Легенда о Боге Мечей

Тишина, наполненная отголосками бесконечных кровавых смертей доблестных воинов и невинных людей, разрезалась мерным гулом шагов, что раздавался на многие ри вперёд. Земля, пропитанная кровью и ненавистью, вибрировала под тяжестью войнов и орудий, что везли с собой те. Впереди терра инкогнита, позади — империя. Ни шагу назад, ни секунды на сомнения. Дороги не протоптаны. Лес густой и тёмный. Сумрак опускался на верхушки деревьев, окутывая, подобно туману, проходящих по лесу воинов. В нем чувствовалась опасность. Будто Тануки, отчего-то разъяренный, мешал пройти войнам, запутывал их в бесконечных тропах, кронах деревьев и болотистых оврагах. После леса, бесконечного и глубокого, их ожидали поля. Поля просторные, полные скорби. Трава под ногами завявшая, мертвая, сожженная под палящим солнцем в самый разгар засушливого дня. Где-то виднеются кости животных и, быть может, славных самураев, что ступили на проклятую землю, обрекая себя на гибель. Тьма безлунной ночи не оставляла надежды на успешный поход. Тени тянули свои лапища, стараясь ухватить в свои смертельные объятия. Однако император вел свои войска без страха, без малейших колебаний. Они направлялись на север, направлялись за новыми землями. Ничто не остановит Огая, Великого Императора Страны восходящего солнца. Никто не разрушит ту стену из уверенности и отваги, что выстроил за долгие годы правления этот Человек. Он вёл войско без остановок и перерывов. Шли они долго, множество часов, что длились столь медленно, будто воины пробрались во владения Моку-Рохо, каменного существа, что замедлял время, растягивая его подобно дикому мёду. — Тэнно Хэйка, позвольте сказать, — обратился к императору Накахара Чуя — его самурай, верный подданый и тот воин, что готов без колебаний отдать жизнь за своего даймё. Он поклонился, сняв свой шлем, выражая почтение и ожидая ответа. — Говори, буси-сама, — взмахнул рукой мужчина. Волосы цвета сажи легко развевались на ветру, порою попадая ему на глаза. Прохладный воздух остужал разгоряченную долгим походом кожу. Это была их первая остановка, передышка перед рывком. Скоро они дойдут до северных земель, скоро начнётся кровавая битва за покорение столь важных для Имерии мест. Горы, что раскинулись вокруг широкой поляны, смыкались над головой. Грозные каменные глыбы устрашающе возвышались над теми, кто пришёл покорять доселе неизведанную землю. Сама природа, казалось, противилась этому. Или, быть может, ёкаи, что обитали в здешних местах. Чуя, выпрямившись, начал говорить, но звук его голоса прервался криком одного из воинов. Тот бежал в сторону императора и самурая. Чуя, по своей натуре вспыльчивый, несмотря на собственный статус, не мог не разозлиться на глупого парнишку. Огай спокойно посмотрел в его сторону, а Накахара раздражённо оглянулся назад, прикрикнув: — Чего вопишь как свинья? Онрё напала или, может, Нопперабо встретил? — нотки колкого сарказма в его тоне смогли бы смутить бедолагу, если бы тот не нëсся сломя голову, будто сбегая от чего-то. — Н-нет, — запыхавшийся парень отчаянно мотал головой. Позабыв про приличие, тот в ужасе старался промолвить хоть слово. Остекленевшие глаза метались, перескакивая с Чуи на господина. — Т-т-там… там. — Что там? — недовольно проворчал самурай, потянувшись к катане на своём поясе. Огай положил руку ему на плечо, останавливая. — Что или кого ты увидел? — с нажимом произнес владыка Империи восходящего солнца. Испуганный до полусмерти воин не мог ответить чётко и ясно, бормоча что-то про мечи, богов и смерть. Однако отвечать и надобности более не было. Шум, что поднялся в их отряде, ответил вместо него. А после произошло слишком много событий в одно-единственное краткое мгновение. Яркий свет цвета ярости, войны и крови ослеплял, не давая в полной мере увидеть грядущее нечто. Приближающийся силуэт, что возрастал перед глазами с молниеносной для обычного разума скоростью, был воистину страшен и прекрасен своим величием. Облик божества, что явился пред смертными воинами, предстал во всей своей яростной и от того безумной красе. Воины, до этого не осознававшие беды, теперь же впали в панику. Лихорадочные метания из стороны в сторону и громкие возгласы, казалось, лишь сильнее злили проснувшееся Божество. Огай, застыв на месте, следил за малейшим движением до безумия грациозного создания, что не замечало его. Яркий облик слепил глаза, но отвести их не было сил. В руках Бога тем временем за считанные секунды, — что растянулись в часы для Огая, с нескрываемым восторгом наблюдавшего за ним, — появились две острые словно самая чистая ненависть катаны. Император должен отдавать приказы, промелькнуло в мыслях Огая. Он должен распорядиться своей армией, приказать либо отступить, либо стражаться. Но мыслить здраво, когда перед ним предстало столь прекрасное существо, казалось чем-то за гранью его человеческих возможностей. Громкий стук сердца оглушал почти также, как и лязг металла, что сопровождал Бога. Благоговенный трепет икрился под кожей, растекаясь по венам и артериям, приливая прямо в мозг, наполняя замершее в отчаянном страхе и восхищённом порыве сердце и судорогой пройдясь по всему телу. В голове что-то щёлкнуло, когда Божество, ослепительное своим великолепием и жестокостью, молниеносно и едва уловимо обычному (пусть даже и острому, но всё же человеческому) взгляду, перерубило сразу десяток самураев. Тех, что остолбенели от остервенелого страха перед могущественным и беспощадным Богом, которого посмели разбудить простые смертные. Алая кровь залила собой всю землю, однако же впитывлась в сухую почву практически моментально, будто и не было её вовсе. Будто земля, вымученная долгими засухами и пожарами, была готова испить всё что угодно, пусть даже и густую, тёмную и проклятую священными мечами кровь. Сверкающий металл божественных клинков, казалось, стал лишь чище после кровавых капель, что теперь стекали на сухую траву, словно слёзы погибших в сию секунду самураев. Отчаянные, почти безумные вопли, полные ужаса, раздались эхом в голове Огая. Он, так и не пошелохнувшись, смотрел. Смотрел на развеющиеся волосы Божества цвета пепла, на горящие праведным гневом глаза цвета бордовой крови, на бледную, словно скелет, кожу, украшенную множеством давно заживших рубцов — рваных или, наоборот, идеально ровных, больших и едва заметных, глубоких и мелких, словно царапины. Вглядывался в жестокие движения тонких кистей, в сильные взмахи смертоносными клинками и изворотливые движения восхитительного своей мощью Бога. Сей кровавый пируэт, что исполнял Повелитель мечей, был подобен танцу неистового демона, кружившего в вихре пылающих огней ярости и оставляющего после себя лишь заваленную бездыханными трупами пустыню, окраплённую каплями крови. Огай наблюдал, как сотню его лучших воинов в одно мгновение уничтожило Божество, и не мог понять, отчего же вдруг его переполняет столь чуткий трепет, такое сильное волнение, будто робкая девушка встретилась со своим любовником втайне от родителей? — Тэнно Хэйка, берегитесь! — воскликнул Накахара, когда катаны Бога неумолимо приближались к императору. Огай моргнул и за краткую секунду до неизбежного удара успел увернуться. Острые лезвия прошлись по длинным волосам правителя, срезав их столь быстро, что тот не сразу осознал произошедшее. — Прошу, осторожнее… Нужно уходить отсюда скорее! — Накахара оглядывался, в попытке понять, остались ли выжившие. Но картина перед глазами была крайне печальной: горы трупов, порубленные точными ударами острейших катан, реки крови, стекающие по сухой траве и неистовавшее Божество, жаждущее уничтожить всё живое перед собой.

***

Мысли Огая ни на мгновение не покидало это прекрасное и ужасающее существо, с которым довелось ему встретиться вот уже несколько часов назад. Перед глазами стояла кровавая картина, полная безумной жестокости и чарующего изящества. Сердце глухо стучало где-то в пересохшем горле. Сна не было ни в одном глазу. Будто бы янари шумели где-то в глуби мыслей, жужжащих настойчивым роем яростных шершней, не давая уснуть. Зудящий под кожей интерес заставил императора вскочить с футона и позвать своих слуг. Желание узнать, кем же является неизвестное божество, не позволяло ждать до утра. — Принесите мне «Кодзики», срочно! — приказал он, не дав двум вошедшим времени для любезностей. Те кивнули и мигом вышли из покоев императора. Беспокойно вышагивая из угла в угол, Огай вспоминал то невиданное, обжигающее своим величием божество. Его длинные волосы цвета пепла и переливающегося серебра, что развевались на ветру, его кроваво-алые глаза, сверкающие жестокостью и жаждой убийств, его точёные руки, изящные, но невероятно сильные, весь его облик, столь ослепительный, вышибающий кислород из лёгких, заставляющий замереть на месте, вглядываясь в малейшее движение. — Тэнно Хэйка… — неуверенно позвала его нёкан, вырывая из сладостных раздумий. — Вот, как Вы и просили, — поклонившись, она вручила ему три столь долгожданных свитка, пусть даже и ожидал он лишь несколько минут. — Благодарю, — кивнул он, в нетерпении забрав писание. Огай осторожно развернул хрупкий от давности свиток, вглядываясь в потёртые иероглифы и стараясь разобрать написанное. «Великая тьма, безграничная пустошь и бесконечные скитания безликих божеств по пустоте, именуемой Хаосом. Множество лет, а быть может и веков продолжалось это. Тьма, тишина, холод и пустота. Ни малейшего намека на жизнь. Но однажды в этом Хаосе появились первые звуки, и стали они началом существования Мира божественного и людского. И свидетельствовали они о разделении хаоса на поднимающиеся вверх лёгкие и чистые элементы — «амэ», из которых получились облака и Небеса, и тяжёлые элементы — «цути», что стали Землей. И возникли тогда Идзанаги и Идзанами — создатели Мира сего, что стали началом Жизни на Земле Великой. И создали они по назначению своему сушу земную, Великий океан, бескрайние поля рисовые, леса многообразные своей красотой и величием. Песок, земля, горы и луга. Они возникли лишь благодаря Идзанаги и Идзанами — двум главным ками, что воплотили свое существо в облики, не безликие, а осязаемые. Породили они божеств, что стали следить за Землей и Небом, за Огнем Священным и Бескрайним Океаном…» Огай вдохнул, понимая, что такими темпами он до утра будет искать нужное ему божество. Пробегая взглядом по всему тексту, он выискивал слова, что хоть как-то были бы связаны с Ним. Тщательно стараясь не упустить ни единого иероглифа, Огай склонился над свитком, бормоча написанное. Множество слов, ненужных и не имеющих смысла для императора, потоком текли в его сознание, пока взгляд блуждал по написанным строкам. Трепещущее волнение охватило сердце Огая, ком нетерпения скрутил все внутренности правителя, заставив его замереть. В полутьме, освещаемой лишь огнем свечей, его глаза сверкали, полные возбужденного азарта. Казалось, будто прошло несколько долгих лет, когда император всё же смог отыскать то, что ему нужно было.

***

За окном небо становилось всё светлее. Призрачный туман оседал на спящую в предрассветных сумерках землю. Свечи давно погасли, однако Огай не желал отвлекаться ни на миг и продолжал читать до самого рассвета, когда яркие, ослепляюще-золотистые лучи солнца коснулись его покоев, медленно заполняя своим светом всю комнату. Глаза болели от бесконечных часов, проведенных в полутьме. Текст плыл перед глазами, растекался, словно жидкий металл, и ускользал от восприятия. Огай проморгался, отгоняя пелену, и болезненно поморщился. Любое движение головой теперь приносило почти невыносимую муку — от этих монотонных часов за чтением у императора затекла шея. Всё более нарастающее желание спать неумолимо приближало Огая к футону, однако, когда тот в последний раз окинул взглядом ровные строки, в голове разом отключились все мысли. «… И в ту тёмную пору, во дни кровопролитных войн, жестокость человеческая породила собой безжалостного Бога Мечей». Император, забыв о боли, о бессонной ночи и о наступающем утре, когда придётся приступить к неизбежным делам, лихорадочно метался глазами по выведенным множество веков назад строкам. Он с упоением впитывал любое упоминание Бога Мечей, запоминая каждую чёрточку древних иероглифов. «… И не зная милосердия, сие Божество было способно уничтожить целые войска в одно кратчайшее, подобно взмаху клинка, мгновение. Жестокая кара настигала и заклятых врагов, и верных подданных. Ками, чьё имя нагоняло смертельный ужас, за одну ночь мог уничтожить тысячи ри земли… … Алые очи Его пылают гневом, отражая в себе всю ненависть людскую. Оружие Его, что неизбежно уносило жизни миллионов, сковано из сотен тысяч катан самых великих самураев, отдавших свою жизнь в неравном бою. Одежды Его, сотканные из самой Тьмы, пропитаны кровью и слезами убитых. И весь Его облик — само воплощение войны… … И величали Его именем благородным. И имя было Ему — Фукудзава». — Фукудзава… — прошептал Огай, проведя пальцем по аккуратным иероглифам. Бережно, трепетно, практически боязливо — словно он касался Ками, словно вновь увидел наяву сие Великолепие. Имя, что означало удачу. До чего прекрасно оно звучало! Огай не мог перестать произносить его в своей голове, повторяя бесчисленное множество раз, желая, чтобы оно отпечаталось в его сознании. Фу-куд-за-ва… столь мелодичное имя, обладатель которого — жестокий мечник, непобедимый воин и, о боги, безжалостный истребитель миллионов людей. Огай тихо выдохнул и, остановившись, осознал, что вновь вышагивает из угла в угол. Что-то внутри, какое-то неясное чувство дежавю не давало спокойно мыслить. Огай, в попытках вспомнить то, из-за чего ему казалось имя Ками столь знакомым, вновь сел за стол. Поразившее его, словно молнией, воспоминание, заставило удивленно расшириться глазам. В далёком детстве, когда был жив его наставник, — Нацумэ-сенсей, — Огая учили всему, чему только можно было научить. И в один из дней, тянувшихся медленно и скучно, Нацумэ-сенсей рассказал ему одну легенду. В тот момент она поразила юного парнишку, заставив после не спать ночами, думая о столь красочном рассказе. В голове зазвучал хриплый голос наставника, что произносил эти строки много-много лет назад… «Множество веков назад на земле священной родилось Божество Удачи. Прихожане храма молили его об успехе в личной жизни, в ремесле или же в военном промысле. Тот исполнял волю людей, удачей благословляя их просьбы. Однако… В период войн между провинциями, люди просили того о победе. Военные руководители, корыстно желая победы любой ценой, были готовы отдать в жертву множество людских жизней, лишь бы завоевать плодородные земли. Ками, по натуре своей сотканный из нитей благородства и миролюбия, не исполнял эти молитвы. Обозленные воины же стали его проклинать. Много прошло воин, прежде чем Божество Удачи стало проклятым Богом Мечей, ищущим новых жертв ради победы над всеми… А имя тому Ками было Фукудзава. Сначала — любимое всеми, но после… Одно лишь упоминание вызывало смертельный ужас.» — Тэнно Хэйка! — взволнованный голос Чуи послышался словно за тысячи сяку от него. Император очнулся, будто ото сна, и, проведя ладонью по волосам в попытках отогнать наваждение, ответил: — Входи, буси-сама. — Огай, стараясь отвлечься от собственных мыслей, клубком ядовитых змей вьющихся в голове, поправлял разбросанные по столу свитки. Чуя, чуть помедлив у двери, всë же поклонился и вошëл внутрь покоев его господина. Его лицо выражало лишь малую долю волнения, однако глаза — обычно ясно-голубые, словно кристаллически чистейшая вода в священных озёрах, но теперь являвшие собой шторм в бушующем океане, — обеспокоенно метались от лица императора к столу, к окну, в котором виднелись сотни домов, мирно спящих в столь ранний час, к полу и обратно. — Тэнно Хэйка… Господин… Вчерашний разгром, он… — самурай вздохнул, собираясь с мыслями. Огай, оперевшись о стол, сложил руки на груди. — Ну же, буси-сама, говори как можешь. Разве я когда-то заставлял тебя разговаривать со мной наедине столь официально? — Спасибо, да, но… Люди взволнованы происходящим. До нас дошли вести, что Ками, коего пробудили наши воины, уже вовсю бесчинствует в северных землях. Он уничтожил добрую половину поселений — и самураев, и стариков, и детей. Рубит всех подряд. Что же нам делать, когда Он доберётся и до нас? Мысль, резко возникшая в голове, словно хлестким ударом бича, заставила Огая замереть. Действительно, как же поступить? Закравшиеся сомнения заставляли колебаться. Неясное предчувствие опасности могло бы заставить Огая отказаться от своей мысли, однако заходящееся в быстром темпе серце от трепетной нетерпимости оказалось куда сильнее смутных ощущений грядущей беды. — Собери Гундзи-хёги, у меня есть объявление. Даю тебе полчаса, буси-сама. И, когда Чуя поспешно вышел с из покоев, Огай напряжённо выдохнул. Что же им делать? В голове была лишь одна-единственная мысль — безумная, та, которая не подобает истинному правителю, та, что способна сгубить множество жизней. И отчего-то она казалась ему действительно верной.

***

— Господа, я собрал вас тут, ибо мы все осведомлены о том, что происходит на севере. — Несколько даймë разом закивали, соглашаясь с господином. Каждый реагировал по-своему: кто-то — нервно заламывая руки, кто-то — с недовольным вздохом, кто-то — с нескрываемым ужасом. Каждый человек в этой комнате был напуган в той или иной степени. Огай окинул их взглядом, слегка поджав губы. Лишь в его сердце не было место страху, ибо туда закралось куда более губительное чувство. Однако даже неминуемая опасность не волновала его ни на йоту больше, чем что-то совершенно неважное. Бурное обсуждение дальнейших действий — не более, чем навязчивый шум на фоне раздумий Огая. В голове — ослепительный образ, перед глазами — кровавая картина. Желание вновь увидеть и наконец рассмотреть Фукудзаву во всей его красе — чувство куда более глубокое и значимое, чем бессмысленные рассуждения. Словно кишащие где-то внутри скорпионы, губительные мысли отравляли разум Огая, заставляя подчиняться слепому и беспощадному чувству, пустившему корни глубоко в груди правителя. — Мы собираем отряд лучших воинов, — произнёс, наконец, он, заставив замолкнуть гомонящих самураев. Кто-то хотел возразить, но прервал себя на полуслове, когда Огай продолжил. — Мы не сможем прятаться вечно, коли сие Божество столь кровожадное. Наш выбор — умереть, сражаясь, или сдаться, не попытавшись даже дать отпор. — Со стороны слова звучали благородно. На деле были они лишь пустым звуком, не значащим для самого императора ровным счётом ничего. Хироцу — один из старейшин, человек весьма почитаемый при дворе, — согласно кивнул, погладив свою седую бороду, и произнес: — Тэнно Хэйка прав. Выбор у нас скуден. Однако наше государство всегда славилось лучшими воинами, кто, если не мы, сможет одолеть разъяренного Ками? Следом за ним согласились и остальные. На том и порешили: завтра на рассвете на север отправятся шестьдесят девять лучших самураев всей Страны восходящего солнца под руководством Тайра-но Масакадо. Всю следующую ночь Огай провел без сна, не в силах сомкнуть глаз. Зудящее под кожей навязчивое желание встретиться с Фукудзавой-сама не давало спокойно заниматься делами. Весь день всë валилось из рук, в голове мысли были только о Нëм. Только о грядущей встрече. И не ясно было, то ли столь сильные чувства вызывал сам Бог, то ли Аманодзаку сыграл свою жестокую шутку, вынуждая Огая мыслить вопреки здравому смыслу. Однако под утро, за пару часов до рассвета, Огаю всë же удалось ненадолго уснуть. Мелькавшие образы острых катан и парящих в воздухе кровавых глаз заставили императора подскочить в холодном поту.

***

Будь его воля, Огай отправился бы в одиночку туда, где произошла их первая встреча. Однако Чуя, обеспокоенный состоянием императора и не понимающий того, что с ним происходит, всюду следовал за Огаем. В этот раз дорога не казалась бесконечной, да и время будто бы ускорило свой шаг, превращая минуты в секунды, а мучительные ри — в краткие сяку. Спичкой горящая нетерпимость подстëгивала императора всë дальше пробираться сквозь дебри раскинувшихся ветвей, что непременно собирались схватить его в своë логово. Однако Огай не замечал ничего вокруг, когда увидел знакомую тропу. Ныне освещенная восходящим солнцем, она больше не казалась опасной. Ничего более не казалось опасным после той роковой встречи. Пройдя лес, зелëный, наполненный жизнью, они оказались на поле резни. Десятки трупов с отрубленными головами, глубокими ранами и вывернутыми в неестественных позах конечностями горами возвышались над ровной землёй. Тошнотворный запах проникал в легкие, заставляя кашлять, желая выплюнуть собственные кишки. Несколько человек позади Огая скривились, рукой зажимая нос, кто-то просто старался вдыхать через раз, а некоторые вообще не обращали внимания на сей смрад, стоявший посреди поля. Тайра-но Масакадо приказал двигаться дальше, не задерживаясь возле мертвецов. — Не хватало ещë, чтобы юрэи на нас напали… — тихо проворчал он, продолжая своë движение на север. Огай же задержался. Отмахнувшись от Чуи, приказал тому следовать за остальными, а сам остался стоять на хрустящей под ногами сожжённой траве. Эхом отдающие в мыслях болезненные крики убитых на глазах воинов и лязга острых лезвий, казалось, наполняли весь разум правителя. Однако, взглянув на то место, откуда появился Фукудзава-сама, в голове настала тишина. Лишь громкий стук сердца, отсчитывающий секунды, звучал внутри. Вспышкой ярких воспоминаний Божество вновь оказалось перед ним — губительно прекрасное, убийственно чарующее. Огай протянул руку, желая ухватиться за столь яркий фантом, однако в мгновение ока исчезнувший Ками рассыпался перед глазами сотней ярких искр, заставив императора пошатнуться от резкого головокружения. Желание остаться, желание понять собственные чувства были едва ли не сильнее необходимости следовать дальше. Разрываясь между навязчивыми мыслями и неизбежным долгом, Огай поднял глаза к небу — уже совсем светлому, с мерно плывущими облаками цвета расцветающей сакуры. Раньше он непременно нашёл это красивым, теперь… Встретив Его, Огай уверен, что никогда не видел ничего прекраснее. Когда запах — приторный, мерзко-сладковатый, от которого подступал ком тошноты, — наполнил все лёгкие Огая, тот всё же направился вслед за ушедшими вперед воинами, сплюнув вязкую слюну на окрашенную кровью траву…

***

Вернулись во дворец они, едва ли волоча ноги. От избранного отряда самураев не осталось и следа — лишь император, Чуя и Тайра-но Масакадо, сумевшие сбежать от неминуемой гибели. Огая охватил мандраж, не отпускавший его ещë несколько часов. Кажется, Фукудзава стал куда сильнее. Быть может, он набрался сил после тысячелетнего сна… Огай улыбнулся, раскинув руки на футоне. Его трясло изнутри, словно в лихорадке. Кровавые пируэты Бога навеки отпечатались в сознании императора, его смертельный танец, что сопровождался криками агонии и звонким скрежетом металла. Фукудзава-сама не произнёс ни слова, но Огай был уверен, что его голос был прекраснее всех произведений искусства. Кипящим маслом по венам растекались доселе неизвестные чувства. Они будоражили, заставляли плавиться, словно во пламени, и искать любых поводов для новой встречи. Это любовь. Это точно была она. Огай на выдохе прошептал мелодичное и столь обожаемое имя, перед собой представляя Его статный облик.

***

Его любовь воистину была сильна. Она была беспощадной, сжирающей изнутри. Его сердце цвело, подобно картофелине — множество мелких ядовитых цветков расцветали в груди, пробираясь из самой глубины его плоти. Будто цветки внутри, питаемые кровью, разрастались так, словно пламя в лесу — стремительно, неумолимо, жестоко. Огай осознал, наконец: чтобы вместе быть, им нужна вечная война. Иначе встретить Божество, увы, невообразимо. Фукудзава-сама появлялся на поле боя, он исчезал, как только обрывал последнюю жизнь несчастного воина, встретившегося у него на пути. Он властвовал в мыслях Огая, безраздельно, заставляя беспрекословно подчиняться, покорно пригибая колени. Кажется, с их последней встречи миновала вечность, наполненная томительным, щемящим сердце ожиданием и ядовитым, сжигающим нутро желанием. — Будь моя воля, я бы отдал всë, лишь бы встретить Тебя снова… — пылким шёпотом говорил Огай, молясь в храме. Молясь о том, чтобы их следующая встреча была дольше предыдущих. О том, чтобы Божество обратило свой лик на Огая. О том, чтобы тот сжалился над своей Тенью, что следовала за Ним, наблюдая издалека за его губительным танцем на горе поверженных трупов, за изящными жестами сильных рук, за глазами, что, подобно клинкам, сверкали на свету праведным гневом. Его образ — непостижимый идеал, за который необходимо было бороться. Цена не важна. Лишь музыка клинков, ставшая гимном десятков новых войн, что развязал Огай, имела ценность. Лишь их немой диалог на языке клинков, лишь его немое признание во всепоглощающей любви. Только это имело хоть какой-то смысл для потерявшего рассудок императора. Тысячи солдат разных стран, с коими развязал войны Огай, ежедневно погибали на поле брани от рук проклятого Божества. Каждая смерть — новая жертва для его Бога, каждая секунда битвы — шедевр военного искусства. Огай не хотел останавливаться, Огай хотел видеть его. Он хотел его коснуться. Желая почувствовать хоть каплю убийственно опасного внимания Фукудзавы, Огай обнажил свою катану. Клинок — чистый словно слеза. Взгляд пурпурных глаз Огая, что встретился с кровавыми очами Ками, — трепетный, благоговенный. Пронзенный копьëм любви, что с каждым днём врывалось в его плоть всë глубже, Огай не был в силах противостоять Ему. Не желал этого делать даже под страхом неминуемой смерти. И когда Фукудзава, действием молниеносным, едва уловимым взору, нанëс свой последний удар, сердце Огая пропустило удар. Секунды растянулись в вечность, когда он смотрел в лишённое всяких эмоций лицо Бога, на его развевающиеся волосы цвета пепла и глаза, в которых могла бы уместиться вся Преисподняя. Изо рта вырвался тихий хрип. Горячие капли крови стекали по подбородку, когда свирепый клинок резким выпадом вышиб весь воздух из легких. Не чувствуя боли, Огай не прекращал смотреть на своего Бога, пока его ноги не подкосились. Упав на колени пред Ним, Огай вскинул взор на лик Фукудзавы, пытаясь избавиться от мутной пелены перед глазами. Когда мир стал стремительно темнеть, Огай сдавленно прошептал имя Ками, прежде чем его тело обессиленно рухнуло на раскалённую под палящим солнцем землю и… — Стоп! Снято! — резкий голос разрезал трагическую тишину. «Убитый» минуту назад Огай вмиг открыл глаза и, поднявшись, выплюнул остатки искусственной крови на пол. Он болезненно поморщился, пытаясь встать, — всё-таки дублей с падением отснято было неприлично много для его больной спины, — и ухватился за протянутую Фукудзавой руку. «Палящее солнце» над головой — лишь жарящий затылок софит, который вскоре отключили. Юкичи Фукудзава тихо вздохнул, разминая плечи и сняв, наконец, свои красные линзы. Навстречу актёрам подбежала Элис — юная специалистка по гриму, истинный гений в своем деле. — Ринтаро, это было великолепно! — аккуратно стирая капли бутафорской крови, она весело щебетала, радуясь концу съемок. Юкичи увел Кафка Асагири — лучший режиссёр Японии, который решил наконец воплотить в жизнь идею своего близкого друга и снять фильм, который непременно станет новой легендарной сенсацией во всей стране. Мори облегчённо выдохнул, наконец расслабившись после кропотливой работы, что тянулась долгие месяцы. Долгожданный отдых был как нельзя кстати. Эта роль вымотала куда больше других. Погрузившись в одержимого Божеством императора, актëр с ужасом стал замечать, как труднее ему с каждым разом выходить из образа. Но вот, наконец, закончились съемки, и он поедет домой. Осталось только смыть грим и дождаться застрявшего где-то в коридоре Юкичи.