речи словно укачивало, рождая непонятное волнение. Наконец дверь со скрипом открылась, и из класса потянулся ручеёк детей с тетрадями и сумками. Я оттолкнулся от стены и стал искать взглядом Чанмина, но его среди них не оказалось. Подумав, что он задержался, я решился заглянуть в кабинет. Внутри царил полумрак: в свете одинокой лампы Тэхён и мой младший брат о чём-то оживлённо беседовали, склонившись над учебником. Завидев меня, оба подняли головы: Чанмин с радостью махнул рукой, а Тэхён откинулся на спинку стула и приветственно кивнул. — Я уже закончил, — объявил Чанмин, быстро защёлкивая пенал. — Иди вниз, переоденься, — предложил я. — Я скоро спущусь. Брат сорвался с места и, подхватив сумку, умчался. Тэхён тем временем порылся в своей кожаной сумке и вынул оттуда старую, потрёпанную книгу. — Я помню, ты говорил, что у тебя мало было доступа к литературе, — сказал он, протягивая томик. — Подумал, это может быть тебе интересно. Я едва сдержал улыбку: мне было приятно, что он сдержал своё обещание. Теперь мы могли обсудить не только повседневные дела, но и эту книгу. — Спасибо, я обязательно прочитаю, — кивнул я, принимая подарок. — Ты ведь тоже идёшь домой? — спросил я, замечая, как он складывает оставшиеся конспекты. — Может, мне тебя проводить? — Да не стоит, — улыбнулся он. — Я уже привык к здешним улицам, хоть и придётся идти в темноте. — Наши дороги всё равно пересекаются, — настаивал я. — Дойду с тобой хотя бы до половины пути. Тэхён было хотел отказаться, но, видимо, поймал в моём голосе искреннее желание, и в итоге согласился. Мы вышли из школы, я — с зажатой под мышкой книгой, он — с увесистой сумкой, аккуратно одетый в свой привычный костюм. Чанмин, радуясь компании, радостно припустил вперёд. — Эй, Чонгук, — окликнул он меня. — Отсюда ведь быстрее добраться другой дорогой. Почему мы идём этой? Тут я смутился: действительно, путь через центральную улицу был длиннее обычного. Я собирался отговориться, но вдруг ощутил на себе взгляд Тэхёна. Уголки его губ тронула лукавая улыбка. — Мы… проводим учителя, — пробормотал я, стараясь скрыть смущение. — И вообще, не задавай лишних вопросов! Чанмин лишь фыркнул и побежал дальше, а мы с Тэхёном спокойно шли следом, время от времени обмениваясь парой фраз. Когда наши пути разошлись — в одном месте улочка раздваивалась — мы попрощались. Но уже через день-два всё повторилось: я снова приходил за братом, и снова мы возвращались втроём, ведя в коридоре или на улице короткие, но тёплые беседы. Так продолжалось несколько недель. За это время я успел прочитать ту книгу, что он дал, и мы вместе обсуждали сюжет, обменивались впечатлениями. Я удивлялся своей смелости: ещё недавно я и подумать не мог, что буду в своё удовольствие говорить о литературе. А главное, разговоры с Тэхёном приносили мне какое-то внутреннее спокойствие. Впрочем, порой я ловил себя на том, что не могу оторвать взгляда от его лица, когда он, увлечённо жестикулируя, рассказывал об очередном романе или стихотворении. И я видел, как он тоже изредка смотрит на меня дольше, чем следовало бы. Но стоило нашим взглядам пересечься, как он смущённо отводил глаза, будто боялся, что я прочту в них нечто запретное. Меня это настораживало и пугало: ведь я не понимал, что именно мы оба чувствуем, и почему от каждого его жеста сердце у меня начинало биться сильнее. В те моменты я делал вид, что всё в порядке, переключаясь на разговор с Чанмином или меняя тему. Но чем дольше это длилось, тем яснее становилось: что-то важное и неизведанное поднималось из глубины моего сердца, и, похоже, то же самое происходило в душе Тэхёна. А пока мы избегали говорить о том, что лежало на поверхности, и продолжали делить одну дорогу в полутёмном послешкольном времени, словно боясь пересечь ту невидимую черту между простой дружбой и тем, что начинало нас пугать… или манить.

*

С того дня, когда я в спешке закончил нашу «лесную вылазку», у меня всё никак не находилось времени выполнить обещание — показать Тэхёну то самое, особенное место. Но вот в один из вечеров, когда мы уже расходились по домам, я перехватил его взгляд и решился: — Завтра ближе к закату жду тебя у входа в лес. Покажу кое-что интересное. Он секунду помедлил, словно уточняя для себя, что именно я имею в виду, потом улыбнулся: — Хорошо. Буду там. Назавтра я едва дождался, пока родители отвлекутся, и, не вызывая лишних вопросов, выскользнул из дома. Сердце у меня стучало так, будто я бежал наперегонки с ветром — отчасти из-за опасения, что кто-то из домашних решит меня задержать, отчасти от волнения перед встречей. Когда я добрался до опушки, Тэхён уже стоял там, выглядя непривычно свободно: вместо костюма — лёгкая одежда и кроссовки. При виде него у меня внутри разлилось тепло, такое, что на миг захотелось… обнять его? Я вовремя одёрнул себя, потому что он уже приветливо кивнул. — Рад, что ты пришёл, — сказал он негромко. — Рад, что ты не передумал, — усмехнулся я. Мы двинулись по тропе. На этот раз не было натянутой сдержанности — напротив, мы свободно шутили, перешёптывались, словно знакомы целую вечность. Тэхён рассказывал анекдоты про школу, а я подкалывал его: дескать, вот ведь чудеса, учитель не только строг, но ещё и с юмором. Вскоре дорожка сузилась, и мы углубились в самую чащу. Я вдруг замедлил шаг и обернулся к Тэхёну: — Доверься мне, хорошо? — сказал я и, не дожидаясь ответа, ладонями аккуратно закрыл ему глаза. Он на миг вздрогнул, но не отстранился. Я осторожно повёл его вперёд, предупреждая о каждом корне и камне, чтобы он не споткнулся. Густая листва над головой рассыпалась зелёными бликами, а где-то впереди уже проглядывал отсвет золотого заката. Наконец мы остановились. Я убрал руки и отступил на полшага. Тэхён приоткрыл глаза и ахнул. Перед нами раскинулся небольшой водоём, обрамлённый высокими деревьями. Лучи заходящего солнца падали на воду, окрашивая её в мягкие розово-оранжевые оттенки, и от всей сцены веяло покоем и красотой. Долгое время он ничего не говорил, словно боялся спугнуть этот волшебный миг. Наконец выдохнул: — Это… потрясающе. Я в ответ лишь улыбнулся, ощущая гордость за своё «тайное» место. Мы присели на поваленное бревно у берега. Сначала мы говорили о всякой ерунде: о школьных делах, о книгах, о случайных событиях в деревне, но тема, которая волновала нас обоих, висела в воздухе. В какой-то момент я ощутил, как сердце колотится, словно хочет вырваться наружу. Я не сводил глаз с лица Тэхёна — тот казался таким близким, что рука сама собой потянулась к его щеке. И когда Тэхён не отстранился сразу, я, ведомый порывом, чуть подался вперёд. — Не надо… — едва слышно прошептал Тэхён и резко отвернулся, зажмурив глаза. — Ты ведь тоже этого хочешь. Скажи, что да… — Это неправильно, — тихо пробормотал Тэхён, когда я задал прямой вопрос. — Мы… мы не можем. Нас же не поймут. Я невольно подался ближе, сам не замечая, как сократилось расстояние между нами до нескольких сантиметров. — Но разве чувство, которое заставляет нас улыбаться и радоваться жизни, может быть неправильным? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала мольба. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Словно боролся с собой, то ли хотел отвернуться, то ли броситься в объятия. Потом печально опустил взгляд: — Я не знаю, Чонгук… Никогда не чувствовал ничего подобного. Это так... пугает. Я коснулся его ладони, легонько сжал её в своей. И этот жест словно придал и ему, и мне смелости — всё, что бушевало внутри, вылилось наружу. Мы говорили о страхах, о том, что скажут люди, о том, как трудно понять, почему, если сердцу так хорошо, это должно считаться «запретным». Солнце тем временем соскальзывало к горизонту, краски становились всё мягче и теплее, птицы в густых ветвях затихали. И в этот момент, когда мы уже знали, что сказано всё, и нет смысла отводить глаза, я склонился чуть вперёд. Тэхён, будто от неожиданности, сначала отвёл взгляд, но потом повернулся ко мне, с затаённым дрожащим вздохом. Наши губы коснулись друг друга — сначала несмело, осторожно, будто боясь обжечься. Но в этом лёгком, почти невесомом поцелуе было что-то трепетное и искреннее, как сама пробуждающаяся весна. Когда мы чуть отстранились, я увидел смятение в его глазах, но там же светилась и тихая радость. — Что теперь будет? — прошептал он. Я вздохнул, пытаясь унять стук сердца: — Не знаю. Но я… не хочу отпускать это чувство. Над нами ветви деревьев переплетались в сумерках, отражённый от воды свет играл на лицах последними отблесками. И в тишине, наполненной шумом листвы и сердцебиением, мы понимали, что это только начало — путь, который, возможно, окажется нелёгким, но который мы уже не могли не пройти вместе. Тот самый невинный поцелуй обернулся для нас чем-то большим — словно нажатый спусковой крючок выпустил наружу все чувства, которые копились внутри. Теперь мы встречались чаще и, чтобы не привлекать внимания, в основном по ночам. Мы понимали: если кто-то узнает о нас, всё может кончиться трагически. Из деревни могли выгнать и без долгих разговоров, а могли сделать и хуже. Но чем опаснее становилась ситуация, тем сильнее нас тянуло друг к другу. Ночи проходили в горячих поцелуях, которые с каждой встречей становились откровеннее и глубже. Никто из нас пока не решался перейти дальше — мы боялись последствий и не знали, что принесёт этот шаг. Но чувства захлёстывали, и, уйдя друг от друга под утро, каждый возвращался домой с пылающими губами и радостным, хоть и прячущимся в глубине, огоньком в глазах. Я был так счастлив, как никогда раньше. Каждое мгновение с ним, разговоры, когда он лежал на моих коленях — я бы ни на что не променял. Наши старания скрываться не могли оставаться незамеченными. Люди в деревне, будто чувствуя что-то неладное, начали замечать красноречивые взгляды, видели, как мы исчезаем вместе, как по-особенному светится лицо учителя, когда рядом я. Один из соседей Тэхёна, знакомый мне с детства, однажды вечером вышел на улицу как раз в тот миг, когда мы вдвоём покидали здание школы. Тихо поздоровался и пошёл дальше, но, обернувшись, увидел тот взгляд, которым Тэхён смотрел на меня. Не было никаких лишних слов, движений, был только взгляд: счастливый, нежный, жаждущий. В этом взгляде читалось слишком много страсти и счастья, чтобы списать всё на «просто знакомство». Слухи неуклонно нарастали, и напряжение витало в воздухе. Однажды, уже поздно вечером, Тэхён не пришёл на наше условленное место у кромки леса. Я ждал, затаив дыхание и глядя на заросшие тропы, но учитель так и не появился. Тревога с каждой минутой усиливалась, и, в конце концов, я не выдержал — поспешил к дому, где жил Тэхён. Ночь была тёмной, деревня спала, потому я изо всех сил старался не шуметь. Подойдя ближе, заметил, что дверь приоткрыта. «Странно», — мелькнуло в голове. Осторожно потянул на себя дверь и вошёл. В полумраке комнаты горела одна единственная настольная лампа. Лучи её света упали на распростёртую фигуру на полу. Сердце оборвалось, когда я разглядел, что это Тэхён — лицо в синяках, губа разбита, рубашка перепачкана, а по губам стекала тонкая струйка крови. Я бросился к нему, пытаясь понять, что случилось, и одновременно ужасаясь ответу на этот вопрос. На моих руках Тэхён пошевелился, пытаясь сфокусировать взгляд, и тихо прошептал: — Не стоило нам… так… Остальные слова потонули в мерцающем мраке. Я, чувствуя, как душу сжимает леденящий страх, понимал лишь одно: нас выследили. Или кто-то догадался, увидел… И теперь мы оба в опасности, а самое ценное чувство в наших жизнях могло рухнуть под тяжестью жестоких предрассудков. Я пытался оттереть его раны влажной тряпкой, но руки у меня дрожали так, что я боялся сделать только хуже. Кожу Тэхёна покрывали синяки и ссадины, губа была разбита, а на футболке виднелись следы крови. Глядя на это, я с трудом сдерживал слёзы. Всё внутри сжималось от боли и ярости — как же так, почему с ним? — Кто это сделал? — спросил я тихо, стараясь не задеть его новые раны. Тэхён повернул ко мне лицо, вымученно усмехнувшись. — Я их не знаю, — прошептал он с трудом. — Но уходя, они бросили: «Вот что тебя ждёт, если продолжишь совращать мальчиков, грязный гомик». У меня защемило в груди. Выходило, что кто-то уже догадался о нас. Или хотя бы решил, будто знает правду. Как же больно видеть его в таком состоянии… Я осторожно обнял его, стараясь не задеть синяки. — Давай сбежим, — сорвалось у меня неожиданно. Я и сам не знал, откуда взялась эта мысль, просто отчаянно хотелось вырвать его из лап этого безумия. Тэхён вздрогнул, потом чуть отстранился, нахмурился сквозь усталость и боль. — Не говори глупостей. Я не могу позволить тебе уехать от семьи, от нормальной жизни. Тебе здесь ничто не угрожает, они нашли меня, только меня… Если я уеду, всё у вас будет по-прежнему. Слова его резанули по сердцу. Я не смог сдержаться, чтобы не вымолвить: — Но… я не смогу жить без тебя. Тэхён, забери меня тоже! Неужели тебе так легко уйти? Он закрыл глаза, на миг я увидел, как у него на ресницах блеснули слёзы. — Это не так. Мне безумно тяжело. Но, Чонгук, мы оба понимали с самого начала: у этого нет будущего. Мы дали чувствам вырасти, и теперь нам обоим больно. У тебя здесь всё: семья, работа, дом. Твоя жизнь может продолжаться нормально. А мы… куда бы мы ни пошли, вряд ли нас где-нибудь примут такими, какие мы есть. Мы не найдём места, где сможем свободно быть вместе… Он говорил правду, и я это знал. Но от этого было только горше. Слёзы жгли глаза, когда я осознавал, что дальнейший путь для нас теперь разделяется. — Я завтра соберу вещи и уеду ночью, — произнёс он, прикусив губу, будто выдавливая из себя эти слова. На миг я зажмурился, стараясь унять боль, которая, казалось, разрывала мою грудь. Я не хотел этого слышать, не хотел верить. Я еле сдерживал слёзы, глядя на Тэхёна в слабом свете лампы. Его лицо в синяках, губа разбита, но он пытается держаться, едва заметно выпрямляя спину. Я хотел сказать, что завтра снова приду — помочь ему уехать, перевязать раны, просто побыть рядом. Но он, с трудом выдавив слова, отрицательно покачал головой: — Нам больше нельзя встречаться… Это слишком опасно. Не приходи, пока я не уеду. Внутри всё оборвалось. Я осторожно подался вперёд, взял его лицо в ладони и прижался лбом к его лбу. Я хотел спросить, почему так жестоко, почему мы должны расставаться, словно преступники. Но не мог вымолвить ни слова — казалось, язык прирос к нёбу. Тэхён понял меня без слов, его глаза, полные боли и раскаяния, смотрели прямо в мои. — Мне жаль… — прошептал он. Тэхен обнял меня, не думая о том, что могу задеть раны и причинить ему боль. Мне и ему нужно было почувствовать друг друга рядом в последний раз. Пусть даже этот миг стоил ему страданий. — Мы ещё встретимся? — едва слышно спросил я, зная в глубине души, что эта надежда — пустая иллюзия. — Обязательно, — ответил Тэхён. Мы оба знали, что это ложь. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, будто навсегда запоминая каждый штрих на лицах. Я не мог оторваться, сжимал его плечи так, словно боялся, что он растворится в воздухе. А потом выдохнул: — Тэхён, я… — начал я, но он торопливо прижал палец к моим губам. — Тшшш… Не говори этого. Нам будет только тяжелее. Горло перехватило, в груди закипал немой протест. Я знал, что если не скажу сейчас — второго шанса может не быть. — Мне нужно это сказать, — проговорил я уже твёрже. — Тэхён, я люблю тебя. Он не сдержался — разрыдался, прижимаясь ко мне так сильно, что я чувствовал, как его тело вздрагивает от каждого всхлипа. — Я тоже… — прошептал он, почти захлёбываясь слезами. — Я тоже люблю тебя, Чонгук. Этот горький, прощальный миг обжигал сильнее любых побоев. Но мы оба понимали, что сейчас я должен уйти, чтобы не навести на него ещё больше беды. Тэхён еле слышно попросил: — Уходи… Пожалуйста… Я не хотел разжимать рук, но знал, что медлить нельзя. Каждое моё движение было как шаг по раскалённым углям: чем дальше я отходил, тем сильнее щемило сердце. Когда наконец я пересёк порог, он потихоньку прикрыл за мной дверь. По дороге домой мне казалось, что с каждым шагом я теряю часть себя. Воздух ночи был слишком густым, тяжёлым, и внутри всё стонало от тоски. Я крадучись вошёл в наш дом, стараясь не потревожить семью. Никто не проснулся, и я с облегчением прикрыл за собой дверь. Но сон не шёл, даже несмотря на усталость и боль. Лёжа в темноте, я чувствовал, что будто лишился дыхания. Весь день я ходил как в тумане. Мысли метались, всё время тянуло бросить всё и бежать к Тэхёну — убедиться, что он в порядке, помочь, быть рядом. Но я сдерживал себя, вспоминая его слова о том, насколько это опасно. С каждым часом сдерживаться становилось всё тяжелее. Я едва контролировал себя, а к вечеру, когда уже входил в дом, услышал, как мама говорит с кем-то из соседей: — Говорят, он внезапно уехал. Покинул деревню, представляешь? А ведь был таким хорошим учителем. Что-то случилось, видимо… Она произнесла это странным голосом, будто подозревала что-то недоброе. Но я уже не слушал — в висках стучало: «Уехал? Он же собирался только ночью… Почему уже?» Я ничего не сказал, не стал спрашивать маму, а только прошёл в свою комнату. Но усидеть на месте не смог — в голове не укладывалось, что Тэхён мог уехать раньше, да ещё в такой спешке. А вдруг с ним снова что-то случилось? Я не знал, что и думать, но сердце разрывалось от тревоги. Сумерки сгустились, когда я решился выйти из дома и направился к его жилищу. Дверь оказалась не запертой, и внутри горел слабый свет. Я позвал его негромко — тишина. Пройдя вглубь комнаты, заметил, что все вещи по-прежнему там: и чемодан, и сумка, и его любимые книги. В груди заболело от дурного предчувствия: почему он уехал, если всё осталось на месте? Тут мой взгляд упал на конверт, лежащий на столе. Я подошёл, опустился на стул и, зажигая лампу, осторожно вскрыл его. Записка внутри начиналась со слов: «Дорогой Чонгук. Я не мог уйти, не попрощавшись с тобой. Прости, если сделал тебе больно этим письмом, но я позволил себе эту эгоистичность. Хочу, чтобы ты знал — время, проведённое с тобой, было самым лучшим в моей жизни. Я не жалею ни о чём. Если бы дали выбор, я бы снова поцеловал тебя. Снова и снова…» Руки у меня задрожали, а сердце забилось так, словно хотело выскочить из груди. Я читал дальше, и перед глазами плыли строчки: «Если бы мы жили во времена, когда наши чувства не осуждались, я бы захотел держать тебя за руку при всех, обнимать без страха и смотреть на тебя с любовью, не оглядываясь, не прячась. Увы… Я был счастлив, Чонгук, и надеюсь, что ты тоже. Но нам надо двигаться дальше. Сегодня ночью я уйду и оставлю это письмо в той книге, которую когда-то подарил тебе. Надеюсь, оно попадёт к тебе в руки. Пожалуйста, будь счастлив в будущем, не застревай в настоящем. Я буду молиться за тебя. Спасибо за все мгновения и за каждый раз, когда твоё присутствие делало меня самым счастливым человеком на земле. Люблю тебя, мой любимый мужчина. Твой Тэхён.» Уже на первых строчках из глаз мои слёзы хлынули, а к концу письма я попросту рыдал, прижимая к груди эту проклятую бумагу. И в то же время я понимал, что это всё, что мне осталось — бумажный листок, пропитанный его словами. Каждое слово Тэхёна будто вырывалось из строки, проникало глубоко внутрь и раздирало душу на куски. — Люблю… Тэхен… уже скучаю… — шептал я, когда голос окончательно отказал. Мне хотелось бежать куда угодно, лишь бы найти его. Хотелось кричать от боли и одновременно прижимать эту бумагу к сердцу. Руки дрожали, я сжимал письмо, словно боясь, что даже оно может пропасть. Грудь сдавливало так, что казалось, будто мне не хватает воздуха. Я пытался глубже дышать, тёр ладонью горячую кожу над сердцем, но не находил никакого облегчения. В глазах всё плыло, а перед мысленным взором вновь и вновь вставало лицо Тэхёна — то счастливое, когда он улыбался, то побитое и искажённое болью… Я не мог больше сдерживаться. Из горла вырвался хрип, смешанный с рыданием. Меня била дрожь, и я просто повалился на пол, прижимая письмо к себе, будто это единственное, что не даст мне провалиться в пустоту. И так я сидел всю ночь: абсолютно потерянный в этом внезапно опустевшем доме, где всё ещё висел слабый запах его духов и книжной пыли. — Люблю… — повторял я, задыхаясь. — Тэхен… Каждое слово отдавалось уколом под рёбра, но я продолжал твердить, будто пытался вернуть его силой своих признаний. Комната казалась чужой, тёмной, в ней не осталось тепла его присутствия. И всё, что я мог делать, — это рыдать в голос, без стеснения, без надежды, что кто-то услышит и поймёт. Время тянулось мучительно, в какой-то момент я потерял счёт минутам и часам. Я лишь чувствовал, как боль резкими волнами то нарастает, то ненадолго утихает, давая лишь ложную передышку. Моя рука не отпускала письмо ни на миг. Когда первые лучи солнца стали пробиваться сквозь окно, я поднялся с холодного пола, где провёл почти всю ночь, и с немыслимой тяжестью в груди оглядел комнату. Всё ещё пахло им — мягкий шлейф тонких духов и, словно, едва уловимый запах его волос, книг, которые он любил. Я не мог оставить это здесь, в пустом доме, ставшем вдруг чужим и мёртвым без его присутствия. Собрав оставленные Тэхёном вещи — старенький чемодан, чуть помятую одежду, коробку с книгами, я нашёл среди них фотографии. На одной он улыбался так лучезарно, будто все печали мира обошли его стороной. На другой снимок попали мы втроём — я, Тэхён и мой младший брат Чанмин в тот день, когда брат выиграл школьный конкурс по сочинению. Помню, мы дурачились, хлопали друг друга по плечу, а кто-то из знакомых щёлкнул нас на память. У меня не было сил даже задумываться, что я скажу родителям, если вдруг они увидят меня с этими чужими, по сути, вещами. Какая теперь разница? Я просто стиснул зубы и принёс всё это в свою комнату. Там я уронил чемодан на пол и застыл, уставившись в улыбающееся лицо Тэхёна на фото — настолько разительно оно отличалось от последнего, избитого и испуганного. Шаги за спиной были почти неслышны, но я почувствовал чьё-то присутствие. Мама тихо вошла и без слов опустилась рядом. Несколько мгновений мы вместе смотрели на фотографии и вещи, не произнося ни звука. Не знаю, почему, но я совершенно не боялся, что она что-то заподозрит. Слишком сильной была боль, чтобы скрываться или оправдываться. Однако в молчании мамы была такая пронзительная мягкость, что у меня защемило сердце. Я понял: она уже всё знает. Как именно — не имело значения. Просто понимала, что между нами была связь, гораздо большая, чем дружба. В какой-то момент я выдавил из себя почти безжизненным голосом: — Он ведь не уехал никуда, да?.. Это было не вопрос, а скорее утверждение, ужас, который я боялся произнести вслух. Мама сдавленно всхлипнула, и по щеке у неё скатилась слеза. — Сынок… — прошептала она и не смогла сказать больше. Меня словно парализовало. Я попытался заговорить, но слова застряли в горле. Сердце дико колотилось, а потом вдруг словно остановилось. — Что с ним сделали?.. — голос сорвался на шёпот, в котором колыхался страх. Мама лишь покачала головой, не сдерживая своего тихого плача. — Я… не знаю… Словно ледяная пустота хлынула внутрь меня, затопляя всё. В то же время во мне бушевала такая боль, что хотелось выть. Но я не мог даже пошевелиться, казалось, все силы покинули тело. Где-то в глубине понимал: с уходом Тэхёна что-то во мне оборвалось навсегда. Будто вместе с ним похоронили ту часть моей души, которая умела радоваться и верить в лучшее. Мама крепко обняла меня, прижимая голову к своей груди, стараясь унять мой безмолвный крик. Наверное, со стороны мы выглядели так, будто утешаем друг друга, но на самом деле в моём сердце царила пугающая пустота. Ни слёз, ни гнева — я не мог больше даже заплакать. — Ох, сынок… — повторяла мама, поглаживая меня по волосам. — Что же делать… Наверное, я плохо скрывал свои чувства прежде — пусть и не рассказывал ничего напрямую, мать, видимо, давно всё догадывалась. И сейчас, видя эту гору вещей, видя мой взгляд, в котором читалась только безысходность, она понимала, что произошло нечто непоправимое. В тот день я не вышел из комнаты ни разу. Валялся на полу среди Тэхэновых книг, одежды и фотографий, вглядывался в его улыбку и прижимал к груди снимки, будто надеясь почувствовать его тепло. Но всё, что было, — это холод и пустота, из которых я уже не знал, как выбраться.

*

Соэн залилась слезами, но продолжала слушать деда, стараясь не упустить ни слова, будто каждое его воспоминание было бесценным. Чонгук опустил взгляд, и в голосе его звучала тихая скорбь: — Тэхён… он так и не успел уехать. Они… — дедушка сглотнул, и по сжатым губам было видно, как ему тяжело произносить эти слова, — убили моего любимого мужчину. После этого я не мог больше оставаться в деревне, где он не сумел найти своё счастье. Собрал свои вещи, захватил его книги, старые фото и приехал сюда. Работал, жил… Позже встретил твою бабушку. Она была чудесным человеком: добрая, понимающая, никогда не задавала вопросов, если видела, что я не хочу говорить. И о Тэхёне я ей рассказал сразу, ещё до свадьбы. Она приняла эту часть меня, хотя мы больше никогда не поднимали эту тему. Соэн при этих словах вздрогнула. Вдруг всё встало на свои места: отчего дедушка такой тихий и замкнутый, почему в его глазах столько печали. Он продолжил, голос слегка дрожал: — Не было ни дня, чтобы я о нём не вспоминал. Со временем боль вроде притупилась, но эта рана не зажила до сих пор. В каждом утре, в каждом мгновении я хранил воспоминания о нём. Его голос, его улыбку… — Чонгук вытащил из кармана небольшие карманные часы с потёртым корпусом. Соэн, уже не сдерживаясь, разрыдалась, когда увидела на старом снимке молодого человека с тёплой улыбкой. Она представила, как он мог бы смеяться рядом с ней, как бы жил, если бы мир был хоть немного добрее к ним. Дедушка тоже смотрел на фото с глубокой, давней тоской, словно путешествуя мыслями в своё далёкое прошлое. — Я по-прежнему скучаю по нему, — прошептал он, и в этих словах звучала бесконечная печаль за все годы, что пришлось прожить без любимого. На миг в комнате повисла тишина — лишь размеренное тиканье старинных часов наполняло воздух, отмеряя каждое мгновение, прожитое без Тэхёна. И в этой тишине Соэн вдруг ясно поняла: дедушка всю жизнь нёс в сердце свет и боль той юношеской любви, которая оставалась с ним, несмотря на все преграды и прошедшие десятилетия. Услышав это, Соэн с рыданиями обняла дедушку, прижимаясь к нему так крепко, будто хотела передать через объятие всю свою любовь и сострадание к нему и тому человеку, которого она никогда не знала, но уже успела проникнуться к нему глубочайшим сочувствием. Несколько минут они молча стояли, затихая в этом внезапном, но таком необходимом единении душ. Наконец дедушка мягко отстранился, тихо кивнул и ушёл в свою комнату. Соэн осталась в одиночестве, ещё сильнее дав волю слезам. Ночью она так и не смогла уснуть: перед её глазами вставали картины далёкой молодости Чонгука, и вся эта страшная несправедливость жизни не давала ей покоя. Ранним утром мать зашла к ней и, с трудом подбирая слова, сказала, что дедушка ушёл из жизни. Соэн словно окаменела: всего несколько часов назад он смотрел на неё, рассказывал свою историю, а теперь его уже нет. Будто он смог избавиться от груз стольких лет и успокоился. Мать протянула ей карманные часы, что он всегда носил с собой, и листок со скупыми строчками: «Я иду к нему, внучка. Я слишком задержался. Сохрани это в память о нас. Люблю тебя.» Увидев эти слова, Соэн не смогла сдержаться: боль, горечь, чувство пустоты — всё смешалось в один невыносимый ком в горле. Она зарыдала так, как никогда прежде, прижимая часы к сердцу, будто обнимая сразу и дедушку, и Тэхёна. В этом последнем подарке, полном тихой и неизбывной любви, она ощутила их обоих: дедушку, отдавшего свою жизнь семье, и того юношу, которого он так и не смог забыть.