Вечер на диване: Вопросы читателей

В комнате пахло пирогом. Это было первое, что замечал любой, кто переступал порог квартиры Харви Хармана Харвингтона. Запах — тёплый, с нотками ванили и корицы — въелся в пледы, в шторы, в обивку старого дивана, на котором уже месяц жил не совсем человек с челюстью вместо лица. Даже фикус Глории, переехавший к Кейну и чудом не утонувший в его заботе, пах корицей. Или ему просто казалось. Сегодня был день, когда ничего не происходило. Такие дни Харви любил больше всего. Пирог испечён с утра, чай заварен, Глория сидит в кресле с книгой, которую не читает, Аластор куда-то ушёл (пылесосить, наверное, хотя сегодня не суббота), Мояо спит после ночной смены в соседней комнате. Кейн поливает фикус. В третий раз за час. Кейн замер с лейкой в руке. Челюсть чуть приоткрылась — он делал так, когда прислушивался к чему-то, чего не могли слышать обычные уши. Глаза — зелёный и синий — плавали внутри черепной коробки медленно, почти лениво. — Ты чего застыл? — спросил Харви, отрываясь от натирания ложки. — Мне кажется… — Кейн склонил голову набок, и в его голосе проскочила лёгкая помеха, — или воздух стал… плотнее? Харви принюхался. Ничем особенным не пахло. Только пирог, ваниль и чуть-чуть пылью от фикуса. — Тебе показалось. — Нет, — Кейн поставил лейку на подоконник. Красные ободки вокруг глаз пульсировали чуть быстрее. — Это не показалось. Кто-то… смотрит. Глория отложила книгу. Кошачьи уши повернулись в сторону окна, потом — в сторону двери, потом снова к Кейну. Хвост замер на полувзмахе. — На меня тоже так смотрели, — сказал Кейн тихо. — В Цирке. Когда думали, что я не вижу. Но я всегда видел. — Эй, — Харви подошёл к нему, положил руку на плечо. Ладонь была тёплой, чуть липкой от теста. — Ты сейчас не в Цирке. Здесь никто не смотрит. — Смотрит, — твёрдо сказал Кейн. Глаза его остановились на одной точке — прямо перед собой, туда, где не было ни стены, ни окна, ни двери. Только воздух. Но он смотрел именно туда. И в этом взгляде было что-то… нечеловеческое. Потому что Кейн и правда был не человеком. — Ох, — выдохнула Глория. Она закрыла книгу. Положила на столик. Встала с кресла. Подошла к дивану. Сделала круг вокруг Кейна. Остановилась. — Он прав, — сказала она. — Что?! — Харви отнял руку от плеча Кейна и уставился на Глорию. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — она вздохнула тем особенным вздохом, который означал «я сейчас скажу что-то странное, но вы не смейтесь». — На нас смотрят. — Кто? — спросил Кейн. В его голосе не было страха. Только любопытство. И лёгкое недоумение. Глория замялась. Уши её прижались к голове, хвост обвил талию. Она посмотрела в потолок. Потом на Харви. Потом на Кейна. Потом снова в ту самую пустую точку, куда только что смотрел Кейн. — Не знаю, как это объяснить, — начала она медленно, подбирая слова. — Помните, когда я рассказывала про антипустоту? Что там есть слои. Глубины. Места, где реальность соприкасается с… ну, с тем, что за реальностью. — Нет, — сказал Харви. — Я тоже не помню, — сказал Кейн. — Ну, в общем, — Глория махнула рукой, — есть такая штука. Четвёртая стена. Её обычно не замечаешь, она прозрачная, как стекло в операционной. Но иногда — иногда, если очень повезёт или очень не повезёт — она становится тоньше. Глория замолчала. Её серо-зелёные глаза — живые, чуть усталые, с крошечными морщинками в уголках — смотрели туда, где стена должна была быть. Но её не было. Или она была. Харви перевёл взгляд с Глории на Кейна. Кейн смотрел на Глорию. Оба молчали. — Я не понял ни слова, — честно признался Харви. — Я понял, — сказал Кейн. — Это как в Цирке, когда я видел зрителей. Только там стена была… мной. А здесь? — А здесь она не тобой, — подтвердила Глория. — Здесь она просто… есть. И сейчас она тоньше обычного. И кто-то за ней есть. — Кто? — повторил Кейн. Глория открыла рот. Закрыла. Открыла снова. — Не знаю, — наконец сказала она. — Читатели? Наблюдатели? Люди, которые… ну, которым интересно, что с нами происходит. — Читатели, — повторил Харви, пробуя слово на вкус. — Я не книга. — А я программа, — сказал Кейн. — Меня нельзя читать. — А вот и можно, — вздохнула Глория. — Вы просто не привыкли. Она села на диван, поджав под себя ноги. Хвост нервно дёрнулся, потом успокоился. — Слушайте, — Глория понизила голос, хотя в комнате никого, кроме них, не было, — я не знаю, как точно это работает. Но иногда — когда все звёзды сходятся, а у фикуса распускается второй бутон — реальность становится немного… проницаемой. И тогда те, кто снаружи, могут задавать вопросы. А мы — отвечать. — Кто «те, кто снаружи»? — спросил Кейн. — Люди, — Глория развела руками. — Которые нас придумали? Или которые про нас читают? Я не уверена. Но они есть. И они хотят нас о чём-то спросить. — О чём? — спросил Харви. Он уже перестал вытирать ложку. Стоял посреди комнаты в полосатых носках и чувствовал себя глупо. — Я не знаю! — Голос Глории чуть повысился, и она тут же сбавила тон. — Я не экстрасенс. Просто… просто у меня есть ощущение. Что сейчас начнётся что-то вроде интервью. Где нам будут задавать вопросы. А мы будем отвечать. Кейн задумался. Челюсть его медленно приоткрылась и закрылась — раз, другой, третий. Глаза остановились, смотрят ровно. — Вопросы, — повторил он. — Как в приключениях? Загадки? Головоломки? — Нет. Обычные вопросы. Про нас. Про то, что мы думаем, что чувствуем. Про нашу жизнь. Тишина. Харви почесал затылок. Кейн подошёл к фикусу и на всякий случай полил его ещё раз. — И часто такое бывает? — спросил Харви у Глории. — Первый раз, — призналась она. — Поэтому я и нервничаю. — Ты не нервничаешь, — заметил Кейн, не оборачиваясь. — Твои уши стоят ровно. Хвост обвил талию, но это ты делаешь, когда спокойна. Если бы ты нервничала, уши бы прижались. Глория покосилась на него. — А ты наблюдательный. — Я был богом, — спокойно сказал Кейн. — Боги всё замечают. Даже когда они больше не боги. — Ладно, — Глория выдохнула. — Допустим, я не нервничаю. Но я… я не знаю, как это объяснить так, чтобы вы поняли. — А ты не объясняй, — Харви наконец сел в кресло, положив ложку на колено. — Просто скажи: что будет? Нам нужно готовиться? Пиджак погладить? — он посмотрел на свой светло-голубой пиджак, который висел на спинке стула. — Мой вроде чистый. — Не нужно ничего гладить. Просто… — Глория запнулась. — Просто будьте собой. И отвечайте честно. — А если я не захочу отвечать? — спросил Кейн. Он отвернулся от фикуса и снова посмотрел в ту точку — туда, где стена становилась тоньше. — Тогда не отвечай, — пожала плечами Глория. — Я не знаю правил. Я вообще первый раз через четвёртую стену разговариваю. — А я второй, — сказал Кейн. — В Цирке я иногда обращался к зрителям. Они смеялись. Или нет. Я не всегда мог разобрать. — Ну вот, — Глория попыталась улыбнуться. — Ты опытнее. Будешь главным по ответам. — Нет, — Кейн покачал головой. — Я буду отвечать на вопросы про Цирк. Ты — про своё. Харви — про… — он запнулся, подбирая слово. — Про жизнь после. Харви хмыкнул. — У меня была жизнь до и жизнь после. Ты про какую? — Про ту, где ты с нами. Харви посмотрел на Кейна. На его огромную челюсть, на плавающие глаза, на потрёпанный красный пиджак, который до сих пор почему-то не починили. Посмотрел — и улыбнулся. Той настоящей улыбкой, которую не нужно было натягивать на лицо, как маску. — Ладно, — сказал он. — Я согласен. Если эти… читатели хотят задавать вопросы — пусть задают. Я не обещаю, что отвечу на все, но… попробую. Кейн кивнул. Глория кивнула. Тишина затянулась — не неловкая, а какая-то… ожидающая. — И когда это начнётся? — спросил Харви. — Не знаю, — честно ответила Глория. — Может быть, уже началось. Они переглянулись. Все трое — бывший конферансье с челюстью вместо лица, бывшая подопытная с кошачьими ушами, бывший образец в полосатых носках. Сработались? Да. Странно? Очень. Но это была их странность. Их семья. Им было не привыкать. — Значит, так, — Глория хлопнула ладонями по коленям. — Правила простые. Никто никого не заставляет отвечать. Никаких спойлеров на будущее, потому что я сама не знаю, что будет. И если вопрос будет слишком личным — мы имеем право сказать «без комментариев». — Или «забейте», — добавил Харви. — Или «забейте», — согласилась Глория. Кейн подошёл к дивану, сел на край — осторожно, как садятся на незнакомую поверхность, которая может не выдержать веса. Челюсть его чуть приоткрылась. — Один вопрос, — сказал он. — Какой? — Сейчас, когда я сижу и говорю это… на меня уже смотрят? Глория посмотрела в ту самую точку. Потом на Кейна. Потом снова в точку. — Да, — сказала она. — Смотрят. Кейн выпрямился. Красный пиджак расправился сам собой — или ему показалось. Глаза — зелёный и синий — замерли. — Тогда, — сказал Кейн, и в его голосе впервые за долгое время проступило что-то похожее на уверенность, — здравствуйте. В комнате потеплело. Или просто Харви наконец-то включил обогреватель. Глория улыбнулась — той тихой, усталой улыбкой, которую она приберегала для самых странных моментов. — Ну вот, — сказала она. — Первое слово сказано. Дальше — ваша очередь. Она замолчала. Все замолчали. И в этой тишине, нарушаемой только потрескиванием фикуса (фикусы не потрескивают, но Кейн был уверен, что потрескивают), чувствовалось что-то новое. То, чего не было раньше. Присутствие. И Харви почему-то вспомнил ту серую пустоту, где он лежал свернувшись калачиком и ждал смерти. Тогда ему казалось, что он совсем один. А оказалось — нет. Кто-то смотрел. Кто-то видел. Кто-то — пусть не сразу, пусть спустя время — протянул руку. Теперь руку протягивали ему. Не за помощью — за ответами. Харви взял ложку, которую всё ещё держал в руке, и аккуратно положил на стол. — Ну что ж, — сказал он, поправляя воротник пижамы. — Давайте. Спрашивайте. Глория фыркнула. — Ты сейчас как на сцене. — А я когда-то ведущим был, — напомнил Харви. — Привычка. Кейн перевёл взгляд с Харви на Глорию. — А кто из нас будет говорить первым? — Те, кто задаёт вопросы, — сказала Глория. Она спрятала лицо за книгой — той самой, которую не читала. Уши торчали в разные стороны. — А если никто не спросит? — Тогда мы просто будем сидеть и смотреть друг на друга, — пожал плечами Харви. — Тоже неплохо. — Я могу спеть, — предложил Кейн. — Только не песню про лампочки, — попросила Глория из-за книги. — А у меня только песня про лампочки. — Тогда сидим молча. Они сидели молча. Все трое. В комнате, где пахло пирогом, фикусом и чем-то ещё — тем, что не имеет запаха, но узнаётся сразу. Ожиданием. — Вопросы читателей принимаются. Персонажи готовы отвечать.