Дуэлянты

Ноябрь, 1920 На парапет у севастопольского причала опирались двое. Один — большой матрос, в видавшем виды бушлате, с красной лентой на груди. Другой — моложе; гибкий, с сильными плечами и густой пшеничной шевелюрой. Оба курили, глядя вдаль — туда, где еще недавно скрылись последние судна армии Крыма. — Ушли, — бросил матрос, сминая папиросу. — Да сколько же их было-то? Сто тысяч? Двести? — Сто пятьдесят тысяч, говорят. — Как думаешь, смогли бы их нагнать? Зря, может, сдаться им предлагал товарищ Фрунзе? — Пусть уходят. Сами себя же наказали. — Это как? — Думаешь, Британия и Турция им рады будут? — усмехнулся молодой человек в кожанке. — Куда уж там! Барон теперь в долгах по самую макушку, — матрос помахал пальцами над головой, обозначая его рост. — Белые предали Россию. С этого пути им не сойти. Увидишь — как Германия снова решит на нас двинуть, они ей присягнут. — Ты голова, тебе видней. Я ваших гейдель... бержских университетов не кончал. — И я не кончил. Арестовали брата, вот я и вернулся. Needs must... — Чего? — Необходимость. Ты обещал учить английский. — Так я того, дальше «ай» и «ю» пока не двинулся... — И плохо. — А это кто?.. В метрах десяти от них стоял худой и крайне нервный юноша. Бледное, словно под пудрой, лицо украшали два черных росчерка усов. Глаза, большие, темные, как ночь, блистали лихорадочно. Правая рука была за воротом пальто и прижимала что-то к сердцу. — На беляка похож, — сощурился матрос. — Допросить? — Нет, приведи, я сам. И осторожно! Он, кажется, вооружен... Завидев красного матроса, юноша вжался в парапет. — Не подходите! — возопил он. — Иначе я убью себя! — А, так пожалуйста! Матрос поднял обе руки с ухмылкой. На лице юноши отразились муки сродни гамлетовским. — Идем-ка, — кивнул красный. — Комиссар Кирсанов тебя зовет на пару слов. — Как вы сказали? — ужаснулся юноша. — Кирсанов, говорят тебе! Петр Петрович... Оттолкнув матроса, юноша бросился к комиссару и нервически схватил его за кисти рук. — Кирсанов! Петр! Как же я рад, что это вы! Вы меня знаете! Базаров! Бровь комиссара взлетела вверх. — Базаров? — переспросил он. — Который из шести? — Я Ростислав! — Вот так дела... Что ты здесь делаешь? — Я бывший адъютант его превосходительства! — выпалил юнец. — Барона, что ли? — Именно так! Я опоздал к эвакуации. — А револьвер зачем? — Простите... я стрелялся. Не выдержал разлуки с родиной. — Ты же остался, — удивился комиссар. — Ах, да... я не подумал. Отпустив матроса, комиссар усадил юношу на старую скамейку, сам присел рядом. — Базаров! Ну! Как же ты с белыми? Твой прадед, кажется, был нигилист? — Был, а прабабка у меня дворянка. Дед — выпускник Пажеского корпуса. Женился на кузине шефа жандармерии. У них родился мой отец, а у него, собственно, я. А вы как стали коммунистом? — По призванию свыше, — улыбнулся Кирсанов. — Папиросу? — Спасибо, нет. — Барон тебя не угощал? — Нет, он не курит. — Вот как! Может, и не пьет? — Нет, пьет. Шампанское... — Неудивительно. Еще? — Он, — смутился юноша, — он носит корсет... — Да уж, не зря у него талия барышни-институтки. — Только я этого не говорил! — Ну, хорошо. Что делать будешь, адъютант? — Кирсанов положил руку на его плечо. — Буду расстрелян! — гордо заявил юнец. — Хорошего ты мнения о красных. — Но я же белый офицер... — А я — потомственный дворянин, что мне не помешало. Да и не только мне. Хочешь, тебя к кому-нибудь устроим? Товарищ Фрунзе занят, но подходящую партию для тебя подыщем. Белой идее больше не сочувствуешь? — Я от нее освободился! Только что. — Вот это — дело. Кирсанов оглядел Базарова и тонко улыбнулся. — Думаю, брат, это начало крепкой дружбы.