Семь сеансов и одна жизнь

Беллатрикс Блэк никогда не считала себя способной на убийство. Это утверждение может показаться странным для женщины, которая к сорока одному году разорила двенадцать конкурентов, довела до инфаркта двух партнёров и однажды, глядя в глаза проворовавшемуся финансовому директору, сказала: «Если ты не подпишешь документы о добровольном увольнении, твоя дочь узнает, откуда на самом деле деньги папочка брал деньги на её лошадей». Директор подписал. Его потом нашли в машине с заведённым двигателем в закрытом гараже. Но всё это, по мнению Беллатрикс, было не убийством. Это была бизнес-этика. Стратегия. Выживание сильнейшего. Она не марала руки, она марала бумаги. И спала спокойно. Она спала спокойно до 14 октября этого года. В тот день она возвращалась из Лиона, где подписала контракт о слиянии с фармацевтическим гигантом «Снегг Аптека». Контракт стоил её холдингу «Блэк Индастриз» сорок семь процентов акций в обмен на доступ к новейшей формуле обезболивающего. Беллатрикс была довольна. Водитель, молчаливый мужчина по имени Брюс, вёз её по трассе А6. За окнами тянулись поля, солнце садилось и она переписывалась с юристами. Она не заметила, когда они свернули на заправку. Брюс сказал: «Нужно долить топливо, мисс Блэк». Она кивнула, не отрываясь от экрана. Через три минуты дверь с её стороны открылась и чья-то рука, грязная, с татуировкой в виде паука, выдернула её за волосы на асфальт. Дальнейшее она помнила фрагментами. Лицо в лыжной маске. Крики: «Ключи, сука!». Блеск травматического пистолета. И странное, отстранённое чувство, что это не с ней происходит. Что она наблюдает за собой со стороны. Потом была вспышка. Без звука. Без цвета. Просто чистое, белое, ревущее СЕЙЧАС. Когда она пришла в себя, её пальцы были мокрыми. Тёплыми. Липкими. Она смотрела на гидравлический домкрат, который держала обеими руками и не понимала, откуда он взялся. Потом она опустила взгляд. Первый мужчина лежал лицом вниз. Голова его была неестественно повёрнута и вокруг расплывалось тёмное, блестящее на вечернем свете. Второй сидел, привалившись к колесу её «Майбаха» и хрипел. Каждый вдох давался ему с булькающим звуком. Беллатрикс выронила домкрат. Сделала шаг назад. Второй. Села на асфальт. И вдруг поняла, что у неё нет ни страха, ни ужаса, ни отвращения. Только одна мысль: «Моё пальто испачкалось. Оно стоило четыре тысячи фунтов». Водитель Брюс, который всё это время прятался за колонкой, позвонил в полицию, когда Беллатрикс отошла в сторону и начала отряхивать рукав. Она не сказала ему ни слова. Ни «спасибо». Ни «почему ты не вмешался?». Она вообще не разговаривала следующие восемь часов. В участке она попросила адвоката. Позвонила Теодору Нотту, свой человек в генеральной прокуратуре. Заявила, что действовала в рамках необходимой обороны. Ни разу не спросила, жив ли второй нападающий. Он умер в реанимации через сорок восемь часов.

***

Судебный процесс длился четыре месяца. Прокуратура настаивала на превышении: четырнадцать ударов гидравлическим домкратом, пять из которых, после того, как нападавшие уже не представляли угрозы. Эксперты подтвердили: первая травма, вероятно, была нанесена в момент активной защиты. Остальные тринадцать, в состоянии аффекта, который квалифицировался как «временное помешательство». Адвокаты Беллатрикс были лучшими в стране. Они принесли суду справки из пяти частных клиник о том, что их подзащитная «не страдает психическими расстройствами, не склонна к агрессии в быту, имеет высокий уровень социальной адаптации». Они принесли благодарственные письма от благотворительного фонда «Хогвартс», Беллатрикс жертвовала на детскую онкологию. И главное, они принесли чек на полтора миллиона фунтов в фонд помощи пострадавшим от насилия, который судья принял к сведению с непроницаемым лицом. Судья постановил: «Учитывая смягчающие обстоятельства, производство по уголовному делу прекратить. Ответчица Блэк Б. обязуется пройти курс психотерапии у клинического психиатра, аккредитованного при Королевской коллегии психиатров, сроком на семь сеансов. В случае невыполнения —принудительное лечение в государственном учреждении». Беллатрикс скривилась так, будто ей предложили выпить отбеливатель. Но кивнула. — Кого мне назначат? — спросила она у адвоката по пути к машине. — Есть одна кандидатура, — осторожно сказал Нотт. — Молодая. Очень умная. Диссертация об эволюционной природе агрессии. Она не будет вас осуждать. — Я не нуждаюсь в чьём-то осуждении или одобрении. Мне нужен человек, который поставит галочку и оставит меня в покое. — Она не ставит галочки, Белла. Она… въедливая. — Её имя? — Доктор Гермиона Грейнджер. — Тео произнёс это так, будто представлял её двору. — Она дорогая. Но вы можете себе позволить. Беллатрикс усмехнулась. — Посмотрим, как долго эта Грейнджер продержится.

***

Гермиона Грейнджер узнала о своём новом пациенте за две недели до первого визита. Она сидела в своём кабинете, пила зелёный чай и листала материалы дела, когда ассистентка Лаванда Браун положила перед ней тонкую красную папку. — Ваша новая, — сказала Лаванда с таким видом, будто принесла бомбу. — Блэк Беллатрикс, — прочитала Гермиона вслух. — Сорок один год. Владелица холдинга «Блэк Индастриз». Не замужем. Детей нет. Первая судимость. Статья: превышение самообороны со смертельным исходом. — Она убила двоих, — тихо добавила Лаванда. — Я умею читать, Лаванда. Гермиона закрыла папку и откинулась в кресле. Она знала это имя. Кто в Лондоне не знал? Блэк — это нефть, это фармацевтика, это заводы под Лидсом и суды с профсоюзами. Беллатрикс была той ещё фигурой: её боялись, её ненавидели, её уважали те, кто считал, что деньги оправдывают средства. Но Гермиону интересовало другое. Она открыла папку снова и перечитала показания свидетелей: «Она стояла над телом с домкратом в руках. Её лицо было спокойным. Как будто она просто сменила передачу». «Диссоциация, — подумала тогда Гермиона. — Классическая послетравматическая диссоциация. Её психика отключила эмоции, чтобы она могла выжить. Потом они вернутся, с соматикой, паническими атаками, обсессиями. И она будет ненавидеть себя за то, что не чувствовала ужаса в тот момент». Гермиона открыла чистый блокнот и написала на первой странице: «Беллатрикс Блэк. Предварительный диагноз: Посттравматическое стрессовое расстройство, отсроченное начало, с выраженными симптомами тревоги и подавления аффекта. Параноидные черты: предположительно, адаптация к среде. Задача первых трёх сеансов — пробить броню». Она взяла ручку и дописала ниже, уже не как психиатр, а как человек: «Главное не бояться её. Она привыкла, что все боятся. Если я покажу страх, то она съест меня за завтраком». Она не знала, что страх будет не тем чувством, которое ей придётся преодолеть.

***

Беллатрикс появилась в дверях кабинета ровно в 10:00. Не в 9:59. Не в 10:01. Это был сигнал: «Я контролирую время, а не вы». Она была в тёмно-сером костюме от Ralph Lauren, белой блузке с высоким воротом и туфлях на таком каблуке, что Гермиона мысленно похвалила вестибулярный аппарат пациентки. Волосы, тёмные, густые, с ранней сединой на висках, были затянуты в узел на затылке. Ни одного выбившегося локона. Максимальный контроль. Гермиона уже сидела в кресле, блокнот лежал на коленях, кружка с чаем остыла. Она намеренно не встала при входе — это был терапевтический приём. Если бы она встала, Беллатрикс восприняла бы это как подчинение или попытку угодить. А если бы осталась сидеть, как вызов. Поэтому Гермиона выбрала третье: она медленно подняла взгляд от бумаг, улыбнулась краем губ и жестом указала на диван. — Присаживайтесь, миссис Блэк. — Мисс. — Беллатрикс села, положив ногу на ногу, и тут же одёрнула юбку, автоматический жест женщины, привыкшей, что на неё смотрят. — Я не была замужем. И не планирую. — Я учту, — кивнула Гермиона. — Вам удобно на диване? Можем поменять на кресло. — Мне удобно там, где я могу видеть дверь. Гермиона сделала пометку в блокноте: «Гипервигильность. Проверяет выходы. Тревога на уровне тела, несмотря на внешнее спокойствие». — Диван остаётся на месте, — сказала она вслух. — Можете разуться, если хотите. Некоторые пациенты чувствуют себя комфортнее без обуви. — Я не некоторые пациенты. — Это я уже поняла. Беллатрикс начала так, как начинала все важные переговоры: с атаки. — Мисс Грейнджер, давайте сразу проясним. Мне не нужна терапия. Мне не нужен человек, который будет копаться в моей голове. Мне нужна ваша подпись на заключении, что я здорова. У вас есть свой гонорар, он переведён. У меня есть свои семь часов, которые я обязана здесь отсидеть. Предлагаю провести их с максимальной пользой для обеих: вы делаете вид, что лечите, я делаю вид, что лечусь, и мы расходимся. Гермиона слушала, не перебивая. Это была классическая тактика избегания: пациент нападает, чтобы терапевт занял оборонительную позицию. Если она сейчас начнёт спорить, доказывать, что терапия нужна, то проиграет. Если согласится, предаст свою работу, свою душу и себя. Она выбрала третье. — Мисс Блэк, — сказала она, откладывая ручку. — Я не собираюсь вас лечить против вашей воли. Если вы хотите просто сидеть здесь молча в течение семи сеансов — это ваше право. Я всё равно получу деньги. Но тогда ваша тревога никуда не денется. И следующей ночью, когда вы не сможете спать, потому что каждая тень на стене будет вам казаться человеком с пистолетом — это будет не моя проблема. Беллатрикс замерла. Она не ожидала такого ответа. Обычно люди, даже её адвокаты, пытались угодить, смягчить, умаслить. А эта просто переворачивала игру с ног на голову. — С чего вы взяли, что я не сплю? — тихо спросила Беллатрикс. — По вашим глазам. Лёгкое покраснение склер, тени под нижними веками, небольшой птоз правого века. Это может быть аллергией, но я ставлю на хронический недосып, — спокойно ответила Гермиона. — Также вы моргнули на три удара сердца чаще, чем обычно, когда я упомянула ночь. Вегетативная реакция на стимул. Вам страшно засыпать. В кабинете стало тихо. Так тихо, что слышно было, как в соседней комнате гудит кулер. Беллатрикс смотрела на Гермиону так, будто видела её в первый раз. Не как надзирателя, назначенного судом. А как противника, которого она недооценила. — Вы опасны, — сказала она наконец. — Я ваш врач, — улыбнулась Гермиона. — Это почти одно и то же. Оставшуюся часть сеанса Гермиона не задавала вопросов. Она попросила Беллатрикс просто рассказать о том вечере, без анализа, без интерпретаций, без «как вы себя чувствовали». Только факты. Беллатрикс рассказывала сухо, как отчёт генеральному директору. Она описывала время, температуру воздуха, марку пистолета, травматический Оса, нелицензионный, потому что у них были просроченные номера, поведение нападавших и свои действия. Она ни разу не сказала «я испугалась». Она сказала «я оценила угрозу» и «я приняла решение действовать». Гермиона не перебивала. Но её взгляд скользил по телу Беллатрикс: сжатые челюсти, пальцы, впившиеся в подлокотник дивана, дыхание поверхностное, грудное (вместо диафрагмального), лёгкое подрагивание левой ноги, которую Беллатрикс пыталась удержать неподвижной. «Симпатическая нервная система на пределе, — записывала Гермиона про себя. — Активация гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси. Кортизол зашкаливает. Тело помнит, даже когда разум отрицает». Когда Беллатрикс закончила, Гермиона задала единственный вопрос: — А сейчас, когда вы рассказываете это, что происходит у вас в теле? — Ничего. — Ничего? — переспросила Гермиона мягко. — Ваша челюсть сжата так, что через тридцать минут заболят зубы. Ваши пальцы белые от того, как сильно вы вцепились в диван. Вы не дышите полной грудью уже пятнадцать минут. Это не «ничего», мисс Блэк. Это ваше тело кричит. Вы просто отказываетесь это слышать. Беллатрикс резко разжала пальцы. Посмотрела на них так, будто видела впервые. Красные отметины от обивки остались на ладонях. — Что мне с этим делать? — спросила она чужим голосом. — Для начала, признать, что это есть. Страх не исчезает от того, что вы его игнорируете. Он переходит в тело. В бессонницу. В панические атаки. В постоянное сканирование пространства. — Я не… У меня нет панических атак. — Пока нет. Но ваше тело уже разогрелось до предела. Как двигатель на холостом ходу, который вот-вот закипит. — Гермиона протянула ей лист бумаги. — Домашнее задание. Каждый раз, когда вы почувствуете напряжение в теле — челюсть, плечи, живот, сделайте три медленных вдоха и запишите, что вы чувствовали в этот момент. Не интерпретируйте. Просто фиксируйте. Беллатрикс взяла лист. Изучила его так, будто это был контракт на миллион фунтов. — И вы думаете, это поможет? — Нет. Это просто подготовка. Первый шаг. Терапия — это не волшебство, мисс Блэк. Это систематическая работа. Вы умеете работать. Вот и работайте. У выхода Беллатрикс остановилась. — Вы не назвали меня по имени, — сказала она. — Ни разу за весь сеанс. Только «мисс Блэк». Это тоже приём? Гермиона посмотрела на неё поверх очков. — Я называю пациентов так, как они просят. Вы не просили называть вас Беллатрикс. А без разрешения, я не фамильярничаю. — А если я попрошу? — Тогда вам придётся назвать меня Гермионой. И мы перейдём на «ты». Это снизит иерархию. Не все пациенты к этому готовы. Беллатрикс усмехнулась, криво, нервно. — Но все пациенты — это не я. — Именно, — спокойно сказала Гермиона. — Поэтому я и жду. Когда дверь за Беллатрикс закрылась, Гермиона выдохнула так, будто задерживала дыхание весь час. Она сняла очки, потёрла переносицу и открыла блокнот. «Первое впечатление: Защита — интеллектуализация и обесценивание. Эмоции — выключены или подавлены. Контакт — минимальный, но есть точка входа (страх потери контроля над телом). Прогноз: неопределённый. Очень умная, очень опасная. Требуется высокий уровень самоконтроля. Безопасность — соблюдена. Контрперенос — пока нейтральный. Почти». Она зачеркнула последнее слово и написала: «Нейтральный».

***

Беллатрикс пришла через неделю. Задание было выполнено — списочный вид. В блокноте, который она продемонстрировала с гордостью школьницы-отличницы, было двенадцать записей. Гермиона пробежалась по ним глазами. «11.15 — напряжение в горле и плечах, когда помощник принёс плохие новости по сделке» «14.30 — спазм в животе на совещании, когда Малфой повысил голос» «16.45 — зажало челюсть, когда смотрела новости. Любой сюжет о насилии вызывает реакцию» — Вы всё записали, — заметила Гермиона. — С исключительной педантичностью. Я впечатлена. — Я выполняю обязательства, — отрезала Беллатрикс. Сегодня на ней был свитер крупной вязки, серый, мягкий, без воротника, открывающий шею и джинсы. Гермиона отметила смену гардероба, первый признак снижения брони. — Что дальше? — Дальше мы учимся не бояться своих чувств. — Я ничего не боюсь. — Вот это как раз и есть проблема, — вздохнула Гермиона, откладывая блокнот. — Беллатрикс, можно я буду называть вас Белла? С вашего разрешения. — Можно. — Это прозвучало как уступка, но в голосе мелькнуло что-то похожее на удивление. — И вы назвали меня по имени. Это прогресс? — Это вопрос. Вы так и не сказали, боитесь ли вы чего-то. — Я уже сказала, ничего. — Хорошо. Тогда давайте проверим. — Гермиона встала, подошла к книжному шкафу и достала потрёпанный томик в жёлтой обложке. — Дэвид Басс. «Эволюция убийства: каждый способен на убийство». Вы когда-нибудь слышали об этой работе? Беллатрикс отрицательно качнула головой, но её глаза уже вцепились в книгу. Азарт исследователя — это Гермиона умела распознавать, потому что сама была такой. — Басс — эволюционный психолог, — продолжала Гермиона, садясь напротив. — Он проанализировал сотни случаев убийств по всему миру и пришёл к выводу: способность к летальной агрессии — не патология. Это эволюционный механизм, который достался нам от предков. При определённых обстоятельствах: угроза жизни, угроза потомству, угроза статусу — абсолютно здоровый человек способен убить. Вопрос не в «чудовище ли я». Вопрос в «сработали ли мои тормозные механизмы». — Вы хотите сказать, что я здорова? — Голос Беллатрикс звучал насмешливо, но Гермиона слышала в нём жадность. Ей нужно было это услышать. — Я хочу сказать, что то, что вы сделали, не делает вас монстром. Это делает вас человеком, у которого в критический момент отключились тормоза. Четырнадцать ударов вместо двух? Да, это проблема. Но отсутствие тормозов — это не то же самое, что их наличие. — Я не понимаю разницы. — Сейчас поймёте. Следующие полчаса Гермиона читала Беллатрикс выдержки из книги вслух. Читала спокойно, как лекцию, иногда останавливаясь и комментируя. «Убийство, это решение адаптивных проблем, с которыми сталкивались наши предки: конкуренция за ресурсы, защита от врагов, устранение соперников, предотвращение измены. Каждый мужчина и женщина на этой планете носит в себе потенциал к убийству. Вопрос лишь в пороге активации». — Вы верите в это? — спросила Беллатрикс, и в её голосе впервые прозвучало нечто, кроме цинизма. Живой интерес. — Я не верю. Я знаю, потому что проверяла. Моя диссертация была посвящена эволюционным механизмам агрессии у женщин. Вы знали, что матери, чьим детям угрожает опасность, демонстрируют ту же нейровизуализацию, что и профессиональные солдаты в бою? Их мозг переключается в режим «убей или умри». И это не психическое расстройство. Это — материнство. — У меня нет детей. — Но у вас есть бизнес. — Гермиона посмотрела ей прямо в глаза. — Империя, которую вы строили двадцать лет. В тот вечер вы защищали не только свою жизнь. Вы защищали всё, что построили. Ваш мозг не делал различий между угрозой телу и угрозе делу вашей жизни. Для него это было одно и то же. Беллатрикс молчала. Её лицо было неподвижным, но по щеке, по одной, левой, скатилась слеза. Она не плакала. Просто слеза. Одна. Скатилась, застряла в уголке губ, была стёрта тыльной стороной ладони резким, почти агрессивным движением. — Не смотрите на меня, — сказала она осипшим голосом. — Хорошо. — Гермиона отвернулась к окну. Это был жест доверия, не смотреть, когда человек плачет, если он не хочет, чтобы смотрели. — Можешь плакать, если нужно. Я не буду комментировать. — Я не плачу. — Я знаю. Минута прошла в тишине. Потом ещё одна. Когда Беллатрикс снова заговорила, её голос был нормальным, сухим, ровным, деловым. Но в нём появилась трещина. — Если это так эволюционно нормально, почему я с тех пор не могу смотреть на стеклянные предметы без страха? — А разве это не нормально? — улыбнулась Гермиона, поворачиваясь обратно. — Твой мозг научился связывать стеклянные банки с оружием. Он перестраховался. Сейчас это гипертрофированно, но со временем, при условии проработки — порог снизится. Ты перестанешь видеть угрозу в каждом предмете. — А если не перестану? — Если не перестанешь, добро пожаловать в клуб тревожных людей. Мы выдаём фирменные значки. Беллатрикс усмехнулась, на этот раз мягче. — Ты странная, Грейнджер. — Я знаю. Это делает меня хорошим психиатром. За пять минут до конца сеанса Гермиона спросила: — Ты выполнила задание по дыханию? — Да. — И что почувствовала? — Злость. — Беллатрикс произнесла это так равнодушно, будто говорила о погоде. — Когда делала эти ваши вдохи, я чувствовала злость. Потому что не хочу зависеть от каких-то дыхательных техник, как какая-нибудь истеричка на приёме у психотерапевта. — А я не хочу зависеть от кофе по утрам, но если не выпью, у меня болит голова. — Гермиона пожала плечами. — Злость это нормальная реакция на ограничение контроля. Дышать по команде — это признать, что ты не справляешься сама. А ты не привыкла не справляться. — Не привыкла. — И это тоже будем прорабатывать. — Гермиона протянула ей книгу Басса. — Возьми почитать. Можешь записывать свои мысли на полях. Беллатрикс взяла книгу. Их пальцы соприкоснулись и ни одна не отдёрнула руку первой. — До вторника, — сказала Беллатрикс, и в слове «вторник» прозвучало что-то похожее на предвкушение. — До вторника. Когда дверь закрылась, Гермиона посмотрела на свою руку. Кончики пальцев всё ещё чувствовали тепло чужой кожи. «Контрперенос, — написала она в блокноте. — Начинаю испытывать симпатию. Необходимо отслеживать границы. Это не дружба. Это — работа». Она подчеркнула последнее слово три раза. Это не помогло.

***

Третий сеанс начался не так, как планировали обе. Беллатрикс ворвалась в кабинет на пятнадцать минут раньше. Гермиона услышала шум в приёмной, что-то упало, Лаванда вскрикнула, потом дверь распахнулась так, что ручка врезалась в стену. И Беллатрикс, бледная, с дикими глазами, в распахнутом пальто и без одной туфли, вторую она сбила о косяк, влетела в комнату и рухнула на пол. Не на диван. На пол. У ног Гермионы. Она не плакала. Она дышала слишком быстро, слишком поверхностно, грудью, а не диафрагмой. Её руки тряслись, глаза бегали по комнате, проверка углов, выходов, окон. — Не могу… не могу… воздух… — выдавила она. Гермиона мгновенно переключилась в профессиональный режим. Это была не истерика. Это была полноценная паническая атака с гипервентиляционным синдромом. Она опустилась на колени перед Беллатрикс — на пол, уравниваясь в уровне. Не сверху вниз. Не «я врач, ты пациент». Рядом. — Белла, слушай меня. Ты в безопасности. Здесь нет угрозы. Ты в моём кабинете. Дверь закрыта. Окно закрыто. Только ты и я. — Я не… дышу… — Дышишь. Но неправильно. Смотри на меня. Гермиона взяла её за руки, холодные, мокрые от пота, дрожащие. Сжала их, давая ощущение опоры. — Вдох носом — на счёт четыре. Задержка — на два. Выдох ртом — на шесть. Я буду считать вслух. Давай. Она начала считать. Голос ровный, низкий, успокаивающий. Она знала: лимбическая система Беллатрикс сейчас перегружена, древний мозг кричит «опасность!», префронтальная кора отключена. Нужно дать телу сигнал, что угрозы нет, через дыхание. Первый цикл: вдох — Беллатрикс захлебнулась воздухом, выдох — судорожный. Второй цикл: чуть лучше. Третий: она начала повторять за Гермионой. Четвёртый: её плечи опустились. Пятый: она открыла глаза и посмотрела на Гермиону. Впервые прямо, без защиты. Испуганно. Как ребёнок. — Что это было? — прошептала она. — Паническая атака. Твоя первая? — спросила Гермиона, хотя знала ответ. — Первая, — подтвердила Беллатрикс. Она всё ещё сидела на полу, прислонившись спиной к ножке стола. Гермиона не двигалась, держала её за руки. — Что случилось? — спросила она мягко. — Я была в магазине. — Голос Беллатрикс сел, сорвался. — Мужчина. Взял стеклянную банку. Обычную банку с огурцами. И повернулся ко мне. Мне показалось… Я увидела его руку на горлышке… И… — И твой мозг сказал «оружие». — Да. — Беллатрикс закрыла глаза. — И я побежала. Я бежала по супермаркету, как умалишённая, раскидала корзину, упала на парковке… Люди смотрели. Меня, Беллатрикс Блэк, снимали на телефоны. Я была в пижаме. Без макияжа. — И ты испугалась. Не человека с банкой. А того, что люди увидят тебя слабой? — Да. — Это признание стоило ей видимых усилий. Гермиона помогла Беллатрикс подняться. Они сели на диван, рядом, но не касаясь. Гермиона налила воды из графина. Беллатрикс пила мелкими глотками, всё ещё дрожа. — Расскажи мне о своём страхе, — попросила Гермиона. — Не о банке. О том, что люди увидят. — Меня учили, что Блэки не падают, — сказала Беллатрикс, глядя в стакан. — Мой отец. Он говорил: «Если ты покажешь слабость — тебя съедят. Не люди. Твои собственные инстинкты. Потому что слабость размножается. Она притягивает других слабых. А слабые не выживают». — Сильное убеждение. — Оно работало тридцать лет. — А теперь? Беллатрикс подняла глаза. В них стояло что-то, очень похожее на ужас. — А теперь я не знаю, кто я. Я думала, что могу контролировать всё: своё тело, свои реакции, свои чувства. И вот, я бегу по супермаркету от огурцов. И не могу остановиться. — Ты не могла остановиться не из-за банки, — сказала Гермиона. — Ты не могла остановиться, потому что в тот момент твой мозг сказал: «В прошлый раз ты выжила, потому что не остановилась. Не останавливайся и сейчас». — Я не хочу жить в мире, где от огурцов нужно убегать. — И не будешь. Но для этого нужно признать, что мир опасен. Что ты можешь испугаться. Что это — нормально. — Гермиона взяла её за руку снова. — Белла. Страх это не слабость. Страх это сигнал. Твой мозг говорит: «Здесь потенциальная угроза, будь осторожна». Раньше ты этот сигнал глушила. Теперь он прорвался. Но это не значит, что он стал громче. Это значит, что ты перестала его глушить. — И что мне с ним делать? — Для начала перестать на него злиться. Принять, что он есть. Потом — научиться отличать реальную угрозу от ложной. И потом, снизить чувствительность. — Как? — Терапией экспозиции. Мы будем медленно, шаг за шагом, предъявлять тебе стимулы, которые вызывают страх и учить мозг, что они не опасны. — Стеклянные банки? — В том числе. Но начнём с меньшего. С твоих воспоминаний. В последние десять минут сеанса Гермиона рискнула. — Расскажи мне об ударах, — попросила она. — Не о том, что было до. О том, что внутри. Когда ты поднимала домкрат в четвёртый, пятый, десятый раз… что ты чувствовала? Беллатрикс долго молчала. Так долго, что Гермиона уже решила, что она не ответит. — Я чувствовала себя… живой, — наконец сказала Беллатрикс. — В первый раз за много лет. Не в бизнесе. Не на переговорах. Не в постели с кем попало. В первый раз по-настоящему. — Это важно, — тихо сказала Гермиона. — Ты убивала не только потому, что боялась. Ты убивала ещё и потому, что тебе было хорошо. В моменте. В этом нет ничего постыдного. Адреналин, эндорфины, боевой кураж — древняя биохимия. Но признать это страшно. — Страшно, — эхом повторила Беллатрикс. — Я не должна была получать удовольствие. — Но ты получила. И теперь ненавидишь себя за это, но не можешь забыть то чувство. Беллатрикс закрыла лицо руками. И снова, ни следа слёз. Только дрожь и тяжелое дыхание. — Что со мной не так, Грейнджер? — Абсолютно всё так, — ответила Гермиона. — Ты человек. Со всей его сложной, противоречивой, тёмной и светлой биохимией. И моя работа, не исправить тебя, потому что ты не сломана. Моя работа, помочь тебе перестать бояться себя настоящую. Они закончили сеанс на пять минут позже. Беллатрикс уходила тихая, бледная, но, впервые, без маски цинизма. — Я прочитала половину книги, — сказала она у двери. — Про эволюцию убийства. Вы правы. Это… освобождает. — Будьте осторожны с освобождением, — ответила Гермиона. — Иногда оно приходит слишком быстро. — Вы боитесь, что я сорвусь? — Я боюсь, что вы влюбитесь в свободу и перестанете замечать границы. Беллатрикс усмехнулась, но как-то странно, смущённо. — Слишком поздно, Грейнджер. Я уже заметила кое-какие границы. И они… очень привлекательные. Она ушла, оставив Гермиону с бокалом воды в руке и с бешено колотящимся сердцем, которое она, как профессионал высокого класса, немедленно диагностировала как «контрперенос в острой форме, требуется супервизия».

***

Четвёртый сеанс начался с того, что Беллатрикс принесла кофе. Два стаканчика, себе и Гермионе. Она поставила их на стол, даже не спросив, пьёт ли Гермиона кофе. Просто жест. Забота в токсичной упаковке. — Ты взяла латте с ореховым сиропом? — спросила Гермиона, взяв стаканчик. — И со сливками, — поправила Беллатрикс. — Я наблюдательная. — Заметно. Спасибо. Она не сказала «спасибо, но вы не должны». Не отвергла жест. Приняла, потому что это был первый добровольный акт доброты от женщины, которая не умела быть доброй. Сегодня Беллатрикс выглядела иначе. Не просто без пиджака, в мягком чёрном платье до колена, без чулок, босиком. Она разулась у порога, и Гермиона заметила тёмный лак на ногтях. Ухоженные ступни, тонкие лодыжки и почему она вообще это замечает? — Ты пришла босиком, — констатировала Гермиона вместо вопроса. — Я устала от обуви. — Беллатрикс устроилась в кресле с ногами, в позе эмбриона, которую Гермиона отметила как значимую регрессию. — И от контроля. И от того, что нужно постоянно быть готовой к удару. — Расскажи мне об этом. О готовности к удару. Беллатрикс вздохнула, отпила кофе, поморщилась — слишком горячий. — Мой отец был параноиком. Функционирующим. Он каждый день проверял все замки в доме, прослушивал телефонные разговоры, нанимал трёх охранников, даже когда ехал в туалет. Он говорил: «Никому не верь. Даже себе. Особенно себе. Потому что ты — самое слабое звено в своей защите». — И ты выросла с этим убеждением? — Я превзошла его. — Горькая усмешка. — У меня нет близких друзей. Нет любовников дольше чем на две недели. Я проверяю телефоны своих сотрудников раз в месяц и провожу полиграф при увольнении. Я не доверяю даже своему телу. Особенно телу. — А сейчас? — А сейчас я прихожу к тебе, снимаю обувь, пью кофе, который мог быть отравленным, но я видела, как бариста его готовил, до этого я проверила биографию бариста, и думаю: «Когда ты успела стать исключением?». Гермиона поставила стаканчик. — Я не исключение. Я терапевт. У меня есть этический кодекс, лицензия и страх потерять и то, и другое. Я не могу причинить тебе вред профессионально. А лично… лично я ещё не решила. — Честно, — кивнула Беллатрикс. — Я уважаю честность. — Ты не уважаешь. Ты проверяешь. И сейчас ты проверяешь, правду ли я говорю. — Ты права. — Беллатрикс склонила голову набок. — И что ты на это скажешь? — Скажу, что твоя паранойя это не симптом. Это личность. Твоя личность. Она сформировалась в среде, где доверие было роскошью. И ты не можешь просто «включить доверие» по команде. Это как просить ампутанта отрастить ногу. Но ты можешь научиться различать: кто реально опасен, а кто просто не вписывается в твой сценарий контроля. — Кто реально опасен? — Я, например. — Гермиона не улыбнулась, когда это сказала. — Я опасна для тебя, потому что у меня есть власть, власть твоими же словами тебя разрушить. Каждый психотерапевт опасен. И ты должна это помнить. Но опасность, это не то же самое, что намерение причинить вред. — И как мне отличить? — Выдержкой. Временем. И тем, что ты уже начала выстраивать со мной отношения. Пусть и через сопротивление. Оставшуюся часть сеанса Гермиона посвятила практическим техникам. — Когда чувствуешь тревогу, не убегай в мысль. Иди в тело. Назови три предмета, которые видишь. Два звука, которые слышишь. Одно прикосновение, которое чувствуешь. Это называется «заземление 3-2-1». — И это помогает? — Проверим. — Гермиона оглянулась и указала на окно. — Давай прямо сейчас. Три предмета. Беллатрикс вздохнула, но сыграла. — Окно. Фикус в горшке. Твои очки. — Два звука. — Тиканье часов. Твой голос. — Одно прикосновение. — Прохлада стаканчика в руке. — Уровень тревоги до и после по десятибалльной шкале? Беллатрикс подумала. — Было семь. Стало пять. — Видишь? — улыбнулась Гермиона. — Это не волшебство. Это переключение внимания с внутреннего: страх, мысли, образы, на внешнее: реальность, которая здесь и сейчас безопасна. Чем чаще практикуешь, тем быстрее срабатывает. — А если не срабатывает? — Тогда у тебя есть дыхание, которое мы тренировали. И есть я, в терапии. И есть бег, физическая активность отлично сбивает острый стресс. — Ты советуешь мне бегать от проблем? — Я советую тебе бегать, когда проблемы настигают. В прямом смысле. Физическая нагрузка перерабатывает кортизол. Ты будешь чувствовать себя лучше. Беллатрикс сделала пометку в своём блокноте. — Конспектируешь? — спросила Гермиона. — Это называется «стратегическое планирование самопомощи». — Беллатрикс подняла глаза, и в них впервые была лёгкость. — Не думала, что доживу до момента, когда буду вписывать в ежедневник дыхательные упражнения. — А ты дожила. И это, тоже признак силы.

***

За две минуты до конца Гермиона заметила, что Беллатрикс смотрит на неё не как на терапевта, а как на… женщину. Взгляд задержался на губах, скользнул вниз по шее, вернулся к глазам. — Белла, — мягко сказала Гермиона. — Ты сейчас где? — В своём блокноте. Смотрю на тебя. — Какого рода этот взгляд? — Исследовательского. — Врёшь. — Гермиона улыбнулась. — Это взгляд голодного человека, который увидел еду после долгой диеты. Беллатрикс не отвела глаза. — А если и так? — Тогда мы должны поговорить о переносе. — О переносе? Ты о том, что я проецирую на тебя фигуру из прошлого? — Да. Или о том, что я начинаю нравиться тебе не как специалист. — А если не проецирую? Если ты мне нравишься? Такая. С твоими занудными теориями, очками и диваном, на котором я впервые за годы почувствовала себя в безопасности? Гермиона выдержала паузу. Профессиональный долг и человеческая симпатия боролись в ней с равной силой. — Даже если так, — сказала она, — мы не можем. Не сейчас. Не в терапии. Если через месяц после окончания сеансов ты почувствуешь то же самое, мы поговорим как две взрослые женщины, а не как врач и пациент. Но сейчас нет. Это нарушит процесс. — Ты всегда такая правильная? — Я всегда такая сознательная. Разница есть? Беллатрикс усмехнулась, поднялась, надела туфли. — Ты знаешь, что я не сдамся, Грейнджер? — Я знаю, что ты не привыкла слышать «нет». Но сейчас я сказала «нет» не тебе. Я сказала «нет» себе. Потому что не могу позволить себе потерять профессионализм ради… возможного. — Ради возможного? — Беллатрикс остановилась в дверях. — Значит, ты тоже… — До свидания, Белла. Увидимся во вторник. Дверь закрылась. Гермиона уронила голову на стол и просидела так пять минут, слушая, как колотится сердце. «Контрперенос достиг критического уровня, — написала она в блокноте. — Требуется внешняя супервизия. Или холодный душ. Или и то, и другое». Вместо этого она позвонила Лаванде и заказала пиццу. Очень большую, с сыром, эмоциональную.

***

На пятый сеанс она пришла без макияжа. Впервые за всё время. Гермиона заметила это сразу, мелкие морщинки у глаз, бледность, чуть припухшие веки, не спала. Снова. — Ты не спала? — спросила Гермиона вместо приветствия. — Три часа. — Беллатрикс рухнула на диван, вытянула ноги. Сегодня она была в джинсах. — Мне снился тот вечер. Только… я была в суде. И обвинитель показывал присяжным домкрат. А на нём были отпечатки не моих пальцев, а чьих-то ещё. — Чьих? — Я не знаю. Я проснулась. Гермиона сделала пометку: «Сны-репетиции. Мозг пытается переписать травматическое событие в более контролируемом сценарии. Снижение ночной тревоги, прогресс». — Ты делала дыхательные упражнения перед сном? — Да. — И что почувствовала? — Что ненавижу тебя за то, что они работают, — честно ответила Беллатрикс. — Я злюсь на тебя, Грейнджер. Ты разрушаешь мою картину мира. — Разрушаю? — Да. Я всегда думала, что я — жёсткая, циничная, самодостаточная. А теперь я делаю гребаную дыхательную гимнастику в машине, потому что боюсь заходить в супермаркеты, и мне стыдно. — Стыд это хороший знак! — Какого чёрта?! — Стыд это признак того, что ты перестала диссоциировать. Ты начинаешь чувствовать. А там, где есть чувства, есть и путь к интеграции. — Я не хочу чувствовать, — прошептала Беллатрикс. — Я хочу быть мраморной статуей. Удобно. Ничего не болит. — Но ты не статуя. — Гермиона подвинулась ближе. — Ты женщина, которая убила двух человек, сожгла пальто за четыре тысячи фунтов, читает эволюционную психологию по ночам и паникует от стеклянных банок. И всё это — ты. Не нужно выбирать между «монстром» и «жертвой». Ты можешь быть и тем, и другим. И никто не имеет права говорить тебе, что это неправильно. Беллатрикс смотрела на неё долго — минуту, две. Потом очень медленно, как будто каждое движение давалось через боль, она протянула руку и коснулась пальцев Гермионы. — Я боюсь не банок, — сказала она. — Я боюсь, что ты уйдёшь. Когда семь сеансов закончатся. И я останусь одна. — Это называется «страх покинутости», — тихо сказала Гермиона, не убирая руки. — Он возникает, когда впервые находишь безопасную привязанность. И это нормально. — Нормально бояться, что тебя бросят? — Нормально. Не нормально — жить в этом страхе. Но мы работаем над этим. — Мы? — переспросила Беллатрикс. — Мы. — Гермиона улыбнулась. — Ты и я. Пока что как терапевт и пациент. А дальше посмотрим. Это было не обещание. Но для Беллатрикс это стало первой надеждой за много лет.

***

Это случилось на шестом сеансе, когда Гермиона объясняла механизмы тревоги, а Беллатрикс перестала слушать и просто смотрела. — … и поэтому префронтальная кора может тормозить сигналы миндалевидного тела, но для этого нужна практика… — Гермиона, — перебила Беллатрикс. — Да? — Я хочу тебя поцеловать. Гермиона замолчала на полуслове. Ручка выпала из пальцев. — Что? — переспросила она хрипло. — Ты слышала. — Беллатрикс не отвела взгляд. — Я хочу тебя. Не как терапевта. Не как человека, который меня спасает. Как женщину. С кудрявыми волосами, глупыми очками и привычкой грызть колпачок ручки, когда думает. — Белла… — Я знаю, что ты скажешь. «Это перенос», «это не я», «это фигура из моего прошлого». — Беллатрикс встала и подошла к окну, спиной к Гермионе. — Но это не так. Я анализировала. Я провела три ночи, раскладывая свои чувства как балансовый отчёт. Привязанность к фигуре терапевта есть. Благодарность есть. Страх покинутости есть. Но всё это не отменяет того, что мне нравится, как ты улыбаешься левым уголком губ. И как ты наклоняешь голову, когда слушаешь. И как твоё лицо становится серьёзным, когда ты пишешь свои заметки. Она обернулась. Гермиона сидела неподвижно, белая как бумага. Её сердце колотилось где-то в горле. — Ты не можешь этого чувствовать, — произнесла она. — Не сейчас. — А когда я могу? — Беллатрикс сделала шаг к ней. — Через три месяца? Через полгода? Ты скажешь: «Приходи, когда закончится терапия». Терапия закончится через сеанс. Ты готова к тому, что я уйду и не вернусь? — Нет, — вырвалось у Гермионы прежде, чем она успела это остановить. Тишина. Мёртвая тишина. — Вот, — сказала Беллатрикс. — Вот так. Она села на диван, уронив голову на спинку. — Прости. Я не должна была. — Должна, — поправила Гермиона. — Потому что если бы ты не сказала, этот сценарий проигрывался бы в твоей голове годами. Терапия — это место, где говорят правду. Даже когда она неудобна. — Я не хотела тебя ставить в неловкое положение. — Ты поставила. — Гермиона наконец улыбнулась слабо, вымученно. — Но это моя работа — справляться с неловкостью. И не смешивать профессиональные отношения с личными. — А если я не хочу профессиональных отношений? — Хочешь. Потому что иначе ты бы не пришла на сеанс сегодня. Ты бы просто исчезла. Вместо этого ты пришла и призналась. Потому что знаешь: я — тот человек, который не использует твои признания против тебя. Беллатрикс закрыла глаза. — Ты права. Как всегда. — Это моё проклятие. Они просидели оставшиеся полчаса в молчании — неловком, тёплом, пугающе-уютном. При выходе Беллатрикс спросила: — Что будет завтра? Седьмой сеанс. Последний по решению суда. — Завтра я скажу тебе, что ты здорова. — А потом? — А потом посмотрим.

***

Беллатрикс пришла с цветами. Белые розы. Сорок девять штук, Гермиона потом пересчитала, потому что Беллатрикс сказала: «Сорок девять — это семь на семь. Твоё любимое число?» — Я не говорила, что семь моё любимое число, — удивилась Гермиона. — Ты его пишешь чаще других. В заметках, на полях, в датах. Я наблюдательная. Она была прекрасна в этот день. Не «красива для сорока одного», просто прекрасна. В мешковатом свитере, джинсах, без каблуков, с распущенными волосами, Гермиона впервые видела их не в узле, тёмная волна падала на плечи, вилась у висков особенно сильно. Без макияжа, без защиты, без холодной маски. — Садись, — сказала Гермиона, указывая на диван. — Начнём с официальной части. Она взяла блокнот и прочитала вслух: — «Пациентка Блэк Беллатрикс, 41 год. Диагноз: посттравматическое стрессовое расстройство, отсроченное начало, в стадии ремиссии. Симптоматика: панические атаки (2 эпизода за период наблюдения), гипервигильность (снижена на 60% от исходного), кошмарные сновидения (с частота 1 раз в неделю против ежедневных до начала терапии). Исход: состояние компенсированное. Пациентка демонстрирует способность к саморегуляции, использует техники заземления и дыхания, интегрировала травматический опыт в биографию без диссоциации. В принудительном лечении не нуждается. Рекомендовано поддерживающее наблюдение — по желанию». Беллатрикс слушала, не дыша. — Это значит, что я здорова? — Это значит, что ты больше не представляешь опасности для общества. — Гермиона отложила блокнот. — Для себя не знаю. Это тебе решать. — А для тебя? Я представляю опасность для тебя? — Ты не представляешь опасности для меня. — Гермиона говорила спокойно, но внутри неё всё дрожало. — Ты представляешь сложность. Потому что я не хочу давать тебе ложных надежд, но и не хочу врать. — Не ври. — Хорошо. — Гермиона сняла очки, положила на стол. — Я не знаю, что будет через три месяца. Я не знаю, смогу ли я быть с тобой, не как врач, а как женщина. Потому что есть риск, что я просто проецирую на тебя свой спасательный комплекс. А есть риск, что это настоящее. И я боюсь перепутать. — Ты никогда ничего не перепутываешь, — тихо сказала Беллатрикс. — Ты самая чёткая женщина из всех, кого я встречала. Если ты скажешь, что это настоящее — я поверю. — А если я скажу, что это не настоящее? — Тогда я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь. Потому что я умею принимать отказы. В бизнесе. В жизни. Я не умру от того, что ты не хочешь меня. — Это было бы проще, — выдохнула Гермиона. — Знаешь? Если бы ты впала в истерику. Или начала угрожать. Или сделала что-то из того, на что способны твои параноидальные сценарии. — Извини, — усмехнулась Беллатрикс. — Но ты меня вылечила. Я теперь спокойная, адекватная, перестала видеть угрозу в каждом движении. И поэтому, я принимаю твоё решение. Она встала. — Я напишу заключение сегодня вечером, — сказала Гермиона. — Отправлю в суд. Всё будет официально. — Спасибо, — Беллатрикс направилась к двери. — Спасибо тебе, Гермиона. За семь сеансов. За книгу. За то, что назвала меня человеком, когда я себя им не чувствовала. — Белла… — окликнула Гермиона, когда рука пациентки уже легла на дверную ручку. — Да? — Атропос. Бар в Сохо. Ты знаешь его? — Нет. — Там подают лучший кофе в городе. И по пятницам всегда мало народу. Я бываю там, когда хочу побыть собой, а не доктором Грейнджер. Беллатрикс медленно повернулась. — И когда ты бываешь там? — По пятницам, — сказала Гермиона. — Ровно в семь. — Через три месяца? — Через три месяца. Двадцать второго сентября. — Девятнадцать ноль-ноль? — Если опоздаешь, кофе остынет. Беллатрикс улыбнулась, улыбкой, которую Гермиона никогда не видела. Без цинизма, без защиты, без страха. — Я ненавижу холодный кофе. Она ушла. Гермиона осталась в кабинете с белыми розами, сорок девять штук, семь на семь, с запахом её духов, что-то горькое, с бергамотом, «Терре д'Эрмес» — потом выяснит, и с осознанием, что только что совершила самую неэтичную вещь в своей жизни. И самую правильную.

***

22 сентября, 18:47. Гермиона сидит в «Атропосе» с чашкой остывшего кофе и смотрит на дверь. На ней, то самое темно-синее платье, которое она носила на защите диссертации. Волосы распущены. Лаванда звонила три раза: «Ты уверена? Она же психопатка». «Она не психопатка, — ответила Гермиона. — Она просто очень сложный человек, который последние три месяца ждал этого вечера так же, как я». В 18:53 дверь открывается. Беллатрикс Лестранж входит в бар. На ней, чёрное платье с открытыми плечами. Волосы распущены. В руках одна белая роза. — Ты рано, — говорит Гермиона, когда Беллатрикс подходит к её столику. — А ты не верила, что я приду? — Верила. Боялась. — Чего? — Что ты будешь похожа на другого человека. А ты… — Гермиона смотрит на неё снизу вверх, и в глазах у неё стоят слёзы, которые она даже не пытается скрыть. — Ты такая же. Как на седьмом сеансе. Без брони. — Это ты меня разоружила, Грейнджер. — Беллатрикс садится напротив, кладёт розу на стол. — Твоя книга всё ещё у меня. Я перечитываю главу про адаптивные механизмы, когда не сплю. — И часто ты не спишь? — Сейчас нет. — Беллатрикс поднимает на неё глаза. — Сейчас я сплю. Впервые за много лет. Потому что я знаю: завтра у меня нет сеанса, но у меня есть встреча. С тобой. Сегодня. И завтра. И, надеюсь, послезавтра. Гермиона молчит. Потом протягивает руку через стол. — Можно тебя поцеловать? — спрашивает она, и это так неожиданно, инициатива от неё, всегда такой правильной, что Беллатрикс замирает. — Я думала, я должна первый раз… — Терапия закончилась, Белла. — Гермиона улыбается. — Здесь нет врачей и пациентов. Есть только две женщины, которые пережили худшее в своей жизни и каким-то чудом нашли друг друга. Беллатрикс наклоняется вперёд. Их губы встречаются, осторожно, невесомо, как будто боятся спугнуть. Кофе остывает. Роза лежит между ними, белая и нелепая. За окнами Лондон, серый и шумный, с его пробками и дождём. Но внутри? Внутри тишина. Та самая, которую Беллатрикс искала сеанс за сеансом, а Гермиона боялась признать. — Это только начало, — шепчет Беллатрикс, отстраняясь. — Знаю, — отвечает Гермиона. — И это самое страшное и самое прекрасное. Они заказывают кофе. И разговаривают, теперь не как врач и пациент, а как люди, которым повезло. Или не повезло, смотря как посмотреть.

Клиническая заметка

Гермиона Грейнджер, доктор клинической психологии 23 сентября, 02:17 Постскриптум к истории болезни № 47-Б: Пациентка Б.Б. в дополнительном лечении не нуждается. Я же, возможно, нуждаюсь. В супервизии. В терапии. В холодном душе. Но не сегодня. Сегодня я впервые за долгое время чувствую себя живой, не как врач, который спасает. А как человек, которого спасли. От одиночества. От правильности. От страха, что меня никто никогда не полюбит такой: занудной, слишком умной, с очками и привычкой анализировать всё, что движется. Она смотрит на меня так, будто я не ошибка эволюции. Будто мои «эволюционные механизмы» это не патология, а дар. Возможно, она права. Возможно, мы обе не чудовища. Просто люди, которые выжили.

***

Семь месяцев спустя Гермиона просыпается от того, что кто-то дышит ей в затылок. Тёплое, размеренное дыхание: вдох, пауза, выдох, скользит по шее, зарывается в волосы, оседает на ключицах. Рука, тяжёлая и спокойная, лежит на её талии под тканью пижамы. Пальцы длинные, с идеальным маникюром, никогда никаких ярких цветов, только прозрачная база или тёмно-бордовый, под настроение, лежат неподвижно, не сжимают, не требуют. Просто присутствуют. Гермиона не открывает глаза. Она знает: если она пошевелится, Беллатрикс проснётся. А если Беллатрикс проснётся, начнётся разговор. А если начнётся разговор, придётся признать, что сегодня — вторник, ровно семь месяцев после последнего сеанса, и она до сих пор не привыкла к тому, что это её жизнь. Что она просыпается в чужой? Своей? их? Квартире в Кенсингтоне, на простынях из египетского хлопка с плотностью нитей 800, Беллатрикс объяснила, почему это важно, она не запомнила, рядом с женщиной, которая год назад убила двух человек, а вчера вечером плакала, потому что Гермиона сказала, что любит её суп. — Ты просто пересолила, — сказала тогда Гермиона, пробуя то, что Беллатрикс назвала «минестроне», а выглядело как суп-каша неизвестного происхождения. — Но я люблю его. Потому что ты его готовила. Беллатрикс отвернулась к плите, но Гермиона видела, плечи дрогнули. — Ты невыносима, — сказала Беллатрикс осипшим голосом. — Я знаю. — Пересоленый суп любят только идиоты. — Значит, я идиотка. Они так и не доели тот суп. Потому что Беллатрикс развернулась, прижала Гермиону к холодильнику и поцеловала так, будто пыталась доказать что-то самой себе. А потом они оказались в спальне, и суп остыл окончательно. Гермиона открывает глаза. Спальня залита серым лондонским светом. За окнами дождь, как всегда. На тумбочке её очки, стопка книг, Басс, Канеман, новинка Оливера Сакса, пустая кружка с засохшими кофейными разводами и телефон, который мигает непрочитанными сообщениями от Лаванды. Гермиона осторожно переворачивается на спину. Беллатрикс спит. Она спит странно, не так, как спала в начале их отношений, когда каждые два часа вскакивала, проверяла замки, окна, дышала тяжело и хрипло. Теперь она спит глубоко, но не расслабленно. Её лицо во сне другое. Не холодная маска, не язвительная усмешка, не уязвимость, которую она показывает только Гермионе. Спящая Беллатрикс похожа на… ребёнка, который устал быть взрослым. Губы слегка приоткрыты, брови чуть сдвинуты, даже во сне она о чём-то думает, просчитывает, анализирует. Тёмные волосы разметались по подушке, седина у висков стала заметнее за последние месяцы, но Беллатрикс больше не красится. «Это моя карта боевых действий», — сказала она однажды, показывая на серебряные нити. — «Каждая седина — день, когда я не сломалась». Гермиона проводит пальцем по её щеке, легче перышка. Кожа тёплая, гладкая, с едва заметными морщинками у глаз, которых не было три года назад. Или были, просто Беллатрикс тщательно их прятала. — Ммм… — Беллатрикс не просыпается, но поворачивает голову к её руке, трётся щекой о ладонь, как кошка. — Не уходи… — Я здесь, — шепчет Гермиона. — Я никуда не ухожу. Беллатрикс открывает глаза. В них, первая секунда чистой, незащищённой радости. Та секунда, когда она забывает, кто она, и просто видит перед собой человека, которого любит. Потом память возвращается, и в глазах появляется привычная насмешка, но радость остаётся глубже, под слоями защиты. — Ты пялишься на меня, Грейнджер, — хрипит она спросонья. — Это опасно. — Почему? — Потому что я могу подумать, что тебе нравится то, что ты видишь. — Мне нравится. — Гермиона улыбается. — Очень. Беллатрикс притягивает её ближе, утыкается носом в макушку. Гермиона чувствует её запах, горьковатый, с нотами бергамота и чего-то тёплого, вроде ванили, но Беллатрикс отрицает ваниль «Это для девчонок, которые носят розовое». Наверное, гель для душа. Или просто она сама. — Который час? — бормочет Беллатрикс ей в волосы. — Половина девятого. — У тебя пациенты сегодня? — В десять и в три. — Отмени. — Не могу. — Можешь. Ты же начальница! — Я ответственный специалист. — Ты моя девушка, и я хочу провести с тобой утро. — Беллатрикс говорит это буднично, как констатирует факт, но Гермиона чувствует, как сжались её пальцы на талии. — Отмени. Перестань спасать мир хотя бы на одно утро? — Я и не спасаю. Я просто помогаю людям не сойти с ума. — Ты помогаешь мне не сойти с ума уже семь месяцев. Дай мне возможность отблагодарить тебя завтраком. — Завтраком, который снова будет пересолен? — Я куплю круассаны в той пекарне, что тебе нравится. — Беллатрикс целует её в висок. — И принесу в постель. С клубничным вареньем. Или ты опять будешь жаловаться на сахар? — Я не жалуюсь. Я забочусь о твоём здоровье. — Моё здоровье — это ты. Так что будь здесь. Не двигайся. Я вернусь через пятнадцать минут. Она выбирается из кровати, гибкая, кошачья, совершенно не смущаясь своей наготы. Гермиона смотрит ей вслед и каждый раз удивляется, как можно привыкнуть к красоте. Привыкнуть нельзя. Можно только каждый день замечать заново: линия позвоночника, выступающие лопатки, шрам на левом боку, детство, велосипед, отец не разрешил зашивать. — Ты пялишься, — бросает Беллатрикс, не оборачиваясь. — Ты тоже всегда пялилась на меня. На сеансах. — Это была профессиональная необходимость. Я анализировала твои реакци… — Ты анализировала мой зад! — И его тоже, — Беллатрикс исчезает за дверью ванной, оставив после себя смешок и хлопок полотенца. Гермиона остаётся одна в постели, смотрит в потолок и думает о том, как странно устроена жизнь. Семь месяцев назад она сидела в этом же районе, в «Атропосе», с чашкой остывшего кофе и мокрыми ладонями, и боялась, что Беллатрикс не придёт. Она прокручивала в голове все сценарии: от самого вероятного «Она не придёт, потому что не может доверять» до самого параноидального «Она придёт, но с подставным лицом, чтобы проверить, не предала ли я её тайну». Беллатрикс пришла ровно в семь. С одной белой розой. И сказала: «Я ненавижу холодный кофе, но ради тебя выпью и кипяток». Они проговорили четыре часа. О том, что было до. О том, что будет после. О границах, страхах, о том, что Гермиона её бывший терапевт, и это никогда не перестанет быть странным. — Я не знаю, получится ли у нас, — сказала тогда Гермиона. — Но я хочу попробовать. — Я не пробую, — ответила Беллатрикс. — Я либо делаю, либо не делаю. Давай условие: никакой терапии. Ты не мой врач. Я не твоя пациентка. Если я начну использовать тебя как бесплатного психотерапевта, ты меня останавливаешь. Если ты начнёшь меня «спасать» — я ухожу. — Справедливо. — И ещё одно. — Беллатрикс взяла её за руку через стол. — Я не умею быть нежной. Я не умею говорить красивые слова. Я не умею прощать быстро. Но я умею быть верной. До конца. Если ты готова принять меня со всем моим токсичным багажом, я твоя. Если нет — скажи сейчас. Гермиона тогда подумала: «Каждый способен на убийство. Басс писал об эволюционных механизмах. Но он не писал о том, как любить того, кто убил». Она ответила: «Я твоя. Со всем моим занудством и привычкой анализировать каждый чих». — Договорились. Поцелуй был долгим, и пахло от него кофе, вишнёвым табаком, Беллатрикс курила тогда, бросила через два месяца, потому что Гермиона сказала: «Я пережила твоих нападавших, но твои лёгкие я не переживу» и надеждой.

***

Беллатрикс возвращается через двадцать пять минут, а не через пятнадцать. В руках, бумажный пакет из пекарни, две чашки кофе и букетом полевых ромашек. — Пекарня только открылась, пришлось ждать, — объясняет она, ставя всё на тумбочку. — Ромашки тебе. Потому что белые розы уже банальность. — Ты никогда не покупала мне ромашки, — удивляется Гермиона, садясь в постели и поправляя сбившуюся пижаму. — Значит, пора начинать. — Беллатрикс садится на край кровати, протягивает ей круассан. — Ешь. Ты худая. — Я не худая. Я нормальная. — Ты врач, который забывает поесть между сеансами. Я это заметила ещё на пятом приёме. Ты тогда весь день не ела и у тебя дрожали руки, когда ты писала. — Ты заметила? — Я замечаю всё, что касается тебя. — Беллатрикс говорит это без пафоса, просто факт. — Ешь. Гермиона ест. Круассан хрустит, крошится, масляный вкус смешивается с клубничным вареньем, и она чувствует себя почти счастливой. Почти, потому что счастье для неё всегда с привкусом тревоги. Вдруг это закончится? Вдруг она ошибается? Вдруг Беллатрикс проснётся завтра и поймёт, что устала, что Гермиона слишком правильная, слишком скучная, слишком… — Что у тебя в голове? — спрашивает Беллатрикс, внимательно глядя на неё. — Ничего. — Врёшь. Когда ты так сжимаешь челюсть и смотришь в одну точку, ты либо решаешь сложную клиническую задачу, либо паникуешь из-за нас. Что на этот раз? Гермиона откусывает ещё кусок круассана, жуёт медленно, чтобы выиграть время. — Я боюсь, что тебе станет со мной скучно, — наконец говорит она. Беллатрикс замирает. — Скучно? — Я человек привычек. Я люблю читать по вечерам, рано ложусь, не пью алкоголь, не хожу в клубы, говорю слишком умными словами. А ты привыкла к адреналину, к смене декораций, к риску. — Детка. — Беллатрикс ставит свою чашку, поворачивается всем телом к Гермионе. — Знаешь, почему я влюбилась в тебя? — Потому что я помогла тебе не сойти с ума? — Потому что ты единственный человек, кто посмотрел на меня и не испугался. Кто сказал «каждый способен на убийство» и действительно в это поверил. Кто не пытался меня переделать, исправить, вылечить. Ты просто была рядом. И продолжаешь быть. Это не скучно. Это редчайшая вещь на свете. — Она касается пальцами подбородка Гермионы, поворачивает её лицо к себе. — Мне не нужен адреналин. Мне нужна ты. С твоими книгами, твоими дурацкими очками, твоей привычкой цитировать Басса за завтраком. Поняла? — Поняла, — шепчет Гермиона. — Тогда доедай круассан и рассказывай про своего пациента в десять часов. Я хочу знать всё. — Ты не должна знать. Конфиденциальность. — Я не спрашиваю имя. Просто расскажи, что за случай. Мне нравится слушать, как ты говоришь о работе. Ты становишься другой, живой, увлечённой. Гермиона вздыхает. Это ещё одна странность их отношений: Беллатрикс — бывшая пациентка, хочет знать о её текущих пациентах. Не из любопытства, не из паранойи. Из желания быть ближе. Участвовать в её жизни. Понимать, чем она живёт. — Хорошо, — сдаётся Гермиона. — Расскажу. Но если ты начнёшь давать советы, я остановлюсь. — Договорились. Она рассказывает о мужчине с паническим расстройством, о женщине, потерявшей ребёнка, о парне, который боится выходить из дома. Беллатрикс слушает, иногда перебивает уточняющими вопросами «А ты пробовала когнитивную реструктуризацию?», «А что по соматике?» — она начиталась книг из библиотеки Гермионы и теперь разбирается в психотерапии лучше некоторых студентов. — Ты могла бы быть отличным клиническим психологом, — замечает Гермиона. — Я могла бы быть кем угодно. — Беллатрикс пожимает плечами. — Но я предпочла быть твоей. Это сложнее.

***

В 9:45 Гермиона встаёт, целует Беллатрикс в уголок губ, «Не сбежишь, пока меня нет?» — «Никуда я не сбегу, у меня сегодня онлайн-совещание с советом директоров, буду орать на подчинённых» и едет в свой кабинет. Она сняла этот кабинет три года назад, задолго до Беллатрикс. Сейчас он кажется ей другим. Может быть, потому что на подоконнике теперь стоят цветы, которые Беллатрикс приносит каждую неделю, не всегда розы, иногда хризантемы, однажды охапка сирени, и Гермиона чихала три дня, но не сказала ни слова. Может быть, потому что в ящике стола лежит запасная зарядка для телефона Беллатрикс, пачка её любимых леденцов от горла, она много говорит на совещаниях и фотография. Их первое совместное фото, где они обе пьяные после ужина в честь годовщины и у Беллатрикс размазалась тушь, а у Гермионы сбились очки. Лаванда теперь не просто ассистентка, а администратор и по совместительству главный скептик их отношений, встречает её у входа. — Ты выглядишь… — Лаванда окидывает её взглядом. — Выспавшейся. Это подозрительно. — Я выспалась, — подтверждает Гермиона. — Кошмары отступили. — Это она отступила или ты просто перестала просыпаться от её храпа? — Белла не храпит. — Ты влюблена, поэтому не замечаешь. — Лаванда протягивает ей расписание. — Первый пациент через пять минут. Анна, тридцать два года, тревожное расстройство, третий сеанс. Второй мужчина, сорок пять, панические атаки после аварии. Третий и ты будешь звонить супервизору, потому что у тебя накопилось. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты не звонила ему три недели, а твоя девушка, бывшая пациентка, и это прямая дорога к выгоранию. — Лаванда говорит это без осуждения, но с той прямотой, за которую Гермиона её и ценит. — Я забочусь о тебе, Грейнджер. Даже если ты считаешь, что у тебя всё под контролем. — У меня всё под контролем. — Конечно. — Лаванда закатывает глаза. — Именно поэтому ты забыла дома свой блокнот с заметками и пришла с блокнотом, на котором написано «Блэк Индастриз». Гермиона смотрит на блокнот в своей руке. Чёрная кожа, тиснение золотом — да, это Беллатрикс сунула его ей в сумку, когда она уходила, сказав: «Твой старый блокнот закончился, возьми мой». Она не проверяла, просто взяла. — Это не её блокнот, — говорит она неуверенно. — Это её блокнот, — отрезает Лаванда. — Там на первой странице написано «Собственность Беллатрикс Блэк. Нашедшему вернуть за вознаграждение». И нарисовано сердце. С инициалами «Б+Г». Гермиона открывает блокнот. Действительно. СЕРДЦЕ. Б+Г. Карандашом, но твёрдым, уверенным почерком. Она смеётся, громко, неожиданно для себя. — Она идиотка, — говорит она сквозь смех. — Вы обе идиотки. — Лаванда тоже улыбается, хотя пытается сохранить суровое выражение лица. — Идите работайте, доктор Грейнджер. Ваша пациентка уже ждёт. Первая пациентка, Анна, сидит в приёмной, перебирая чётки. У неё тревожное расстройство с паническими атаками, и она боится, что сойдёт с ума. Гермиона слушает, кивает, иногда задаёт вопросы. Внутри неё профессиональное спокойствие, выверенные техники, эмпатия без слияния. Но где-то на периферии сознания, как тихий фон, живёт мысль: «Анна боится того, что ты помогала пережить Белле. И у неё тоже получится. Потому что нет ничего сильнее, чем человек, который решил выжить». Она заканчивает сеанс, делает заметки в блокноте с написанным от руки сердцем, и на мгновение замирает, глядя на инициалы. Б+Г. Странно, думает она. Когда-то они были врачом и пациенткой. Потом женщиной, которая боялась, и женщиной, которая помогала не бояться. Теперь они, две буквы, нарисованные карандашом на первой странице украденного блокнота. «Каждый способен на убийство», — пишет Басс. «Каждый способен на любовь», — не пишет никто. Но Гермиона знает: это тоже эволюционный механизм. Выживает не сильнейший. Выживает тот, кто нашёл кого-то, ради кого стоит выживать.

***

В семь вечера она возвращается домой. Ключ свой собственный, Беллатрикс сделала дубликат на третий месяц, сказав: «Если ты будешь звонить в дверь каждый раз, соседи решат, что ты курьер»). В прихожей пахнет жареным луком и чем-то средиземноморским, кажется, Беллатрикс снова экспериментирует с рецептами. — Я дома! — кричит Гермиона, снимая пальто. — Я на кухне! Не входи, я сейчас! Гермиона не слушается. Она заходит на кухню и видит то, что видит уже несколько месяцев, но каждый раз не может насмотреться. Беллатрикс, владелица многомиллиардного холдинга, женщина, которая одним телефонным звонком может обрушить рынок нефти, стоит у плиты в фартуке с рисунком «Поцелуй повара», подарок Гермионы и помешивает что-то в кастрюле. Её волосы собраны в небрежный пучок, на щеке пятно муки, и она чертыхается, потому что соус, кажется, пригорает. — Я же просила не входить! — возмущается Беллатрикс, но в голосе ни капли злости. — Сюрприз не удался. — Какой сюрприз? — Я пыталась приготовить твой любимый ризотто. Белое вино, пармезан, трюфельное масло. — Она кивает на открытую бутылку вина. — Рецепт нашла в интернете. Сказано «для искушённых гурманов». Я решила, что ты — искушённый гурман. — Ты готовишь для меня ризотто с трюфельным маслом? — Гермиона подходит ближе, заглядывает в кастрюлю. Рис выглядит съедобно. Даже аппетитно. — Пытаюсь. Если не сгорит. — Не сгорит. — Гермиона целует её в шею, туда, где пахнет потом и духами, и мукой, и кухней. — Потому что ты — идеальна. — Я подгоревший рис. — Ты моя подгоревшая идеальность. Беллатрикс смеётся, тем смехом, который Гермиона слышит только дома. Громким, искренним, почти детским. — Ты невыносима. — Я знаю. — Гермиона садится за стол. — Что у тебя было сегодня на совещании? — Малфой пытался оспорить моё решение о слиянии с «Вестерн Петролеум». Говорит, что я слишком рискну. Я сказала ему, что если он не заткнётся, я переведу его в филиал в Абердине. — Ты блефуешь? — Конечно, — Беллатрикс выключает плиту, накрывает ризотто крышкой, чтобы «дошло», и садится напротив. — Я не могу его перевести. Он слишком много знает. Но он этого не знает. — Ты ужасный человек. — Спасибо, я стараюсь. — Она кладёт локти на стол, подпирает подбородок кулаками и смотрит на Гермиону так, будто та, картина в Лувре. — Расскажи о своих пациентах. — Конфиденциальность. — Ты уже рассказала мне про Анну и про мужчину с аварией. — Ты их не запомнишь. — Запомнила. Анна, тридцать два года, боится, что сойдёт с ума. Её триггеры — людные места и собственное сердцебиение. Мужчина, сорок пять, бывший военный, панические атаки после того, как его машина перевернулась. Гермиона замирает. — Ты правда запомнила? — Я запоминаю всё, что ты говоришь. — Беллатрикс пожимает плечами. — Это не паранойя. Это любовь. Разницу улавливаешь? — Улавливаю. — Голос у Гермионы становится тише. — Сегодня у меня был ещё один пациент. Не из расписания. Лаванда записала его в последний момент. — Кто? — Мужчина. Сорок три года. Его обвиняют в превышении самообороны. Он убил грабителя, который влез в его дом. Четыре раза ударил ножом. — Гермиона смотрит на Беллатрикс. — Дважды после того, как грабитель уже упал. Беллатрикс медленно опускает руки. — Ты хочешь сказать… — Он не знает, кто его направил ко мне. Но я знаю. Это Нотт. Он подсуетился. Та же схема, что и с тобой. «Семь сеансов, потом заключение в суд». — Ты берёшь его? — Я взяла. Потому что он смотрел на меня так же, как ты в первый раз. С ненавистью и страхом. И потому что я знаю: он может выжить. Если захочет. Беллатрикс молчит. Долго. Так долго, что ризотто остывает, а Гермиона начинает жалеть, что сказала. — Ты сильная, — наконец говорит Беллатрикс. — Гораздо сильнее меня. — Нет. — Да. — Она встаёт, обходит стол, садится на корточки рядом со стулом Гермионы. — Я бы не смогла. Смотреть в глаза человеку, который убил. Который похож на меня. И не видеть в нём монстра, а видеть того, кому нужна помощь. Это… это требует мужества, которого у меня нет. — У тебя есть. Просто ты его используешь по-другому. — Гермиона гладит её по голове, путаясь в волосах. — Ты каждый день встаёшь и идёшь в мир, который считает тебя убийцей. Ты смотришь в глаза своим партнёрам, коллегам, незнакомцам в супермаркете и не ломаешься. Это тоже мужество. — Я ломаюсь. Здесь. С тобой. — Беллатрикс поднимает голову, и в её глазах то, что она никогда не показывает никому, кроме Гермионы. Усталость. И благодарность. — Ты единственная, кто видит, как я ломаюсь. — И я всегда здесь, чтобы собрать тебя заново. — Пообещай? — Обещаю. Ризотто всё-таки подгорело. Они едят его с белым вином и смеются над тем, что получилась не еда, а «экспериментальный кулинарный перформанс». После ужина Беллатрикс моет посуду, а Гермиона сидит на столешнице, болтает ногами и рассказывает о книге, которую читает, про нейропластичность и то, как мозг способен перестраиваться даже после тяжёлых травм. — Как наш, — замечает Беллатрикс, вытирая руки. — Наш мозг? — Наши отношения. Мы обе были травмированы. Ты своей работой, постоянным чужим горем. Я тем, что сделала. Но мы перестроились. Научились быть рядом. Это и есть нейропластичность, да? — Примерно, — улыбается Гермиона. — Только научный термин — «секьюрная привязанность». Когда два человека создают друг для друга безопасное пространство. — И когда один из них — бывший убийца, а вторая — ее бывший психиатр? — И тогда тоже. Беллатрикс подходит к ней, встаёт между её коленями, обнимает за талию. — Я люблю тебя, — говорит она. Просто. Без надрыва. — Несмотря на то, что ты зануда с очками и привычкой забывать поесть. — А я люблю тебя, — отвечает Гермиона. — Несмотря на то, что ты сожгла пальто за четыре тысячи фунтов. — Это было рациональное решение. — Это была паника. — Это была рациональная паника. Они целуются. Долго, медленно, так, будто у них впереди целая вечность.

***

В два часа ночи Гермиона просыпается от того, что Беллатрикс вздрагивает во сне. Резко, всем телом, как будто её ударило током. Дыхание сбивается, становится прерывистым, и руки, те самые руки, которые убили, а потом научились готовить ризотто, сжимают простыню так, что белеют костяшки. Гермиона не спрашивает «что случилось?». Она знает. Это старый сценарий — тот вечер. Заправка, домкрат, кровь, которая не отстирывается. Иногда Беллатрикс видит его во сне. Реже, чем раньше, но да. ПТСР не лечится полностью. Оно только учится жить в тишине. Гермиона осторожно кладёт ладонь на грудь Беллатрикс, туда, где сердце колотится как птица в клетке. — Белла. Ты здесь. Ты в постели. В Кенсингтоне. Со мной. Два часа ночи, вторник, идёт дождь. Вдохни со мной. Она считает вслух. Четыре — вдох, два — задержка, шесть — выдох. Техника, которую она учила Беллатрикс на третьем сеансе, работает до сих пор. Через минуту дыхание выравнивается. — Мне приснился домкрат, — хрипит Беллатрикс. — Я снова его поднимала. И не могла остановиться. — Это просто сон. Ты проснулась. — Я убила их во сне. Снова. — Во сне... Твой мозг перерабатывал страх. Это не реальность. — А что реальность? — Беллатрикс поворачивается к ней, и в темноте Гермиона видит её лицо, бледное, осунувшееся, но уже не такое испуганное, как в первые месяцы. — Реальность — это я. И ты. И то, что завтра утром ты снова встанешь и пойдёшь на совещание, где тебя будут бояться, но ты не обратишь на это внимания, потому что ты Беллатрикс Блэк. А вечером ты снова приготовишь что-нибудь подгоревшее, и я снова это съем, потому что это сделала ты. — Ты слишком добрая. — Ты слишком жестока к себе. Беллатрикс закрывает глаза. Её рука находит руку Гермионы, переплетает пальцы. — Спой мне что-нибудь, — просит она шёпотом. — Я не умею петь. — Спой. Всё равно. И Гермиона поёт. Тихим, нестройным голосом, старую колыбельную, которую пела ей мать. Про луну и про сон, про то, что завтра будет новый день. Беллатрикс слушает, и её дыхание становится ровнее, глубже. — Ты врёшь, что не умеешь петь, — бормочет она уже сквозь сон. — Я вру. Но ты этого не запомнишь. — Запомню. Всё запоминаю. Слишком много. — И это нормально, — шепчет Гермиона, целуя её в лоб. — Всё, что ты помнишь это часть тебя. Я принимаю это. Всё. Беллатрикс засыпает снова. На этот раз без снов. Или со снами, но такими, где нет домкрата, нет крови, нет суда. Есть только кухня, подгоревший рис и женщина с очками, которая поёт колыбельные. Гермиона не спит. Она смотрит на спящую Беллатрикс и думает о том, что Басс был прав. Каждый способен на убийство. Но также — каждый способен на жизнь после. На любовь после. На утро, когда ты просыпаешься рядом с тем, кого выбрал, и понимаешь: все твои демоны просто демоны. А ты человек. «Мы не чудовища», — пишет она мысленно в своём блокноте, который остался в офисе. «Мы просто люди, которые выучили самый трудный урок: прошлое не исчезает. Но перестаёт быть единственной главой». Она закрывает глаза. За окном всё идёт дождь. В соседней комнате тикают часы. Беллатрикс дышит ровно. И Гермиона позволяет себе наконец, просто быть счастливой. Без анализа. Без страха. Без оглядки на кодекс этики.