Пепел Империи

Где-то сбоку раздался резкий щелчок открывающейся щеколды. Тэхён резко поднял голову с колен. Тело мгновенно напряглось, будто само вспомнило, где находится. Дверь открылась. В комнату вошёл стражник — один из тех, кто притащил его сюда по приказу герцога, и без лишних слов бросил сюда как вещь. Тоже по приказу. Он смотрел на Тэхёна с тем самым выражением, в котором не было ни интереса, ни жалости. Только привычное презрение к тому, кто стоит ниже В руках — поднос с миской и кувшином. — Ешь. Голос короткий. Холодный. Он грубо поставил еду на стол и, не задерживаясь ни на секунду, вышел. Дверь снова захлопнулась, засов щёлкнул словно окончательно оглашая приговор, отрезая комнату от коридора. Тэхён ещё долго сидел на полу, не двигаясь, просто глядя на стол. Только сейчас до него дошло — приказ герцога всё ещё действует. Его не забыли. Его… кормят. Он медленно поднялся, словно не до конца веря в происходящее, и подошёл к столу. Сел на лавку. Смотрел. В миске что-то мутное, тёплое уже не было. Бульон. Разваренные овощи. Куриная кость, торчащая из жидкости, как напоминание о том, что это когда-то было чем-то живым. Не еда — остаток еды. Тэхён сжал ложку. Пальцы дрогнули. Он провёл по поверхности супа, медленно, без аппетита. Мысль была простой и неприятной: так, наверное, кормят тех, кто не должен забывать своё место. Тэхён поджал губы. В животе болезненно сжалось — предательский голод, игнорировать который становилось всё сложнее. Он тихо выдохнул. По приказу герцога его кормили так, как кормят тех, кого не считают важным. Как псину. Но выбора не было. Совсем. Тэхён опустил взгляд в миску. . Голод не спрашивал, как с ним обращаются. Он тихо выдохнул. Лучше так. Чем вообще никак. Он поднёс ложку ко рту и сделал первый глоток. Тёплая жидкость обожгла язык не вкусом, а своей простотой. Разбавленный бульон, переваренные овощи, лёгкий привкус куриной кости — всё это было настолько обычным, что почти казалось чужим в этом холодном месте. Ни заботы. Ни старания. Просто еда, чтобы не умер. Тэхён медленно проглотил и на секунду прикрыл глаза. Даже это — не самое ужасное, что он ел в своей жизни. Он едва заметно выдохнул носом и снова опустил взгляд в миску, продолжая есть, уже не пытаясь придавать этому хоть какой-то смысл. Это действительно не было самым худшим. Даже с костью — это хотя бы суп. А не объедки, найденные где-то в грязи, не испорченное яблоко с гнилым боком, не украденная у деревенской собаки похлёбка, оставшаяся в миске после того, как животное уже наелось. Тэхён помнил и это. Помнил, как голод в детстве становился невыносимым до такой степени, что гордость просто исчезала. Как он, дрожащий от слабости, прятался у чужих дворов и подбирал то, что никто уже не хотел брать. Иногда — даже из мисок собак, которых подкармливали жители деревни. Тогда это не казалось унижением. Тогда это было просто выживанием. Тэхён посмотрел на суп перед собой и тяжело выдохнул. Ложка снова коснулась миски. Он продолжил есть, медленно, уже почти автоматически, и вместе с этим мысли снова унесли его назад. К Бьянке. К лесной хижине ведьмы. К Юнги. К той странной жизни, в которой впервые у него была еда не украденная и не найденная, а просто данная. Он всё ещё был сиротой. И в хижине ведьмы это ничего не меняло. Еды хватало ровно столько, сколько ему давали. Бьянка не морила голодом. Но и лишнего не было никогда. И Тэхён никогда не смел просить больше. Он просто ел то, что есть. И молчал. Потому что это уже было… лучше, чем всё, что было до этого. Тэхён задумался, медленно водя ложкой по уже почти остывшему супу. Тогда всё было… спокойнее. Во всяком случае, Церковь ещё не охотилась на ведьм и магов с той жадной жестокостью, что сейчас. Не устраивала показательных казней. Не жгла людей только за сам факт дара. Лес тогда казался отдельным миром. Тихим. Скрытым от остальной Империи. В хижине Бьянки у него впервые появилась жизнь, в которой были не только голод и страх. Он помогал чем мог. Носил воду. Сушил травы. Чистил котлы после зелий. Собирал растения вместе с Бьянкой, пока та объясняла, какие ядовиты, а какие способны спасти жизнь. А ещё ходил на охоту с Юнги. Хотя охотился в основном сам ведьмак. Юнги слишком хорошо управлялся с луком для своего возраста. Спокойно. Точно. Почти пугающе. Тэхён же чаще просто таскал добычу обратно и старался не потеряться в лесу. Бьянку же его дар интересовал с самого начала. Словно она почувствовала что-то ещё тогда, в деревне, когда впервые посмотрела на него. Но сам Тэхён долго скрывал свою силу. Не потому что не доверял. Потому что боялся. Себя. Того, что с ним не так. Всё раскрылось случайно. Юнги тогда порезал руку охотничьим ножом. Глубоко. Кровь почти сразу закапала на деревянный стол, а сам Юнги только раздражённо цокнул, будто его злила не рана, а сам факт того, что он вообще умудрился ошибиться. Бьянка ушла за заживляющим зельем. А Тэхён… Тэхён просто схватил его за руку раньше, чем успел подумать. Инстинктивно. Как всегда. Голубой свет вспыхнул сразу. Мягкий. Тёплый. Живой. Он тонко обвил чужие пальцы, запястье, порезанную кожу. И прямо у них на глазах рана начала затягиваться. Быстро. Слишком быстро. Кровь исчезла первой. Потом разошедшаяся кожа. А спустя несколько секунд от глубокого пореза остался только тонкий светлый след. Тэхён тогда испуганно отдёрнул руки. Слишком поздно. Потому что Бьянка уже всё увидела. И Юнги тоже. — Так вот что это было всё это время… — Голос Бьянки тогда прозвучал неожиданно тихо. Не удивлённо. Не испуганно. Скорее… понимающе. Она смотрела на Тэхёна долго. Слишком долго. На голубой свет, который медленно таял на пальцах Юнги. На уже затянувшуюся рану. На самого мальчика, застывшего посреди хижины так, будто мир только что треснул у него под ногами. И, кажется, именно в тот момент Бьянка наконец поняла, что почувствовала в нём ещё тогда, в деревне. Светлая сила. Чистая. Слишком сильная для обычного ребёнка. Белая ведьма. Полная противоположность ей самой. И Юнги. Тэхён испугался сразу. По-настоящему. Он резко отдёрнул руки и сделал шаг назад, будто это могло что-то исправить. Сердце забилось так сильно, что стало больно. В голове вспыхнуло только одно: « Неправильный. » Опять. Он смотрел то на Бьянку, то на Юнги, не понимая, чего ждать теперь. Страха? Отвращения? Того, что его выгонят? Потому что даже ребёнком Тэхён уже понимал — такие, как он, не бывают рядом с тёмными ведьмами. Так не должно быть. — Я… я не специально… — голос дрогнул предательски. — Оно само… Он начал пятиться ещё дальше, пока спиной не врезался в стену хижины. Будто хотел стать меньше. Незаметнее. Словно если достаточно сильно сжаться — его перестанут видеть вместе с этим проклятым светом внутри. Но Бьянка не выглядела злой. Она просто смотрела. Очень внимательно. А Юнги… Юнги вдруг фыркнул, глядя на свою уже зажившую руку. — Больно было вообще-то, Льдинка, — недовольно буркнул он, будто проблема была не в магии, а в том, что Тэхён чуть не сломал ему пальцы своей паникой. И именно это почему-то не дало Тэхёну окончательно расплакаться от страха. После этого Бьянка начала наблюдать за ним иначе. Не как учёный за редким зверем. Как ведьма — за другой ведьмой. Тэхён чувствовал это. Во взгляде. В вопросах. В том, как она иногда брала его за руку, прислушиваясь не к пульсу — к силе под кожей. Она больше не делала вид, что не замечает его дар. Бьянка решила обучать его. Не потому что хотела. Потому что понимала — иначе однажды этот дар либо убьёт самого Тэхёна, либо выдаст его не тем людям. О белой магии она почти ничего не знала. Только общие слухи. Старые легенды. И то, что такие, как Тэхён, встречаются слишком редко. Но кое-чему научить всё равно могла. Травам. Какие помогают от жара. Какие останавливают кровь. Какие нельзя смешивать ни при каких обстоятельствах. Потом — зельям. Самым простым. Безопасным. Тэхён быстро учился. Слишком быстро. Иногда Бьянка смотрела на него так задумчиво, будто это одновременно и радовало её, и тревожило. А потом была магия. Тёмная. Совсем немного. Старые защитные руны. Простые заклинания. Как почувствовать чужую силу рядом. Как скрыть свою. Тэхён плохо понимал половину из этого, но старался запоминать всё. Потому что Бьянка никогда не объясняла что-то просто так. Если учит — значит однажды это понадобится. Самое сложное было другое. Его собственный дар. Потому что даже Бьянка не понимала его до конца. А сам Тэхён — тем более. Иногда сила отзывалась спокойно. Иногда — вспыхивала сама. Стоило кому-то пораниться рядом. Или заболеть. Будто жила собственной жизнью. Будто сама решала, когда проснуться. И это пугало Бьянку больше всего. Тэхён видел. Особенно в те моменты, когда голубой свет становился слишком ярким. Слишком чистым. Юнги же на всё это только недовольно фыркал. Постоянно. — Отлично, теперь у нас дома ещё и маленький святой живёт, — ворчал он каждый раз, когда Бьянка снова усаживала Тэхёна рядом с собой разбирать травы или руны. — Не называй его так, — спокойно отвечала Бьянка, даже не поднимая головы. — А как мне его называть? Он светится. Тэхён тогда только краснел и молча опускал голову ниже в книги, делая вид, что очень занят. Тэхён медленно прикрыл глаза. Воспоминания тянулись одно за другим, тяжёлые, как старые раны, которые вроде зажили… но стоит только коснуться — снова начинают кровоточить. Тогда всё изменилось. Не сразу. Постепенно. Сначала — слухи. Потом — исчезновения. Потом — костры. Церковь и Корона объявили охоту. Чёрная ведьма? Поймать. Сжечь. Белая ведьма или маг? Заковать в цепи. Подчинить Церкви. Причину знали не все. По Империи ходили только слухи. Грязные, обрывочные, наполненные страхом. Но даже до леса Бьянки они добрались. В тот год в столице проходил Праздник Весны. Шумный. Яркий. Улицы утопали в цветах и тканях. Музыка не смолкала до самой ночи. Люди смеялись, пили, танцевали прямо на площадях, будто в Империи никогда не существовало ни войн, ни голода. Именно тогда принцесса — единственная дочь короля — решила выбраться на ярмарку под видом обычной девушки. С охраной. Тайно. Ради забавы. И там… столкнулась с ведьмой. Случайно. Тэхён не знал подробностей. Никто не знал наверняка. Кто-то говорил — началась ссора. Кто-то — что стража попыталась схватить ведьму первой. Кто-то — что девушка сама испугалась. Но итог был один. Вспышка магии. Всего одна. И принцесса умерла прямо посреди праздничной площади. Быстро. Страшно. Говорили, даже камни под её телом почернели от силы удара. Началась паника. Крики. Давка. Ведьму поймали в тот же день. А король… Тэхён медленно выдохнул. Король сошёл с ума от горя. Потому что принцесса была его единственным ребёнком. И тогда страх Империи превратился в закон. Если одна ведьма смогла убить кровь короля — значит однажды магия уничтожит всё государство. Так говорила Церковь. И люди поверили. Костры начали зажигаться один за другим. Сначала в столице. Потом в городах. Потом даже в маленьких деревнях. Тэхён помнил, как однажды ночью Бьянка вернулась домой с чужой кровью на рукаве. Молчаливая. Уставшая. А Юнги тогда впервые не огрызался. Только сидел за столом, мрачно сжимая кружку в руках. — Они сожгли целую семью, — тихо сказала тогда Бьянка. — Вместе с детьми. В хижине стало очень тихо. Тэхён тогда не до конца понял. А потом увидел первый костёр своими глазами. И понял всё.... Бьянка начала создавать амулеты. Защитные. Сложные настолько, что даже Юнги однажды тихо выругался, увидев символы, которые она выжигала на металле собственной кровью. Чёрная магия. Древняя. Тяжёлая. Та, что вытягивает силы почти до последней капли. После каждого такого амулета ведьма выглядела всё бледнее. Тэхён замечал. Юнги — тоже. Но Бьянка продолжала. Будто заранее знала, что времени у них почти не осталось. Успела закончить только один. Небольшой серебряный медальон с тёмным камнем внутри. Она отдала его Юнги. — Если тебя поймают… это спасёт, — тихо сказала ведьма. Голос был уставшим. Она сидела за столом, тяжело дыша после ритуала, а пальцы всё ещё едва заметно дрожали от истощения. Юнги тогда резко нахмурился. — А тебя? Бьянка только усмехнулась уголком губ. Не ответила. После этого она начала сама ходить в деревни за продуктами. Запретила им появляться там. Категорично. Даже слушать не стала ни Тэхёна, ни Юнги. Тэхён спорил тихо. Из страха за неё. Юнги — резко. Потому что это была его мать. Но Бьянка оставалась непреклонной. Всегда уходила только вместе с Талией. А вслед за ними Юнги неизменно отправлял Кара. Словно пытался хотя бы так контролировать то, что контролировать уже было невозможно. И в один из таких дней вернулся только Кар. Тэхён до сих пор помнил, как резко распахнулась дверь хижины. Как тяжело дышал ворон, обращаясь прямо на пороге в человеческий облик. И как впервые за всё время в его золотых глазах был настоящий страх. — Церковь поймала вашу мать, — глухо сказал он. — Они уже готовят огонь. Тэхён замер. Корзина с травами выскользнула из его рук и с глухим шумом рассыпалась по полу. Юнги побледнел так резко, будто из него разом вытянули всю кровь. А потом сорвался с места. Молча. Тэхён бросился за ним, на ходу натягивая плащ. Кар уже снова был в небе. Показывал путь. Они добрались до деревни слишком быстро. И одновременно — слишком поздно. На центральной площади собралась толпа. Шумная. Жадная до зрелища. Впереди стояли столбы. Три. К ним толстыми верёвками были привязаны женщины. Под ногами — сухое сено. Рядом — священники в белых одеждах. И огонь в их руках. Один из них что-то громко говорил. О ведьмах. О грехе. О тёмной магии. О защите Империи. Толпа одобрительно гудела. Но Тэхён почти ничего не слышал. Потому что видел только Бьянку. Связанную. Измученную. С кровью на губах. Юнги рванулся вперёд. Сразу. Без раздумий. И тогда Бьянка увидела их. Сначала сына. Потом Тэхёна. И впервые за всё время, что он её знал… Она заплакала. Всего одна слеза скатилась по её щеке. А потом ведьма медленно покачала головой. Нет. Тэхён понял этот жест сразу. С ужасом. Он кинулся за Юнги и успел схватить его со спины обеими руками поперёк груди. Удержать. Хоть как-то. Потому что если Юнги сейчас бросится туда — он тоже умрёт. — Пусти меня! — хрипло сорвался голос ведьмака. Он вырывался. Почти обезумевший. А Тэхён держал изо всех сил, чувствуя, как дрожит всё его тело. И в этот момент священник опустил факел. Огонь вспыхнул мгновенно. Сухое сено загорелось жадно, с треском, будто только этого и ждало. Пламя поползло вверх слишком быстро. Сначала к ногам. Потом выше. Толпа закричала что-то одобрительное. Юнги дёрнулся так резко, что Тэхён едва удержал его. — МАМА!.. Этот крик… Тэхён потом слышал в кошмарах годами. Не голос. Не слово. Боль. Живая. Разрывающая. Бьянка зажмурилась, когда огонь добрался до ткани её платья. Талия рядом уже кричала. Другая ведьма — тоже. Но сама Бьянка держалась дольше. Слишком долго. Она снова посмотрела на сына. Не на толпу. Не на священников. Только на Юнги. И даже сейчас… даже привязанная к столбу… даже умирая… Она пыталась улыбнуться. Успокоить. Как будто всё ещё была матерью, которая не хочет пугать своего ребёнка. По её щекам текли слёзы. От боли. От жара. От невозможности подойти. Юнги вырывался уже почти безумно. — Пусти меня! Мама! МАМА!! Голос срывался в хрип. Тэхён держал его из последних сил, сам уже плача навзрыд, потому что понимал — если отпустит, Юнги бросится в огонь следом. А Бьянка… Бьянка вдруг резко вдохнула раскалённый воздух. Больно. Рвано. Пламя уже поднималось по её телу. И тогда она посмотрела прямо на Тэхёна. Сквозь огонь. Словно в последний раз. И одними губами прошептала: « — Береги его. » После этого огонь поднялся выше. Слишком высоко. Крик Бьянки сорвался впервые. Страшный. Нечеловеческий. Юнги заорал так, будто вместе с ней сжигали и его самого. А Тэхён… Тэхён просто стоял, вцепившись в него мёртвой хваткой, и смотрел, как женщина, которая когда-то дала ему хлеб, дом и место для этой жизни… Исчезает в огне. Пока толпа вокруг аплодировала. Тэхён почувствовал, как по щекам снова потекли слёзы. Тихо. Без истерики. Без звука. Просто одна за другой срывались вниз, пока он сидел в этой холодной комнате, уставившись в пустоту. Им тогда было всего по семнадцать. Семнадцать. Слишком мало, чтобы смотреть, как заживо сжигают единственного человека, который стал тебе домом. Тэхён помнил тот день слишком ясно. Будто всё произошло только вчера. Парень резко вытер лицо грязным рукавом кофты. Не помогло. Слёзы всё равно продолжали течь. Тогда он схватил кувшин со стола и дрожащими руками плеснул водой себе прямо в лицо. Холодная вода стекала по коже вместе со слезами. Но легче не стало. Потому что с того дня они сломались оба. Юнги… Юнги будто умер тогда вместе с матерью. Прямо в том костре. Толпа начала расходиться только когда от ведьм остался один пепел. Люди уходили спокойно. Обсуждали что-то. Смеялись. Будто только что посмотрели представление. А потом пошёл дождь. Первый сильный ливень после долгой жары. Небо будто не выдержало. Тэхён до сих пор помнил, как капли с шипением падали на ещё горячие угли. Юнги подошёл к костру медленно. Очень медленно. И вдруг просто рухнул на колени прямо в мокрый пепел. Кар сидел на обгоревшем столбе чёрным вороном. Неподвижный. И Тэхён тогда с ужасом понял, что даже ворон плачет. Капли с его перьев смешивались не только с дождём. Юнги смотрел на остатки костра так, будто всё ещё надеялся увидеть там мать. Будто если смотреть достаточно долго — она поднимется. Вернётся. Снова скажет что-нибудь раздражённо-спокойное своим голосом. Но там был только пепел. Серый. Мокрый. Остывающий. Тэхён плакал тоже. Тихо. Задыхаясь. Он осторожно подошёл ближе. Хотел обнять. Просто быть рядом. Хоть как-то удержать Юнги от того, что творилось у него внутри. Но стоило ему только коснуться его плеча — — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!! Юнги сорвался криком. Резко оттолкнул его. Тэхён упал прямо в грязь, больно ударившись ладонями о мокрую землю. И замер. Потому что никогда раньше не видел Юнги таким. Никогда. Парень склонился над пеплом матери, сгребая его руками, будто пытался собрать обратно. Будто если удержит хоть горсть — не придётся признавать, что её больше нет. Дождь смешивал пепел с грязью. Размывал его между пальцев. А Юнги всё равно продолжал. Руки дрожали. Ногти ломались о камни. Он пачкал лицо, одежду, волосы чёрным пеплом и рыдал так, что у Тэхёна сердце разрывалось от этого звука. — Ненавижу вас… — хрипел он сквозь слёзы. — Ненавижу… ненавижу… Церковь. Империю. Бога. Всех. И Тэхён тогда впервые понял… Что после такого человека уже нельзя собрать обратно. Вода медленно стекала по лицу Тэхёна. Холодная. Почти ледяная. Слёзы давно высохли, но легче не стало. Он тяжело выдохнул и медленно опустил голову на сложенные на столе руки. Дерево под щекой было жёстким. Холодным. Чужим. В груди всё сжалось тупой, старой болью. Не той, что приходит резко. Не той, от которой хочется кричать. Хуже. Той, что остаётся внутри годами. Оседает между рёбер. Привыкает жить вместе с тобой. Тэхён прикрыл глаза. Перед ними всё равно стоял Юнги. С мокрым от дождя лицом. С руками в пепле. С тем взглядом, который Тэхён не смог забыть даже спустя годы. Будто в том костре сгорело вообще всё. Не только Бьянка. И, наверное, именно тогда они впервые по-настоящему потеряли друг друга. Потому что Тэхён не мог помочь. Ни помочь. Ни исправить. Ни собрать обратно человека, который ломался у него на глазах. Он даже себя собрать не смог. После смерти Бьянки хижина будто умерла вместе с ней. Слишком тихая. Слишком пустая. Юнги закрылся полностью. Перестал говорить почти совсем. Он ел, потому что тело нужно было кормить. Ходил на охоту, потому что мясо нужно было добывать. Рубил дрова. Чистил ножи. Спал. Если это вообще можно было назвать сном. Он жил так, будто всё происходило по привычке. Не потому что хотел жить. Будто внутри уже давно никого не осталось. Даже Кар стал другим. Тихим. Ворон больше не язвил, не спорил с хозяином, не дёргал Тэхёна за волосы, как раньше. Он просто сидел рядом с Юнги. Всегда рядом. Словно боялся оставить его одного хоть на минуту. Тэхён старался не трогать его. Становился тише воды. Готовил. Убирал. Молча раскладывал травы. Молча уходил спать. Потому что каждый раз, когда он смотрел на Юнги… В груди становилось больно. Слишком. А потом Юнги вернулся с охоты раненым. Тэхён заметил кровь сразу. Тёмную. Подсохшую. На рукаве. Юнги будто даже не обратил внимания. Скинул добычу у двери и хотел просто пройти мимо. Но Тэхён не смог. — Ты ранен… — тихо сказал он. Юнги ничего не ответил. Даже не посмотрел на него. Тогда Тэхён осторожно подошёл ближе. Взял его за руку. Дар отозвался сразу. Мягкий голубой огонь скользнул по коже, обволакивая порез. И в этот момент Юнги сорвался. Резко. Будто внутри него всё это время держали на цепи что-то огромное, злое, живое — и сейчас цепь наконец лопнула. Он с такой силой оттолкнул Тэхёна, что тот ударился спиной о стол. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! Голос был хриплым. Сломанным. Почти чужим. Тэхён замер. А Юнги смотрел на него так… Будто ненавидел. По-настоящему. — Ненавижу тебя… — выдохнул он дрожащим голосом. Тэхён почувствовал, как внутри всё оборвалось. — Юнги… — Заткнись! — сорвался ведьмак. — Просто… заткнись! Его трясло. От злости. От боли. От слёз, которые он уже даже не пытался скрывать. — Ты бесишь меня… с самого детства бесишь! — голос ломался всё сильнее. — Эта твоя… чёртова невинность… твой взгляд… будто ты весь из снега сделан! Тэхён не двигался. Только смотрел на него широко раскрытыми глазами. А Юнги уже не мог остановиться. Слова лились наружу вместе с болью, которую он держал внутри со дня смерти матери. — Я ненавижу, как она смотрела на тебя! — почти закричал он. — Как возилась с тобой! Как будто ты был… важный! Голос сорвался. Юнги резко отвернулся, сжимая раненую руку до крови. — Если бы ты не остановил меня тогда… — хрипло выдохнул он. — Я бы вытащил её… Он сам не верил в это. Тэхён понял. Но Юнги нужно было кого-то винить. Иначе он бы просто не выдержал. — Она могла жить… — почти шёпотом. — А ты держал меня… Тэхён почувствовал, как слёзы снова потекли по щекам. — Юнги… прости… — Иди к своей Церкви! — сорвался ведьмак вдруг с новой злостью. — Ты же белая ведьма! Такой как ты у них место! Катись к ним! К своим святым! Последние слова прозвучали почти истерично. Будто хотел ударить побольнее. Туда, где рана останется навсегда. И у него получилось. Тэхён замер. Слова Юнги будто не в уши попали — под кожу. Глубже. Туда, где и так всё уже трещало от боли. « — Катись к Церкви. » Последняя фраза ударила сильнее всего. Потому что это сказал Юнги. Не кто-то из деревни. Не люди, что шарахались от него. Не Церковь. Юнги. Тот, рядом с кем он прожил почти всю свою жизнь. Тот, за кем ходил хвостом по лесу ребёнком. Тот, кто ворчал, злился, фыркал… но всегда был рядом. И теперь смотрел на него так, будто действительно ненавидит. Тэхён почувствовал, как что-то внутри медленно осыпается. Тихо. Без звука. Голубой огонь на его пальцах дрогнул… и погас. Юнги тяжело дышал, весь дрожа от злости, боли и слёз, которые так и не переставали течь. А Тэхён просто стоял перед ним, не зная, что сказать. Потому что любые слова сейчас были бы бесполезны. Он только медленно опустил руку. А потом… развернулся. Молча. Юнги не окликнул его. Не остановил. И это ранило сильнее крика. Тэхён вышел из хижины почти вслепую. Не взял вещи. Не взял еду. Ничего. Просто ушёл. Потому что внезапно почувствовал себя лишним даже здесь. Лес встретил холодом. Ветки цеплялись за одежду, босые ноги снова царапались о камни и корни, как когда-то в детстве. Но он почти не чувствовал боли. В груди болело сильнее. Он долго шёл. Не разбирая дороги. Слёзы всё ещё катились по щекам, а рукав кофты давно стал мокрым от того, как он пытался их стереть. Тэхён тогда правда поверил — может, Юнги станет легче, если его рядом не будет. Если исчезнет ещё одно напоминание о том дне. О костре. О Бьянке. И поэтому он ушёл. А Юнги… Юнги не стал догонять. Тэхён сжал пальцы на собственных рукавах. Сердце болезненно ныло. Он помнил. Очень хорошо помнил. Он ушёл тогда в ближайшую деревню. Без вещей. Без цели. Без понимания, куда вообще можно идти дальше. Первое время он просто шёл — пока ноги держали. Потом начал останавливаться там, где удавалось переждать ночь: под навесами, в заброшенных сараях, иногда прямо на земле, укрываясь чем придётся. Ел он так же, как жил — что попало. Иногда воровал. Когда голод становился сильнее страха. А страх стал постоянным. Когда Церковь заходила в деревни с проверками, он прятался. Под настилами. В кучах мусора. В тени, где не задают вопросов. И каждый раз замирал, слыша шаги. С каждым днём становилось хуже. Он не считал, сколько так прожил. Но осень он запомнил. Она пришла неожиданно холодной. Дожди не прекращались. Ливни били по крышам неделями, будто небо само устало держаться. И тогда Тэхён заболел. Сначала — просто слабость. Потом — жар. Потом — боль, от которой невозможно было ни спать, ни стоять. Денег у него не было никогда. Лекарь не принял бы его даже если бы он дополз. Травы из леса уже почти не помогали. А собственный дар… Он пытался. И стало только хуже. Голубой огонь отзывался неправильно. Слишком резко. Слишком болезненно. Будто вместо исцеления он только усиливал то, что разъедало его изнутри. И однажды город праздновал. Музыка. Смех. Украшенные улицы. Праздник подавления восстания магов на границе. Люди радовались « миру ». А Тэхён, еле держась на ногах, воровал хлеб. Он почти не понимал, куда идёт. Тело горело от лихорадки. Зрение плыло. Шаги путались. В какой-то момент боль стала слишком сильной. Не разделить — где болезнь, где дар. Он упал в переулке. Кто-то закричал рядом. Кто-то отшатнулся. И тогда внутри него вспыхнуло. Голубой свет сорвался из пальцев — неуправляемый, рваный, отчаянный. А потом — темнота. Пустота.

******

Когда он пришёл в себя, тело ныло так, будто его заново собрали из осколков. Глаза открывались с трудом. Он медленно сел — и тут же пожалел: голова закружилась, мир поплыл. И всё равно он успел понять первое. Где он. Комната. Запах трав. Старые деревянные стены. И тишина, знакомая до боли. Дом Бьянки. Он резко вдохнул. Сердце ударило слишком сильно. — …не может быть… — выдохнул он хрипло. Пальцы дрогнули. Это не могло быть правдой. Но всё вокруг было слишком реальным, чтобы быть сном.