Kahdesti sinun

Дважды твоя

Холодный камень часовни впитывал молитвы, но не мог впитать боль десятилетней Элоиз, которая стояла на коленях перед эффигией своей сестры, почти не различая её через пелену слёз. Внутри маленькой девочки бушевал опустошающий ураган, готовый разорвать хрупкое тело. Пальцы судорожно впивались в решётку, ограждающую погребальную скульптуру от остального пространства часовни. Над мраморным изголовьем висел портрет. Лили, улыбающаяся, восемнадцатилетняя, с сияющими сапфировыми глазами и длинными волосами медного оттенка. Художница запечатлела сестру в момент безмятежного счастья — с нераспустившимся бутоном лилии в руке, — её цветком, её символом. Элоиз помнила тот день до мельчайших деталей. Помнила, как художница просила Лили не двигаться, когда она постоянно отвлекалась, пытаясь поймать взгляд маленькой сестрёнки, притаившейся в углу мастерской, и подмигивала ей, вызывая радостный смех. Теперь этот смех умолк навсегда. Внезапной оглушительной волной нахлынуло яркое воспоминание… Три года назад Лили парила по бальному залу их поместья с таким счастливым лицом, которого Элоиз больше никогда у неё не видела. Она держалась за руку Агаты Лангрен — красивой русоволосой девушки с серьёзными серыми глазами. Элоиз, тогда ещё семилетняя, наблюдала за ними, спрятавшись за тяжёлым занавесом. Лили, солнечная и открытая, и Агата, сдержанная и спокойная, как лесное озеро, — они будто были созданы друг для друга. Девушки взволнованно шептались в тенистых аллеях сада, а их пальцы украдкой сплетались так естественно... Они мечтали о маленьком уютном домике у моря, вдали от условностей и титулов. О том, чтобы связать свои жизни не политическим договором, но искренним договором сердец. — Мы будем вместе, — прижимая к себе Элоиз, говорила Лили. От неё пахло солнечным теплом и спелыми яблоками. — Я и Агата. И ты всегда будешь с нами. Мы будем счастливы. Вот увидишь. И Элоиз верила. Вера в счастье сестры была для неё такой же незыблемой, как стены их родового замка. Но эта вера рухнула в одно мгновение. Неожиданная весть предательски ударила в спину: Агата Лангрен выходила замуж... не за Лили. За графиню Викторию Винтер, немолодую, но невероятно богатую, ради титула и состояния. Та ночь, когда всё кончилось, никогда не исчезнет из воспоминаний Элоиз. Тогда она, обеспокоенная внезапно наступившей тишиной после долгих рыданий, прокралась в спальню сестры. Лили сидела у окна, сжимая в руке тот самый засохший бутон лилии — подарок Агаты. На её лице не было слёз, только в глазах отражалась страшная, бездонная пустота... — Она сказала... что долг важнее любви... — едва слышно произнесла Лили. — Сказала... что мы были глупыми девочками... верившими в сказку. На следующее утро её нашли в той же позе. Совсем холодную. На полу, возле её ног, валялся крошечный флакон с остатками сиреневой жидкости — безвкусного и быстродействующего яда. Рядом лежала смятая записка с единственным словом: «Простите». И с того момента сердце Элоиз словно заледенело. Внутри появилось незнакомое доселе чувство. Оно росло и усиливалось, ни на минуту не позволяя забыть последнюю ночь Лили. Это была ярость. Каждый день Элоиз приходила в часовню, чтобы поговорить с сестрой, и дала себе клятву, которую не собиралась нарушать. — Я отомщу за тебя, сестра... — её детский голосок сорвался на шёпот. — Отомщу. Клянусь моей жизнью. Она решительно вытерла лицо рукавом, оставив на нём мокрые следы. Внезапно её ухо уловило какой-то звук. Это было похожее на детский плач, тихий и жалобный. Элоиз нахмурилась. Часовня была её святыней, её убежищем. Кто посмел проникнуть сюда? Она вышла в длинный тёмный коридор, освещённый лишь редкими мерцающими факелами. Здесь плач усиливался, эхом отражаясь от каменных стен и заглушая лёгкие шаги Элоиз. Она уверенно пошла на звук. У статуи нимфы стояла девочка. Совсем маленькая, не больше двух лет. Она горько рыдала, размазывая слёзы ладошками. Её крошечные плечики судорожно вздрагивали. — Ты кто? — спросила Элоиз и тут же поняла всю бессмысленность вопроса. Девочка, услышав голос, подняла заплаканное личико. Его нежно обрамляли светленькие кудряшки. Большие серые глаза были полны такого испуга и отчаяния, что что-то на мгновение дрогнуло в ледяной душе Элоиз. — Заблудилась? — уже мягче снова спросила она. В ответ ребёнок снова разрыдался. Инстинкт, более древний и сильный, чем горе, заставил Элоиз подойти ближе. Она наклонилась и подняла дитя. Девочка была лёгкой. Она тут же обхватила Элоиз за шею, прижалась к ней мокрым от слёз лицом, и её рыдания стали затихать, переходя в прерывистые всхлипы. — Не плачь, малышка, — произнесла Элоиз, удивляясь неожиданной нежности в своём голосе. Она прижала девочку к себе, ощущая исходящее от неё тепло. — Давай найдём твою маму. Элоиз понесла девочку в сторону кухни, как самому оживлённому месту в замке. От запахов готовящейся еды воздух там ощущался пряным. Грохот посуды и голоса прислуги сливались в оглушительный монотонный гул. Когда Элоиз с девочкой на руках переступила порог, шум на мгновение стих. Все замерли, удивлённо уставившись на неожиданно появившуюся здесь юную герцогиню. — Ваша светлость! Что же вы делаете? Вам не стоит тут находиться! — к ней с поклоном приблизилась одна из старших кухарок — женщина с красным от жара лицом и засученными рукавами. — Эта девочка... — начала Элоиз, пытаясь слегка приподнять свою ношу. Малышка, почувствовав новое внимание, снова начала хныкать, крепче цепляясь за шею. — Я нашла её в часовне. Чья она? Кухарка озадаченно покачала головой, скользнув взглядом по другим слугам, но в ответ увидела лишь такие же недоумённые лица. — Не знаю, ваша светлость. Сегодня никто из девушек не приводил дочерей. Вы же знаете, что нам запрещено приводить детей в замок вашей матушки. — Может, это дочь одной из прачек? — спросила Элоиз, поглаживая спину плачущего ребёнка. — Сегодня у прачек нет работы, ваша светлость. — Тогда чья это девочка? — в голосе Элоиз зазвучало нетерпение. — Может, кого-то из гостей? — сказала молодая посудомойка. — Гостей? Разве у моей матушки сегодня гости? — нахмурившись, удивилась Элоиз. Она ничего не знала о визитёрах. Её мир уже давно сузился до собственной комнаты, библиотеки и часовни. — Кто-то приехал, ваша светлость, — неуверенно ответила кухарка, понизив голос. — Моё дело — плиты и тарелки… но в Главном зале у вашей матушки посетители... может, это дитя приехало с ними? — Спасибо, — коротко бросила Элоиз и, не глядя больше на прислугу, развернулась и пошла прочь. Девочка на её руках немного успокоилась. Уткнулась носиком в шею Элоиз, и её ровное, тёплое дыхание щекотало кожу. Она что-то неразборчиво лепетала, и в этом лепете была абсолютная, безоговорочная доверчивость. Элоиз невольно прижала её чуть крепче. Это ощущение хрупкой жизни у неё в руках было новым и странным. Она подошла к тяжёлым дверям Главного зала. Стражи молча расступились, пропуская вперёд юную герцогиню. Зал был наполнен ароматом духов, а также сырым запахом холодного камня и ощущением скрытого напряжения. У камина, в котором пылали огромные поленья, стояла её мать, герцогиня Николь. Несмотря на свои годы, она была пряма и величественна. Её чёрные с проседью волосы были убраны в строгую причёску, а лицо не выражало ничего, кроме привычной властной сдержанности. Напротив неё, спиной к Элоиз, стояла другая женщина. Высокая, стройная, в тёмно-синем платье. — Матушка, — тихо произнесла Элоиз, привлекая к себе внимание. Герцогиня Николь перевела вгзляд на неё. В пронзительных голубых глазах, так похожих на глаза дочери, на мгновение отразилось удивление при виде ребёнка на руках у Элоиз. — Я нашла эту девочку в часовне, — сказала Элоиз, чувствуя, как под взглядом матери внутри всё сжимается. — Мне сказали, что, возможно, она приехала с вашими посетителями. Женщина у камина медленно обернулась. Элоиз увидела её лицо. Красивое, с высокими скулами и серыми глазами. Такими же, как у ребёнка, которого она прижимала к груди. Только во взгляде этой женщины не было ни капли детской беззащитности. В нём была усталость и скрытая тревога. — Графиня Маргарет Лангрен, сестра Агаты Лангрен, посетила наш замок для переговоров, — ледяным тоном произнесла герцогиня Николь. Лангрен. Это слово острой иглой вонзилось в сознание Элоиз, отозвавшись в голове резкой огненной болью. — Эта маленькая девочка, — продолжила герцогиня, и её губы тронула едва заметная, безжалостная улыбка, — дочь умершей графини Агаты Лангрен. Графиня Сана Мария Лангрен, дитя моё. Мир внезапно покачнулся. Элоиз показалось, что пол под её ногами запульсировал. Звуки стали приглушёнными, а фигуры в зале поплыли. Элоиз медленно перевела взгляд с холодного лица Маргарет Лангрен на девочку, которую всё ещё держала на руках. Дочь Агаты. Дочь женщины, которая разбила сердце её сестры и толкнула ту в объятия смерти. Дочь предательницы. Тёплый, доверчивый комочек, прижимавшийся к ней, внезапно стал казаться тяжёлым и отвратительным. Элоиз быстро опустила ребёнка на пол и, не сводя с него взгляда, отступила на несколько шагов назад. В её глазах больше не было ни капли сострадания, лишь чистое, обжигающее презрение. Оказавшись на полу и больше не ощущая тепла Элоиз, Сана протянула к ней свои дрожащие ручки. Её светлое личико исказилось в недоумении, послышались всхлипы. — Что они тут делают, матушка? — спросила Элоиз совершенно недетским — низким и жёстким — голосом. — Хотят заключить договор, — с насмешливой холодностью ответила герцогиня. — Просят открыть дорогу для их торговых караванов через наши земли. — И вы это сделаете, матушка? — Элоиз сделала ещё один шаг прочь от ребёнка. Но девочка пошла за ней. Маленькая ручка вцепилась в ткань платья Элоиз, но той показалось, будто дотронулась до тела и обожгла, словно раскалённое железо. — Возможно… — герцогиня ухмыльнулась, но в её улыбке не было тепла. Это была улыбка хищницы, чувствующей запах крови. — Но налог будет очень высоким. — Простите, ваша светлость, — вмешалась графиня Маргарет. Она быстрыми шагами подошла к Сане и, с силой отцепив её цепкие пальчики от платья Элоиз, подхватила на руки. — Я не знаю, куда делась её няня и почему она оставила мою племянницу без надзора. Но как только узнаю, накажу её. — Она прижала к себе девочку и повернулась к герцогине Николь. Элоиз пристально смотрела на них. На врагов. На убийц. На тех, чьё коварство и жажда власти убили её сестру. На эту надменную графиню и на это дитя с глазами её погибшей матери. Как они посмели? Как они посмели переступить порог её дома, осквернить её святыню, заставить её прикоснуться к этому отродью? Яд ненависти, копившийся в её душе, хлынул наружу. — Я надеюсь, налог будет чрезмерно высоким, ваша светлость, — зловеще произнесла Элоиз, посмотрев на мать с недетской яростью. — Не переживай, дочь моя, — с мрачным удовлетворением ответила герцогиня. — Мы помним, по чьей вине погибла моя старшая дочь и твоя сестра. Ступай в свою комнату. Элоиз сделала безупречный реверанс, а затем, подняв голову, бросила напоследок на нежеланных гостей взгляд, полный ледяной, беспощадной ненависти. После этого она резко развернулась и, выйдя из зала, побежала прочь. Ворвалась в свою комнату, захлопнула дверь и бросилась к умывальнику. Вода в кувшине была холодной. Элоиз вылила её на руки и принялась их тереть с такой яростью, будто хотела содрать кожу. Она скребла себя ногтями, пытаясь уничтожить само воспоминание о том прикосновении. О той доверчивой тяжести на руках. О том тёплом дыхании на своей шее. — Ненавижу… — шипела она сквозь стиснутые зубы, глядя на свои покрасневшие растёртые руки. — Ненавижу! Ненавижу! Я отомщу вам! Вам всем! В зеркале отражалось её искажённое яростью и болью лицо. Элоиз всмотрелась в него, в свои распухшие от слёз, но полные решимости глаза. — Я уничтожу тебя, Сана Лангрен, — произнесла она вдруг в полной тишине комнаты. — Я сделаю твою жизнь таким адом, что ты будешь молить о той же участи, что постигла мою сестру. Это моя клятва. А Элоиз Валлар своих клятв не нарушает. Свадьба Спустя шестнадцать лет боль не утихла. С каждой прожитой без Лили минутой сердце Элоиз покрывалось новым слоем льда. Но настал момент, которого она ждала все эти годы. Стены храма Великой Матери еле вмещали любопытную толпу. Воздух, обычно лёгкий и прозрачный от ароматов полевых цветов и ладана, сегодня казался густым и тяжёлым. Его полностью вытеснили запахи дорогих духов и воска с горящих свечей. Всюду чувствовалось скрытое напряжение. Десятки пар внимательных глаз были направлены на алтарь. И на Элоиз. Она стояла перед статуей Великой Матери, высеченной из белого мрамора. Богиня взирала на неё с каменным безразличием. «Смотри. Смотри и стань свидетельницей моего правосудия», — думала Элоиз. На ней было строгое чёрное бархатное платье, расшитое серебром. Тёмные волосы, под стать наряду, были украшены простой тиарой из чернёного серебра и аккуратными волнами ниспадали на плечи, оттеняя мертвенную бледность кожи. Герцогине было двадцать шесть, её черты были прекрасны. Каждый прожитый без сестры год отточил их до опасной остроты. Её синие глаза, унаследованные от матери, были лишены того тёплого огня, что сиял в глазах сестры. Они были холодными, слово две льдинки, отражающие лишь твёрдость её намерений. Элоиз была высокой, стройной и физически сильной. Её плечи не только носили тяжесть герцогской мантии, но и хорошо помнили вес воинских доспехов. Пять лет в королевской армии, где она командовала легионом, закалили её тело и душу. Элоиз приходилось подавлять восстания мятежников в скалистых ущельях Терна, где за каждым камнем мог скрываться стрелок. Она гнала орды кочевников-падальщиков по пыльным равнинам прочь от поместий, замков и деревень жителей Западного Королевства. Её клинок не раз встречался с иззубренными мечами лесных разбойников. Она постоянно участвовала в приграничных стычках, защищая владения короны. Герцогиня на себе испытала тяжесть щита, в который впивались стрелы. Знала вкус брызнувшей из рассечённой губы крови. Испытала боль и азарт в горячке рукопашной схватки. Вся эта сила, добытая в боях и походах, ощущалась в её прямой осанке, в твёрдости взгляда, в каждом движении, лишённом суетливости. Она была не просто аристократкой. Она была воительницей, привыкшей смотреть в глаза смерти и побеждать. И теперь пришла в этот церемониальный зал храма, чтобы выиграть свою самую личную и самую жестокую войну. В толпе пронёсся шёпот, и она резко разделилась на две части: по длинному проходу к алтарю шла фигура в белом. Особенный покрой платья не позволял разглядеть даже форму тела, а фата, наброшенная на голову, полностью скрывала лицо и волосы. «Уродливая, наверное, — мысленно усмехнулась Элоиз, следя за её приближением. — Вся в свою мать. Вся в свою проклятую породу. Разве могут они быть красивыми? Разве может что-то прекрасное произрасти из такого гнилого корня?» Она вдруг вспомнила беседу с матерью у фонтана во внутреннем саду их замка. Герцогиня Николь тогда стояла с ней рядом, указывая на едва заметное углубление в камне. — Смотри. Видишь? Вода мягка, а камень твёрд. Но время и терпение делают невозможное. Капля за каплей. День за днём, год за годом… Вода побеждает. Терпение и настойчивость творят больше, чем грубая сила. — Её голос был спокоен. — Так же и мы, дочь моя. Мы вгоним их в одиночество. Крупица за крупицей. Неподъёмные налоги, невыгодные сделки с подосланными людьми. Сплетни, которые топят их репутацию... Они уже на дне. Осталось лишь сделать последний шаг. Они уже почти ничего не имеют, и скоро все их земли станут нашими. Осталось совсем немного... Но мать не дожила до этого «немного». Она умерла три года назад, оставив дочери отточенный механизм уничтожения. И Элоиз затянула петлю на шее семьи Лангрен с удвоенной силой. Налоги и проценты по долгам стали удушающими. Конфискации земель следовали одна за другой. Замок Лангрен, некогда величественный, медленно пустел и ветшал, а их некогда громкое имя стало синонимом долгов и отчаяния. От великого рода осталась лишь тень. И тогда была предложена последняя «милость». Сделка... Брак... Графиня Маргарет, женщина с немой тревогой в глазах, что когда-то приезжала в замок Валлар, не пережила последнего удара. Она умерла, сломленная, осунувшаяся, оставив свою хрупкую племянницу — последнюю из Лангрен — один на один с затаившимся хищником. И этот хищник милостиво предложил выход из ситуации: замужество с герцогиней Валлар, чтобы сохранить свои земли. «Сохранить»... Какое лицемерное, жалкое слово... Земли полностью переходили во владение рода Валлар и лишь формально считались собственностью юной графини. Потому что сама юная графиня Сана принадлежала теперь Элоиз. Всецело. Безраздельно. И навсегда. «Я превращу твою жизнь в ад, Сана, — мысленно произнесла Элоиз, глядя на замершую рядом с ней белую фигуру. — Маленькая крыса. Ты пожалеешь, что родилась». Верховная Жрица подняла руки. Её голос заполнил храм, оглашая своды древней молитвой о единении, плодородии и мире. Элоиз не слушала. Она смотрела на статую Великой Матери и видела в её каменных чертах лицо Лили. Она давала клятву не богине, а ей. Каждое слово жрицы было для неё благословением на свершение долгожданной мести. Молитва окончилась. Наступила та часть церемонии, которую Элоиз терпеливо предвкушала с самого начала. Жрица кивнула ей, давая разрешение. Элоиз повернулась к белой безликой фигуре. В её движениях не было ни нежности, ни любопытства. Была лишь холодная решимость. Она подняла руку и резким движением сдёрнула фату с головы невесты. И замерла. Перед ней стояла не уродливая, прыщавая дочь убийцы. А видение. Юное, хрупкое и прекрасное. Светло-русые волосы, уложенные в простую аккуратную причёску, подчёркивали нежный овал лица. Большие выразительные серые глаза, напоминающие два озера в утренней дымке, смотрели на неё с робкой застенчивостью и… доверием. Доверием, которого она не заслуживала и которое не могла вынести. Прямой нос, лёгкий румянец на щеках, слегка приоткрытые губы идеальной формы — всё в ней было воплощением невинности и чистоты. Той самой чистоты, что когда-то была у Лили. Это была не крыса. Это был ангел. И от этого зрелище становилось в тысячу раз невыносимее. Ярость, чёрная и едкая, захлестнула Элоиз. Как она посмела? Как посмела эта девчонка быть прекрасной? Как посмела выглядеть так, будто не несёт на себе клеймо своего рода? Элоиз схватила Сану за плечи и грубо притянула к себе. Её пальцы, сильные, привыкшие сжимать рукоять меча, впились в хрупкие кости сквозь нежную ткань платья с такой силой, что девушка ахнула от неожиданности и боли. Элоиз поцеловала её. Резко и небрежно, намеренно причиняя Сане боль. Пытаясь стереть эту невинность, запачкать, оставить на ней шрам, который каждый миг будет напоминать о её истинном месте. От шока девушка замерла в руках Элоиз. А когда боль и унижение достигли сознания, она инстинктивно, но слабо попыталась оттолкнуть герцогиню. Её ладони упёрлись в рёбра, но хватка была слишком крепкой. Это жалкое сопротивление лишь подпитало бушующую ярость Элоиз. Наконец, она оторвалась. Отпустила Сану так же резко, как и схватила. Девушка отпрянула назад. Её лицо преобразилось: румянец сменился бледностью, глаза от застывших слёз казались бездонными, а губы теперь мелко дрожали. Из еле заметной ссадины внизу у контура рта проступила крошечная капелька крови — алый штрих на фоне белизны кожи. Сана смотрела на герцогиню с растерянностью, недоумением, и страхом, который проступал в каждом её мимолётном движении. «Боится, — с леденящим удовлетворением констатировала Элоиз. — Отлично. Именно этого я и добиваюсь. Страх. Полное, безоговорочное подчинение. Пусть каждый её день с этой минуты будет наполнен этим страхом. Пусть каждое утро просыпается с мыслью, что она — дочь убийцы, и за это придётся платить. Пусть её красота станет тюрьмой, где я буду наслаждаться, наблюдая, как она гаснет в мучениях и отчаянии». Элоиз пристально смотрела на Сану своим ледяным взглядом, не позволяя той опустить глаза, заставляя ощутить каждую частицу своей ненависти. Церемония завершилась. Союз был скреплён. И Элоиз с холодным торжеством наблюдала, как на прекрасном лице жены отражалось внутреннее перерождение. Исчезла робкая застенчивость, испарилось доверие. Всё в ней — от дрожащих губ до застывшей осанки — говорило об одном: Сана осознала с обственную участь. Осознала, что отныне она просто вещь. Дорога в замок Оставив позади холодный мрамор стен, Элоиз вышла из храма, крепко держа Сану за руку. Дневной свет ослепил обеих, но пальцы герцогини так сильно сдавливали тонкие кости запястья девушки, что та не чувствовала ничего, кроме боли, и еле удерживалась от возгласа. Они спустились по широкой лестнице, где каждый шаг отдавался эхом в мягкой тишине подступающего вечера. Внизу, запряжённая шестёркой лошадей, ждала герцогская карета — большая, лакированная, с фамильным гербом Валлар. Перед ними распахнули дверцу, и Элоиз, отпустив руку Саны, жестом указала внутрь. Девушка, краснея от смущения и неловкости, как могла, подобрала многослойную ткань платья и стала вскарабкиваться по ступеням кареты, боясь оступиться. Элоиз поднялась следом, дверь захлопнулась, и карета тотчас тронулась с места. Герцогиня расположилась напротив Саны и, на секунду задержав на ней внешне равнодушный взгляд, уставилась в окно. За стеклом мелькали горожане — ремесленницы, торговки, служанки, — все они оживлённо махали руками, бросая под колёса полевые цветы. Их лица излучали полный восторг перед величием такой знатной свадьбы. Элоиз наблюдала за этим живым потоком с лёгкой усмешкой. Люди праздновали то, что для неё было лишь узаконенным началом мести. Стараясь соблюдать приличия, Сана сдержанно махала в ответ, вымученно улыбаясь, хотя внутри у неё всё дрожало от напряжения. Когда карета миновала городские ворота и выкатилась на загородную дорогу, девушка выпрямила спину и несколько раз медленно вздохнула, готовясь заговорить. На неё невыносимо давила тишина в карете. — До вашего замка далеко? — тихо прозвучал голос Саны, удивительно мягкий и бархатистый. Его звук заставил Элоиз невольно сжать пальцы на складках платья. Она никак не ожидала такой завораживающей тональности. За все годы, прошедшие с той встречи у статуи нимфы, Элоиз ни разу не удостоила поместье Лангрен своим визитом. Всё общение, все дела велись через Розалин. И сейчас эта уже сорокасемилетняя женщина, телохранительница и доверенное лицо, близкая и надёжная, появлялась в их полуразрушенном поместье как тень, отдавая распоряжения, игнорируя все попытки Саны завязать хоть какой-то диалог и пресекая любую возможность передать письмо или записку. О предшествующих браку подарках, встречах или просто общении и речи быть не могло. Герцогиня даже не пожелала до церемонии увидеть невесту, не прислала ни портрета, ни хотя бы описания. Элоиз не ответила на вопрос девушки, продолжая смотреть в окно на бесконечные ряды мелькающих кипарисов и виноградников. Сана обречённо вздохнула, нервно теребя пальцами кружева на юбке. — Простите... Я… я просто не знаю, что вам сказать. — Тогда помолчи, — не поворачиваясь, безразлично отрезала Элоиз. Сана опустила голову и сжала кружева в кулаках. Её светлые волосы скользнули на щёки, скрывая растерянность. — Простите, — снова пробормотала она уже почти шёпотом. Ей было тревожно. Этот брак был вынужденной необходимостью, последним средством спасти остатки земель и чести. И она дала слово умирающей тёте Маргарет. Поэтому когда пришло «великодушное» предложение герцогини Валлар, отказ был уже невозможен. Гнетущая тишина внутри кареты нарушалась лишь стуком колёс и скрипом рессор. Элоиз сознательно не обращала внимания на Сану: в ней бушевал конфликт. Она не ожидала, что дочь Агаты окажется настолько… прекрасной. Эта хрупкость, эти кроткие глаза, полные невысказанной доброты, этот голос — всё сбивало её с толку. Элоиз чувствовала странное смятение, которое захлёстывалось волнами ненависти. Тем временем Сана, украдкой поглядывающая в окно, внезапно выпрямилась, и её лицо озарилось интересом. — Замок! — воскликнула она с неподдельной радостью в голосе. — Какой большой! Элоиз медленно повернула к ней голову. Этот возглас, такой искренний и лишённый всякого притворства, застал её врасплох. Она наблюдала, как Сана прильнула к стеклу и её глаза засияли любопытством и восхищением при виде приближающихся могучих стен и высоких башен родового гнезда Валлар. «Твоя тюрьма, Сана, — промелькнуло в голове у Элоиз. — Восхищайся, пока можешь». Карета с грохотом проехала под подъёмной решёткой и остановилась во внутреннем дворе. Выездной лакей распахнула дверцу, и Элоиз легко выскочила из кареты, не оглядываясь на Сану. Путаясь в юбках, девушка никак не могла выбраться самостоятельно, и ей пришлось принимать помощь вовремя подоспевшей служанки. Ступив на землю, Сана замерла, задрав голову и с изумлением разглядывая неприступные стены, уходящие в небо зубчатые башни, огромные витражные окна. Мощь и мрачное величие этого места заворожили её. — Как тут красиво... — выдохнула Сана, медленно оглядываясь по сторонам. — Ты была тут. Просто не помнишь, — раздался ровный голос Элоиз. Со сложными чувствами она наблюдала за реакцией Саны. — Я знаю, — тихо ответила девушка, осторожно переведя взгляд на герцогиню. — Мне говорили, что я убежала от няни, а вы меня нашли. Элоиз криво усмехнулась, на секунду вспомнив этот момент. — Да, это так... Сана робко, но искреннее улыбнулась герцогине. — Я тогда ещё не могла вас поблагодарить. Но сейчас я хочу сказать вам спасибо, ваша светлость. Элоиз ухмыльнулась, её синие глаза сверкнули ледяным огнём. — Пира не будет, Сана. Девушка промолчала, её улыбка погасла. Элоиз повернулась к выстроившейся в ряд прислуге. — Сисилия! Вперёд вышла молодая женщина. Строгое лицо, убранные в тугой пучок волосы, быстрый и оценивающий взгляд... Она была определённо старше Саны, но казалась младше Элоиз. — Да, ваша светлость? — Займись моей женой. Проведи в замок, подготовь… — Элоиз развернулась и, больше не сказав ни слова, не бросив на Сану ни единого взгляда, направилась к главному входу, растворившись в сумраке арки. Сисилия отвесила вслед герцогине низкий поклон, выпрямилась и повернулась к Сане. — Прошу вас, моя леди, следуйте за мной. Сана кивнула и двинулась за девушкой, бросая на ходу последний взгляд на арку, в которой скрылась Элоиз. Сердце сжималось от необъяснимой тоски и страха. — Я экономка в этом замке, — объяснила Сисилия, пока они шли по бесконечным коридорам. — До меня здесь была экономкой моя мать. Я приняла должность после неё... Я вам потом всё покажу. А сейчас позвольте мне проводить вас в купальни. Вам, наверное, хочется поскорее снять это громадное неудобное платье… — Да, пожалуй... — задумчиво ответила Сана. Её взгляд скользил по высоким стенам и тяжёлым дверям, примечая роскошные гобелены и многообразие оружия. Она знала, что это не будет браком по любви, но, разглядывая коридоры такого большого, величественного и невероятно богатого замка, вспомнила слова умирающей тёти: «Ты добрая, Сана. Такая добрая. Все, кто рядом с тобой, оттаивают. Элоиз обязательно полюбит тебя. Ты словно огонёк, освещающий и согревающий всё вокруг…». Но холодный взгляд Элоиз, её грубые прикосновения в храме, жёсткие слова — всё это наполняло душу Саны тяжёлым, мрачным предчувствием. Она была сейчас слишком растеряна. И этот замок начинал казаться ей огромной, прекрасной клеткой. Брачная ночь Наконец, Сисилия привела Сану в купальни. Это было широкое помещение с глубоким каменным бассейном в полу. От горячей воды поднимался пар, наполняя пространство ароматами лаванды и полыни. Служанки, молчаливые и сосредоточенные, умело сняли с девушки многослойное свадебное платье. Тяжёлая ткань с шелестом упала на пол, освободив уставшее тело. Аккуратно, почти с благоговением, Сану погрузили в горячую воду. Медленными, осторожными движениями девушки тёрли её тело мягкими губками, смывая с кожи пыль дороги, запахи храма и стирая следы от душной ткани. Длинные русые волосы были тщательно промыты ароматными маслами до блеска. Когда Сана вышла из воды, её полностью обернули в просторное полотенце из нежнейшего льна. Волосы были просушены и расчёсаны костяным гребнем до мягкости и воздушности. В соседней комнате её ждала почти невесомая ночная рубашка из белого батиста. Ткань была удивительно тёплой, хотя и столь тонкой, что даже просвечивала. Сверху на неё накинули халат из светло-бежевой лёгкой ткани. Сисилия, всё это время наблюдающая за происходящим, не смогла сдержать восхищения. — Вы такая красивая, — произнесла экономка, глядя на Сану, чьи шелковистые волосы ниспадали на плечи идеальными прядями. — Госпоже очень повезло найти такую прекрасную девушку. Смутившись, Сана опустила глаза. Её сердце приятно кольнуло от неожиданной прямоты комплимента. — Но госпожа Элоиз выглядела расстроенной… как мне показалось, — вздохнула она. — Надеюсь, узнав друг друга ближе, вы обе будете счастливы, — ответила Сисилия. В её голосе прозвучала лёгкая неуверенность, которую она тут же попыталась скрыть. — Пойдёмте, я провожу вас в покои герцогини. Девушка едва заметно кивнула и сунула ноги в приготовленные паттены. Они снова шли по длинному коридору, хорошо освещённому факелами в железных бра. В этот раз Сана внимательно разглядывала гобелены: большинство из них изображали сцены охоты и мифических битв. Покои герцогини оказались просторным помещением с высоким потолком. За большим арочным окном уже давно стемнело, и комнату освещали десятки свечей в массивных канделябрах. В центре стояла большая кровать с балдахином из тёмного бархата. Недалеко от неё располагался туалетный столик с огромным зеркалом в серебряной раме. В дальнем углу по стене с окном стоял письменный стол, заваленный свитками и книгами, а напротив находился камин, в котором уже разгорались поленья, и два глубоких, обтянутых кожей кресла перед ним. — Я вас оставлю, госпожа, — сказала Сисилия. — Её светлость скоро придёт. Экономка поклонилась и вышла, тихо закрыв за собой дверь. Сана осталась одна. Девушка скинула паттены и медленно обошла комнату, с любопытством разглядывая детали убранства. Её босые ноги тонули в густом, слегка щекотящем нежную кожу ворсе ковра. Она приблизилась к окну, но за стёклами виднелась лишь непроглядная тьма. Тогда девушка прошла к кровати, скинула халат и села на край, нервно сжимая и разжимая пальцами ткань рубашки. Она подумала о предстоящей ночи. Её первый поцелуй в храме не принёс радости — лишь боль и унижение. А что принесёт первая брачная ночь?.. Сердце её бешено заколотилось. Она знала, что существуют какие-то трения между семьями Валлар и Лангрен, но тётка никогда не посвящала её в подробности, считая слишком ранимой. Все в доме оберегали Сану, обращались с ней с любовью и уважением. А графиня Маргарет была уверена, что доброта её племянницы способна размягчить даже самое чёрствое сердце. И Сана отчаянно хотела верить в это. Она старалась разглядеть добро в каждом человеке. Надеялась, что за маской холодной отстранённости Элоиз тоже прячется добрая душа. Ведь та не бросила её погибать в нищете, а сделала своей женой. Дверь открылась, в проёме появилась Элоиз. Она выглядела статной и величественной. Под тёмным бархатным халатом, небрежно распахнутым на груди, на ней была простая светлая рубашка. Чёрные волосы покоились на плечах тяжёлыми волнами, а в глазах пылал всё тот же ледяной огонь. Элоиз замешкалась на пороге, и её взгляд на мгновение потерял свою суровость. «О, Великая Мать... как же прекрасна эта девчонка...», — пронеслось в голове герцогини. Она внимательно рассматривала девушку. Эта невинность, хрупкость и пронзительная красота заставляли сжиматься сердце. И внутри неё что-то дрогнуло, какая-то забытая струна отозвалась болью и смятением. А Сана вскочила. Столь внезапное появление Элоиз испугало её. Она сделала неловкий реверанс и смущённо улыбнулась. «Эта улыбка… — подумалось Элоиз, — ...улыбка дочери убийцы или улыбка ангела?..» Герцогиня решительно встряхнула головой, прогоняя слабость. «Ты — дочь той, по чьей вине умерла моя сестра! Твоя красота, твоя наивность не обманут меня. Я не Лили… Я — НЕ ЛИЛИ!» — твердила она себе. — Ты понимаешь, что сейчас произойдёт, Сана? — её голос прозвучал резко, врываясь в тишину. Сана нервно кивнула, и её пальцы сильнее вцепились в ткань. — Да… да, мне объясняли… — Это хорошо. Не придётся тратить время, — Элоиз подошла к ней вплотную. Подняла лицо девушки своими тонкими холодными пальцами, заставляя её смотреть в свои полные ненависти глаза. «Почему... почему ты так прекрасна?» — снова промелькнула предательская мысль. Но она продолжила: — Ты знаешь историю конфликта наших семей, Сана? Девушка нервно сглотнула и покачала головой. — Нет, ваша светлость. Тётушка обещала, что расскажет всё, когда я вырасту, но умерла. А другие… прислуга… они не говорили... Элоиз резко отпустила её лицо, и Сана испуганно отшатнулась. — Я расскажу, чтобы тебе всё стало понятно, — заявила она, возвышаясь над девушкой. Глядя на герцогиню снизу вверх, Сана ощущала себя маленьким зверьком перед грозным хищником. — Восемнадцать лет назад твоя мать, Агата, и моя сестра, Лили, должны были заключить брак. Моя сестра очень любила твою мать. Любила без памяти, жила ею, засыпала и просыпалась с её именем на устах... Но твоя мать получила более выгодное предложение… из самого рода Вэргар, королевского рода. Ей предложили богатство и высочайший титул, и моя сестра перестала её интересовать. Для Агаты породниться таким образом с королевской семьёй стало важнее любви. Элоиз замолчала, не сводя с Саны горящего взгляда. Девушка слушала, затаив дыхание, её лицо постепенно теряло краски. — Моя сестра любила Агату больше жизни. И не пережила такого предательства... покончила с собой… — голос Элоиз на мгновение сорвался, обнажив неподдельную боль. — Я… я любила свою сестру. Боготворила её... Моя матушка... была всегда строга, а Лили... всегда была для меня... источником света и... добра. И я лишилась его! И всё по вине твоей матери, Сана! Последние слова были выкрикнуты с такой яростью и силой, что Сана вздрогнула и чуть не потеряла равновесие. — Ты, Сана, родилась после того, как твоя мать решила связать судьбу с королевским родом… Но до свадьбы дело не дошло. Во время одной из прогулок твоя мать и её будущая жена погибли, попав под горный обвал. Тебя взяла на воспитание тётка… графиня Маргарет... — Элоиз сделала паузу. Грудь её тяжело вздымалась, от накативших эмоций ей не хватало воздуха. — Богиня справедлива и не слепа... Она забрала жизни тех, кто погубил мою Лили... И ты здесь, Сана, не для того, чтобы стать счастливой. Ты здесь для того, чтобы страдать! Я заставлю тебя мучиться. И буду наслаждаться твоей болью! С этими словами она грубо толкнула девушку на кровать. Сана вскрикнула от неожиданности и тревожного чувства. Слова «страдать», «мучиться» и «боль» проникли в её сознание, отчего закружилась голова и перехватило дыхание. Элоиз нависла над ней, её сильные руки впились в тонкую батистовую рубашку и дёрнули её. Раздался звук рвущейся ткани. — Прошу!.. Прошу... не надо! — взмолилась Сана, с ужасающей ясностью осознавая намерения герцогини. Она совершенно не была готова к насилию... Не могла даже представить, что это может случиться с ней. Девушка попыталась оттолкнуть Элоиз и отползти, но она была слишком слаба против закалённой в боях воительницы. Герцогиня вцепилась в неё. Сана истерически всхлипывала, пытаясь вырваться, но Элоиз перехватывала её руки, оставляя красные полосы на бледной коже. Дыхание обеих участилось. Ткань рубашки рвалась дальше. Но, наконец, крепко удерживая запястья девушки одной рукой, Элоиз с силой прижала их к ложу над её головой. А второй, ничуть не церемонясь, она грубо трогала нежное тело, причиняя ненужную боль. Когда герцогиня наклонилась, чтобы поцеловать Сану, та внезапно вцепилась зубами в её губу, прокусив до крови. — Маленькая дрянь! — закричала Элоиз, оторвав от себя Сану. Её лицо исказила гримаса боли и ярости. Она наотмашь ударила девушку по щеке. Но на этом не остановилась, а продолжила бить. Удары были резкими, отточенными годами тренировок. Из разбитого носа Саны хлынула алая кровь, заливая её подбородок и горло. Девушка зарыдала, её тело внезапно обессилило от шока и боли. — Не надо, пожалуйста, не надо, — шепча, умоляла она, но Элоиз осталась глуха к её мольбам. Сана практически перестала сопротивляться, и руки герцогини потянулись к её бёдрам. В жалкой попытке защититься Сана приложила последнее усилие, чтобы свести ноги... Но Элоиз грубо раздвинула её бёдра. Что могла противопоставить этой грубой силе неопытная девушка? Всё, о чём когда-то мечтала Сана, — о любви, ласке, романтической и нежной первой ночи, — исчезло, испарилось в одно мгновение. Её мечты, детские и наивные, её вера в доброту — всё рухнуло в одночасье. Она чувствовала лишь грубые и резкие прикосновения, а затем новую, неизвестную ей боль, разрывающую её изнутри. Сана закричала. Она вложила в этот крик всю свою боль, весь свой страх, всё разочарование и крушение надежд. Не было больше ничего. Мир сузился до неожиданной правды о её семье и этой женщины, которая наказывала её за проступок, когда-то давно совершённый матерью, которую она даже не помнила. Ощущение жестокой несправедливости и обиды выжигало ей душу. Она рыдала, вскрикивая громче от новых резких толчков внутри себя, старалась отвернуться от лица Элоиз, в полной мере ощущая её ненависть, хоть и не видя её глаз сквозь пелену слёз. Сколько длилась эта пытка? Сана не знала. В какой-то момент милостивое беспамятство обрушилось на неё, и девушка провалилась в спасительную тёмную пустоту. Первое утро после Первый луч солнца, проникший сквозь щель между тяжёлыми портьерами, упал на лицо Элоиз. Она открыла глаза уже полностью проснувшейся, будто и не спала вовсе. Это была привычка, приобретённая за годы военной карьеры. Её сознание сразу уловило все детали: гладкость шёлковых простыней, знакомый запах воска и кожи в своей спальне и… чужое присутствие. Она повернула голову. Сана лежала на самом краю широкого ложа, съёжившись, словно пытаясь занять как можно меньше места. Остатки разорванной рубашки не могли скрыть последствий ночи. На бледной коже проступали синяки — тёмные, багровые пятна на плечах, бёдрах, запястьях. По всему телу виднелись ссадины. Лицо было обезображено: щеки распухли от ударов, губа рассечена, а под глазами залегли глубокие тени. Внутреннюю сторону бёдер покрывали запёкшиеся кровавые потёки. Элоиз холодно оценила повреждения. Они не были опасными. Ни переломов, ни серьёзных ран. Всё рассчитано. Следы останутся в душе, но не на теле. «Всё ещё в восторге от моего замка, Сана? — с усмешкой подумала она. — Теперь ты будешь страдать. Этот замок, на который ты вчера смотрела с таким интересом и восторгом, станет местом твоих мучений. Каждый его камень будет напоминать тебе об этом дне». Элоиз смотрела на Сану и чувствовала, как внутри поднимается раздражение. Эта избитая, изнасилованная девушка даже сейчас сохранила какую-то надломленную, хрупкую красоту и невинность. Это была словно насмешка, словно вызов проявлениям жестокости. Элоиз резко сбросила с себя одеяло, встала и, накинув на плечи халат, вышла в коридор. Дежурная служанка, дремавшая на стуле у двери, вздрогнула и вскочила, застыв в низком поклоне. — Через два часа разбуди мою жену, — голос Элоиз прозвучал ровно, будто и не было никакого раздражения. — Прикажи привести её в порядок. Я хочу видеть её за завтраком ровно в десять. Не дожидаясь ответа, герцогиня направилась в купальни. Она не нуждалась в помощи служанок для утренних процедур и сама могла позаботиться о себе. Её сильные руки, привыкшие держать меч, легко справлялись с гребнем и кувшином. В обязанности прислуги входило поддержание безупречной чистоты в замке, обеспечение питания и содержание гардероба. Опустившись на каменный край бассейна, Элоиз стала расчёсывать свои длинные чёрные волосы. Ритмичные движения гребня успокаивали, но перед глазами вопреки желанию всплывали яркие образы прошлой ночи. Испуганные, полные слёз серые глаза, бледные щёки, беззащитно дрожащие губы... И отчаянная мольба, которую она жестоко проигнорировала: «Нет, прошу вас, не надо…». Элоиз резко встряхнула головой, отгоняя назойливые видения. Нет. Никакой жалости. Она здесь для того, чтобы страдать. Изо дня в день. Оплачивая проступок своей матери. И прошедшая ночь была лишь первой ступенью на лестнице страданий, по которой Элоиз была готова вести девушку шаг за шагом, пока от этой хрупкой красоты и наивной веры в добро не останется лишь тень. Герцогиня завершила омовение, надела услужливо приготовленное заранее простое домашнее платье из тёмно-синей шерсти, уложила волосы в тугой практичный пучок на затылке. Часть утра она провела в своём кабинете, погружённая в изучение налоговых ведомостей и отчётов управляющих. Горький, крепкий кофе в большой фарфоровой чашке помогал сосредоточиться. Она знала, что Сану уже разбудили и отвели в купальни. И усмехнулась про себя, представляя как та отреагирует на их встречу за завтраком. В четверть десятого Элоиз отложила бумаги и направилась в столовую. Просторный зал был залит утренним светом. На длинном столе из тёмного полированного дерева уже стояли серебряные подносы с выпечкой, фруктами, дымящийся кувшин с какао и кофейник. Элоиз заняла своё обычное место. Ровно в десять дверь открылась, и в столовую неуверенным шагом вошла Сана, слегка подталкиваемая Сисилией. Вид девушки заставил Элоиз на мгновение замереть. Неестественная бледность на лице резко контрастировала с сине-багровыми кровоподтёками и рассечённой губой. Сана двигалась медленно, прихрамывая. Каждое движение давалось ей с видимым усилием. Её трясло мелкой дрожью, уголки губ нервно подёргивались. В потухшем взгляде не осталось и следа вчерашней заинтересованности. — Проходи, Сана. Позавтракай со мной, — произнесла Элоиз нарочито спокойным голосом, будто между ними ничего не произошло. Сана добралась до стола и опустилась на стул рядом с герцогиней. Чувствовалось, что любое движение доставляет девушке боль. Стоящая рядом служанка молча налила в чашку густой горячий какао, поставила перед ней тарелку с булкой и блюдце с вишнёвым джемом. Сана не пошевельнулась. Она сидела, уставившись в одну точку перед собой. Её грудь тяжело вздымалась, а руки были сцеплены в замок. Девушка казалась полностью сломленной, раздавленной. Элоиз наблюдала за ней с нескрываемым удовлетворением. «Что же ты не радуешься, Сана? Куда делась твоя сияющая улыбка?» — мысленно торжествовала она. Прислуга двигалась по залу тенью. Все прекрасно понимали, что произошло ночью, но никто не смел проронить ни слова. — Ешь, Сана, — повелительно сказала Элоиз. От неожиданности девушка дёрнулась. Трясущимися пальцами она взяла булочку, поднесла ко рту, но заставить себя откусить даже один раз не смогла. — Ешь, я сказала! — рявкнула Элоиз, наслаждаясь тем эффектом, который производил на испуганное создание её голос. — А то ещё будешь ныть, что я морю тебя голодом. Быстрее! Или тебя силой надо кормить? Сана затравленно покачала головой и поспешно откусила кусок. В тот же миг из её глаз хлынули слёзы. Она едва слышно всхлипнула, стараясь удержать рыдания. Затем дрожащей рукой попыталась поднять тяжёлую фарфоровую чашку с какао. Но пальцы не слушались её. Чашка выскользнула, опрокинулась, и тёмная, сладкая жидкость широкой лужей разлилась по белоснежной скатерти, заливая её и капая на платье. Элоиз скривила губы в гримасе отвращения. — Безрукая дура! Ни на что не способная! Ни поесть, ни попить толком, не изгадив всё вокруг! Свинья! Она резко встала, с громким скрежетом отодвинув свой стул. — Приведите её в порядок! И чтобы я её не видела! — Слушаюсь... — тихо пробормотала Сисилия, кланяясь герцогине. На обычно невозмутимом лице экономки читалось ошеломление. Прекрасно знавшая характер своей госпожи, она не ожидала такой стремительной и беспощадной жестокости. Элоиз, не оглядываясь, вышла из столовой, оставив тихо всхлипывающую Сану на попечение суетливых, но безмолвных служанок, спешивших устранить последствия, вызвавшие гнев хозяйки. Удовлетворение от содеянного было горьким, как её утренний кофе, и таким же необходимым для её израненной души. Начало мести было положено. И сегодня был первый день в череде таких же дней, которые будут наполнены мучительными страданиями её юной жены. Я останусь собой Сане была выделена маленькая комната в боковом крыле замка, в двух поворотах коридора от покоев Элоиз. Скромное, почти аскетичное убранство составляли узкая кровать с простым шерстяным одеялом, комод из светлого дерева и один табурет. Единственное маленькое овальное окно выходило во внутренний дворик. После величия и богатства главных залов это помещение казалось клеткой, но клеткой, в которой можно было спрятаться ото всех. Прислуга, натыкаясь на Сану в коридорах, шарахалась от неё, стараясь не встречаться глазами. Никто не ожидал, что герцогиня проявит такую жестокость к молодой жене. Все были растеряны и не знали, как реагировать. Выражать откровенное сочувствие означало бросить вызов воле госпожи, а полностью игнорировать страдания юной графини казалось бесчеловечным. Поэтому в замке витало молчаливое неодобрение, приправленное страхом перед Элоиз. До вечера Сану никто не беспокоил. Элоиз куда-то уехала и не вернулась даже к ужину. Этот день, проведённый в одиночестве, стал для Саны не столько отдыхом, сколько передышкой перед новой бурей. Она сидела на краю кровати, глядя на кусочек серого неба, видневшегося в окне. Её тело ныло от боли, а душа — от осознания безвыходности своего нового положения. Уже перед сном Сана услышала стук в дверь. Она вздрогнула, вскочила и инстинктивно прижалась к стене, чувствую, как в быстром ритме забилось её сердце. В проёме появилась Сисилия. Она держала в руках деревянный поднос с какими-то баночками и аккуратно сложенной чистой тканью. — Госпожа позволила обработать ваши раны, — с грустью произнесла Сисилия. Сана медленно оторвалась от стены и, кивнув, вернулась на кровать. Из-за спазма в горле она не могла произнести ни слова. Сисилия придвинула табурет, села рядом и принялась за работу. Её движения были умелыми и осторожными. Легко касаясь повреждённой кожи пальцами, она наносила на ссадины и синяки прохладные мази. Особенно тщательно обработала запястья девушки, где пятна уже стали тёмно-багровыми, а затем забинтовала их для лучшего впитывания лекарственной смеси. — Я… я сама не понимаю... как могло такое случится, госпожа, — голос Сисилии дрогнул. — Герцогиня Элоиз серьёзная, строгая, но… но она никогда не была жестокой! Ни к кому. Никто не предполагал, что она может так поступить. Простите... Сана покачала головой, еле сдерживая слёзы. — Не надо просить прощения... Я… мой род… Герцогиня объяснила мне, почему это происходит. Моя мать... Она предала сестру её светлости, и та покончила с собой. Теперь я расплачиваюсь за это. Она вздохнула, наблюдая, как тонкие пальцы Сисилии поправляют и так аккуратный узел на бинте. — В чём же ваша вина?.. — выдохнула Сисилия, в её глазах отразилась настоящая боль. — Это же случилось до вашего рождения… — Насколько мне известно, — тихо продолжила Сана, — матушка её светлости была строгой женщиной... — Да, леди Николь была строгой. Мало улыбалась. Такой же выросла и Элоиз. А Лили… Лили была совсем другой. Милой и доброй. Со всеми приветливой. И с леди Элоиз, и с прислугой... Хоть я и была совсем малышкой, но хорошо её помню... Лучик солнца в этом замке… — Поэтому леди Элоиз и переносит на меня боль от потери тепла и доброты, что получала от сестры, — закончила мысль Сана. — Я… я мечтала, что смогу подарить ей свою заботу... и любовь. Я хотела окружить свою жену нежностью, но… кажется, этому не бывать. Прошлой ночью её светлость дала мне чётко понять, кто я для неё. Всего лишь дочь женщины, по вине которой погибла её сестра… Со слезами на глазах Сисилия молча смотрела на девушку. — Мне жаль, госпожа, — прошептала она. — Я ничем не могу вам помочь. Простите меня. Сана взглянула на неё, попытавшись улыбнуться, но получилось лишь слабое подобие улыбки. — Не просите прощения... Не надо... Я справлюсь… Я всегда справлялась. Знаете... были дни, когда нам с тётушкой было нечего есть. И прислуге приходилось отдавать мне одежду своих дочерей. Представьте, что графиня донашивает за кем-то платья... Мы сами не могли платить прислуге, это делала герцогиня Валлар. И так мы хоть как-то могли продержаться... Я не гордая... И я умею справляться со многим. И с голодом, и с нищетой. И с этой жестокостью герцогини я тоже как-нибудь справлюсь… — Ох, дитя... — вздохнула Сисилия, её плечи опустились под тяжестью этих откровений. Она поднялась, взяла поднос и направилась к двери. — Завтра в десять вам снова надо быть на завтраке с её светлостью. Она встаёт рано, пьёт кофе в своём кабинете, а потом уже идёт в столовую. Будьте готовы. — Да, конечно. Я буду готова. Не заставлю её светлость ждать. Экономка вышла, закрыв за собой дверь. Сана осталась одна в тишине своей комнаты. Она медленно легла на спину, уставившись в потолок на пляшущие от единственной свечи тени. Выросшая на романтических историях, девушка верила, что в браке по расчёту может зародиться уважение, а потом нежность и любовь. Она слышала такие рассказы. И надеялась, что сможет полюбить величественную герцогиню и подарить ей ту заботу, которой, как теперь выяснилось, та была лишена после смерти сестры. Она мечтала растопить лёд в её сердце своим теплом. Но прошлая ночь развеяла эти наивные фантазии. Она помнила лицо Элоиз, искажённое не страстью, а неистовой злобой. Чувствовала, как та намеренно причиняет ей боль, получая удовольствие от собственной жестокости. Воспоминание о том, как Элоиз насиловала её, глядя прямо в глаза, заставило Сану содрогнуться и вцепиться в края одеяла. То не было потерей контроля. То был ритуал наказания. Совершённый над невинной личный акт мести. «Как мне теперь жить дальше? Что делать?» — эти вопросы настойчиво крутились у неё в голове. Сана росла хоть и в бедности, но в тепличных условиях. Несмотря на все трудности, тётушка оберегала её от жестокости мира, окружала любовью, внушала веру в доброту людей. Даже полные лишений последние годы не смогли ожесточить её сердце. И теперь всё это обернулось против неё. Ей лгали? Пытались оградить от правды? Или просто не понимали истинной глубины боли и ненависти рода Валлар? Теперь это не имело значения. Причины отошли на второй план, отступив перед оглушающей реальностью. Теперь нужно было просто выжить. Выжить любой ценой и доказать, в первую очередь самой себе, что её душа не растоптана. Что мир движим не только ненавистью и местью. И доброта — не слабость, а единственное и самое сильное её оружие в этой неравной борьбе. Сана задула свечу и повернулась на бок, уставившись в темноту. Завтра будет новый день. Новое испытание. Но теперь у неё появилась цель. Она зажмурилась и, пытаясь заглушить страх, повторяла про себя, как мантру: «Я выживу. Я останусь собой. Что бы она ни делала, я не позволю ей убить во мне доброту». Решимость выстоять стала её хрупким щитом в липкой безнадёжности, сковывающей её сердце. Скука На следующее утро Сана узнала причину своего внезапного покоя и вздохнула свободно: герцогиня была вынуждена срочно отбыть в отдалённый гарнизон на неопределённое время. Оставшись в одиночестве, девушка позволила себе выпрямить спину, будто сбросив невидимый груз, и даже слегка улыбнуться. Под неусыпным и заботливым присмотром Сисилии и служанок физические раны потихоньку проходили. Лиловые синяки постепенно превращались в жёлто-зелёные тени, которые затем и вовсе исчезали. Ссадины затягивались. Но куда значимее было заживление душевное. Впервые за несколько недель Сана смогла провести несколько ночей подряд без кошмаров, не просыпаясь в темноте в испарине, с застывшим в горле криком. Гнетущее давление, которое она ощущала в присутствии Элоиз каждое мгновение, сковывающее ожидание новой, непредсказуемой жестокости, наконец ослабли. Первые дни она проводила в своей комнате, погружённая в благословенную тишину и непривычное чувство защищённости. Затем начала медленно возвращаться к жизни. Она могла без опаски бродить по коридорам замка, похожим на лабиринт, спуститься в сад и пройтись по засыпанным мелким гравием дорожкам. Вдыхала густой, пьянящий аромат роз, слушала переливчатые трели птиц, и самое главное — не ждала, что за спиной внезапно раздастся резкий голос. Прислуга относилась к молодой госпоже с молчаливым почтением и с нескрываемой сердечной жалостью. Все, кому приходилось общаться с ней, знали о синяках на теле или видели их по необходимости. И девушка была рада, что они скрыты под одеждой с длинными рукавами. Ни для кого не было секретом, как она вздрагивает от неожиданного резкого звука, как потухают её глаза и сжимаются плечи при одном лишь упоминании имени герцогини. Каждый в замке понимал, какая тяжкая участь выпала этой юной, хрупкой девушке. Но по мере того как тело и дух восстанавливались, первоначальное облегчение сменялось томительной скукой. Несмотря на свои громадные размеры и богатое убранство, замок Валлар начал казаться роскошной и прочной клеткой. Дни тянулись однообразной, бесконечной чередой. В них так не хватало простой, понятной цели, которая бы заполняла время. В прежней жизни у Саны всегда находилось дело: будь то помощь тёте по хозяйству или уход за небольшим садом. Здесь же она ощущала себя частью домашней обстановки, ненужной декорацией, чьё единственное предназначение заключалось в постоянном ожидании и страхе. В какой-то момент тоска стала настолько ощутимой, что Сане отчаянно потребовалось осязаемое дело, способное отвлечь от мрачных мыслей и подарить иллюзию полезности. Она вышла из своей комнаты и бесцельно побрела по коридору. Ноги сами понесли её в ту часть замка, где кипела настоящая, полнокровная жизнь. Здесь воздух был наполнен запахами мыла, влаги, свежевыглаженного льна. Из-за полуоткрытой двери доносился приглушённый голос и мягкий шорох ткани. Сана осторожно заглянула внутрь. В просторной, залитой утренним солнцем комнате стояло несколько столов, на которых горничная ловко сортировала гигантскую гору свежевыстиранного белья. Привычными движениями она встряхивала и складывала белоснежные простыни в плетёные корзины, напевая под нос незамысловатую деревенскую песенку. Заметив на пороге Сану, горничная мгновенно замолкла, выпрямилась, и в её глазах мелькнуло беспокойство. — Ваша светлость? Вам что-то угодно? Сана неуверенно вошла в комнату. — Нет… Мне просто… надо чем-то заняться, — честно ответила она, обведя взглядом комнату, наполненную атмосферой чистоты. — Можно я вам помогу? На лице горничной отразилось неподдельное изумление. — Помочь? Но… ваша светлость, это совершенно невозможно. Это не подобает вашему статусу. — Я знаю, — Сана попыталась улыбнуться, стараясь выглядеть более беззаботной. — Но в нашем поместье почти не было слуг, и я часто сама выполняла подобную работу. Мне это знакомо и даже… привычно. — Вам не следует этого делать, — возражая, быстро проговорила горничная, бросая тревожный взгляд на дверь. — Если её светлость узнает, то сурово накажет нас обеих. — Я никому не скажу, — пообещала Сана, и её улыбка стала чуть теплее. — Даю слово. Мне просто некуда деть себя от этой тоски. Позвольте мне помочь вам с бельём. Видя мольбу и искренность в глазах девушки, горничная тяжело вздохнула. А потом нерешительно кивнула. — Хорошо… Только умоляю вас, будьте предельно осторожны! С радостным облегчением Сана присоединилась к работе. С неожиданной сноровкой она принялась складывать бельё. Простое, монотонное занятие действовало на неё успокаивающе. Она на время смогла забыть о своём сложном положении и тревоге. Стала просто девушкой, помогающей другой девушке по хозяйству. Видя искреннее старание Саны, горничная постепенно расслабилась и через некоторое время, чтобы заполнить тишину, начала рассказывать о своих дочерях, оставшихся в соседней деревне. За последующий час корзины были доверху наполнены. Аккуратные стопки сложенного белья напоминали белые башни. — Я отнесу это в шкаф в хозяйственной комнате, — предложила Сана, собрав в охапку несколько простыней, не уместившихся в корзинах. — Ваша светлость, лучше я сама... — начала было горничная, но Сана, вдохновлённая ощущением полезности, уже вышла в коридор, не слыша её слов. Она шла, уткнувшись подбородком в верхнюю простыню, ничего не видя перед собой, кроме кипенно-белого полотна. В этот самый миг с противоположного конца коридора, из полумрака, появились две фигуры. Элоиз, только что вернувшаяся из гарнизона, всё ещё одетая в тёмный кожаный доспех, шла вместе с Розалин, о чём-то беседуя. Незаменимая телохранительница была таким же неотъемлемым атрибутом власти герцогини, как её оружие. Казалось, её лицо никогда не знало ни улыбки, ни жалости. Высокая, сухопарая женщина с короткими пепельными волосами, зачёсанными назад, и пронзительными, всё подмечающими глазами. Она носила простую, но отличного качества кожаную кирасу поверх практичной туники и штанов, заправленных в высокие, потёртые сапоги. На поясе всегда висел длинный неприметный кинжал. Будучи офицером армейской разведки, она обладала навыками убийцы и острым, аналитическим умом стратега. Говорила мало и учитывала все мелочи. Её преданность герцогине была абсолютной и незыблемой. На полном ходу Сана врезалась в Элоиз и вскрикнула от неожиданности. Простыни выскользнули из рук, разлетаясь по каменному полу. А девушка по инерции тяжело рухнула назад, сильно ударившись локтями. Ошеломлённая, с помутневшим от боли и внезапно нахлынувшего ужаса сознанием, она подняла голову. Элоиз стояла над ней и пристально разглядывала с издевательской усмешкой на губах разбросанное по полу бельё и сидящую в самой середине этого хаоса свою жену. Розалин замерла чуть позади с каменным выражением лица, готовая в любую секунду выполнить любой приказ. — Моя супруга выполняет работу простой горничной? — её голос прозвучал нарочито тихо, но каждое слово било по нервам. — Неужели ты вознамерилась опозорить меня? Продемонстрировать всему замку, как низко пал наш дом, если его хозяйка стирает и складывает бельё вместе со служанками? Вся дрожа, Сана попыталась подняться, но ставшие ватными ноги не слушались. — Простите, ваша светлость… — её голос ей самой показался жалким писком. — Прошу, простите меня… Мне… мне было тоскливо... скучно… — Скучно? — произнесла Элоиз с такой холодностью, что Сана непроизвольно поёжилась. — Значит, тебя требуется развлечь... Я только что вернулась. Сейчас приму ванну, приведу себя в порядок и буду ждать тебя в своих покоях. Там мы всё и обсудим. И твой позор, и твою скуку. Не удостоив Сану больше ни взглядом, ни словом, Элоиз развернулась и ушла прочь. Её каблуки стучали по каменному полу так же отчётливо и громко, как и сердце девушки. Розалин бросила на Сану короткий, безразличный взгляд и последовала за своей госпожой. Сана осталась сидеть на холодном полу среди разбросанных и испачканных простыней. Словно очнувшись, она стала собирать их дрожащими, непослушными руками, стараясь хоть как-то сложить. Подобрав последнюю, соорудила новую, полубесформенную стопку и понесла её дальше к шкафам. Вернувшись в свою комнату, девушка рухнула на кровать и уткнулась лицом в прохладную подушку, пытаясь удержать подступающие рыдания. Она уже понимала, какое «развлечение» её ожидает. Раздался стук в дверь, и вошла Сисилия. Её лицо было печальным и полным сочувствия, а в движениях улавливалось напряжение. — Госпожа приказала подготовить вас к ночи, — еле слышно произнесла экономка. Не в силах смотреть в глаза молодой жены герцогини, она отвела взгляд. Сана села на кровати, вытерла проступившие предательские слёзы тыльной стороной ладони. — Простите, дитя моё, — произнесла Сисилия с неподдельной болью в голосе. — Не извиняйтесь. Всё в порядке, я справлюсь, — сказала печально Сана и улыбнулась. И в этой улыбке была такая бездонная, кроткая тоска, что у Сисилии сжалось сердце. Больше ничего не говоря, экономка отвела её в купальни и помогла раздеться. Она делала всё медленно, с необычайной нежностью. Сана опустилась в тёплую, ароматную воду, а Сисилия намылила мягкую губку и осторожно вымыла её тело, стирая коридорную пыль. Затем, завернув в большое, мягкое полотенце, она усадила девушку на табурет и принялась расчёсывать её длинные волосы. Движения гребня успокаивали. Сисилия разделяла прядь за прядью, её опытные пальцы бережно распутывали мелкие узелки. Постепенно высыхая, волосы Саны становились невероятно мягкими и шелковистыми. Переливаясь под светом факелов, они напоминали спелую пшеницу под солнцем. Простая забота, прикосновения без боли и унижения растрогали Сану до слёз. Она закрыла веки, пытаясь удержать это мимолётное состояние. — Я попробую поговорить с её светлостью, — нарушила тишину Сисилия, глядя на отражение Саны в зеркале. Девушка резко обернулась, её глаза расширились от ужаса. — Нет! Ни в коем случае! Она может разгневаться и на вас. Пожалуйста, не делайте этого ни в коем случае. Не рискуйте. Я уже и так подвела одну горничную... Сисилия тяжело вздохнула, признавая правоту молодой госпожи. Закончив причёсывать волосы, уложила их в простую, изящную волну, помогла надеть ночную рубашку из белого батиста и отодвинулась в сторону. Сана подошла к большому зеркалу в резной деревянной раме и вгляделась в своё отражение. Сквозь тонкую ткань угадывались очертания её хрупкого, изящного тела. Волосы мягко обрамляли бледное, испуганное лицо. Большие серые глаза казались ещё больше от затаившегося в них страха. Она выглядела красивой, невинной и беззащитной. Наконец, пришло время идти в опочивальню Элоиз. Сисилия помогла надеть Сане тёплый халат и молча, с глубоким поклоном, вышла из купальни. Девушка осталась наедине со своими переживаниями. Ей предстояло пройти по длинному полутёмному коридору в комнату герцогини. Ноги вмиг отяжелели, в горле пересохло, а сердцебиение гулко отдавалось в висках. «Мне так страшно, — билась в сознании Саны тревога. — Мне невыносимо страшно!» Руки предательски задрожали. Она сжала их в кулаки, пытаясь успокоиться, но дрожь, нарастая, лишь перекинулась на всё тело, а в ушах появился неприятный высокий звон. Сана сделала несколько глубоких вдохов и вышла в коридор. Факелы в чёрных железных держателях отбрасывали на стены пляшущие уродливые тени, которые казались не просто игрой света, а воплощением самых тёмных предчувствий. На ватных ногах, делая неловкие шаги, девушка добралась до двери, ведущей в покои герцогини. Тёмное дерево с железной фурнитурой олицетворяло холодность и безжалостность своей хозяйки. Это была граница между обычной жизнью и миром, где ждали только боль и унижение. Она подняла лихорадочно дрожащую руку и постучала. — Войди! — раздался хорошо знакомый, стальной голос, не терпящий промедления и возражений. Сана с силой толкнула дверь, и та поддалась с лёгким скрипом. Ещё раз глубоко вздохнув, девушка переступила порог и вошла в комнату навстречу неизбежным страданиям. Средство от скуки Элоиз сидела за туалетным столиком, инкрустированным перламутром, и медленными аккуратными движениями расчёсывала свои волосы серебряной щёткой. Даже в отражении зеркала черты герцогини были безупречны, передавая её внутреннюю холодность и величие. Ступив за порог, Сана глянула на знакомый силуэт, на плавные движения рук, и сердце неожиданно рухнуло, превратившись в трепещущий комочек. Она обхватила себя за плечи и вжалась в дверной косяк. — Закрой дверь и проходи, Сана, — прозвучал ровный голос герцогини. Девушка сделала несколько неуверенных шагов вглубь комнаты и остановилась. Руки опустились вниз и вцепились в мягкую ткань халата. — Ну, что ты замерла Сана, — всё ещё не оборачиваясь, бросила Элоиз. В её голосе прозвучали мрачные нотки, не обещавшие ничего хорошего. — Подойди ближе. Сана нехотя приблизилась, физически ощущая на себе тяжёлый, оценивающий взгляд, отражённый в зеркале. Элоиз отложила щётку, плавно развернулась, и её холодные пронзительные глаза уставились прямо на Сану. На поверхности сознания герцогини на мгновение мелькнула мысль о хрупкой красоте той, что сейчас стояла перед ней, но она тут же подавила её, как недопустимую слабость. — Значит, тебе наскучило однообразие? — переспросила она, и уголки её губ дрогнули в подобии кривой улыбки. — Д-да, — выдохнула Сана так тихо, что герцогиня едва её расслышала. — Что ж, бродячих артистов мы в замок не зовём, и шутов не держим, — откликнулась Элоиз, и её тон стал таким приторно-сладким, что Сана почувствовала отвращение. — Ты выполняла работу служанки! Ты… моя супруга. Неужели ты намеренно желала опозорить меня? Выставить перед всей челядью в невыгодном свете? — О, нет! Прошу вас, не говорите так! — в ужасе встрепенулась Сана. — Я бы никогда не посмела! Просто… я… я часто помогала слугам в поместье моей тётушки… — Но здесь не поместье тётушки, — голос Элоиз понизился, и от этого стал более устрашающим. Она внезапно поднялась и направилась к двери. Сана проследила за ней взглядом. Слева, на толстом медном крюке, висела короткая плеть с несколькими тонкими гибкими хвостами из продублённой чёрной кожи. Цель её применения не вызывала сомнений. У Саны перехватило дыхание, задрожали коленки, образ герцогини расплылся перед глазами. «Только не это… — билось в её паническом сознании. — Меня никто и никогда… никто… о, Великая Мать… нет…». — Умоляю вас, не надо… — прошептала девушка. — Небольшое увеселение, Сана, — голос Элоиз звучал спокойно, словно она обещала ласку, а не боль. — Ведь ты жаждала развлечений! — Я… я больше не буду! Пожалуйста, не надо! — взмолилась девушка. Быстро струясь по щекам, из глаз брызнули слёзы. — У меня нет ничего! Ни книг, ни материалов для рукоделия, ни музыкальных инструментов… Ничего! Я просто хотела чем-то заняться! — Не тревожься, моя дорогая супруга, я найду, как тебя занять, — Элоиз медленно стянула плеть со стены. — Сними халат, встань на колени и приспусти рубаху. Сана словно окаменела. Весь её мир сузился до предмета в руках Элоиз. Страх парализовал разум. Она смотрела на герцогиню широко раскрытыми глазами, а губы её мелко дрожали. — Тебе помочь? — усмехнулась Элоиз. Сана дёрнулась, расстегнула непослушными пальцами пуговицы и скинула халат. Опустилась на колени на мягкий ворс ковра, который сейчас показался ей жёстким и колючим. Зажмурилась, пытаясь обособиться от реальности, и дрожащей рукой стащила с одного плеча, а затем и с другого тонкий батист сорочки. Ткань сползла, обнажив её бледную спину. Элоиз с удовлетворением наблюдала за действиями Саны. Её взгляд скользил по напряжённым лопаткам, по изгибу позвоночника — по той уязвимой белизне, что вскоре должна была покрыться багровыми полосами. Она наслаждалась этим мигом — мигом абсолютного контроля, когда другое существо было полностью подвластно ей. Вид обнажённой спины, прерывистое дыхание и всхлипы Саны — всё это было для Элоиз неописуемым удовольствием. Осязаемым доказательством того, что она может не просто владеть чужим телом, но и полностью сокрушать волю. Сану уже колотило такой сильной дрожью, что даже зубы стали выстукивать нервную дробь. Она всхлипывала всё громче, подтянув к груди, насколько было возможно, ткань сорочки, стараясь сохранить остатки стыда. Её спина, выставленная на растерзание и ожидающая удара в любую секунду, казалась ей отдельным существом. — Приступим? — голос Элоиз прозвучал довольно. И на спину Саны со свистом обрушился первый удар. Боль была острой, превосходящей самые мрачные ожидания. Сана сдавленно вскрикнула, захлебнувшись воздухом. Затем последовал второй удар, третий… И с каждым последующим прикосновением плети крики девушки набирали силу, становились всё громче и отчаяннее. Боль полностью затопила её, не оставляя места ни для чего больше, кроме агонии. Её крики, полные невыносимой муки и позора, эхом отражались от каменных стен спальни. Удары Элоиз были отточенными и сильными. Но в них не было гнева. Она действовала хладнокровно, с тем же сосредоточенным видом, с каким недавно расчёсывала волосы. Сначала на бледной коже проступили алые полосы, затем они начинали вздуваться, быстро наполняясь кровью и превращаясь в багровые рубцы. Наконец, герцогиня остановилась. В тишине комнаты были слышны только всхлипы Саны. — Всё ещё скучно, Сана? — спросила Элоиз, разглядывая сжавшуюся от боли, судорожно вздрагивающую девушку. Сана промолчала, не в силах вымолвить ни слова, и отчаянно покачала головой. — Превосходно, — удовлетворённо произнесла герцогиня. — А теперь ложись. Я с тобой ещё не закончила. Когда до Саны дошёл смысл слов, она зарыдала, сотрясаясь всем телом. — Умоляю-ю-ю… мне очень больно-о-о… — Меня это должно волновать? — Элоиз едва заметно приподняла бровь, выражая удивление. — Ты посмеешь отказаться от супружеского долга? — Н-нет… ваша светлость… — со стоном, превозмогая невыносимую пульсирующую боль в спине, Сана поднялась и добрела до кровати. Каждое движение добавляло ей новые мучения. Она опёрлась о край, пытаясь забраться на кровать. — Ты почему не раздета? Не зли меня, Сана, — произнесла Элоиз с лёгкой усмешкой. Сана, морщась от боли, с огромным трудом стащила с себя сорочку, застонав, когда ткань коснулась её израненных плеч и спины. Оставшись полностью обнажённой, дрожащей от страха и доставляемых ранами мук, она забралась на ложе и медленно опустилась на живот, пытаясь хоть как-то поберечь свою истерзанную спину. — Хм... Мне нравится такая поза, — усмехнулась Элоиз, неспешно приближаясь к кровати. — Но сегодня я хочу видеть твоё лицо, Сана. Видеть отражение твоих мучений. Перевернись. — Но… но… это так больно! Невыносимо… — простонала Сана. — Так и задумано, моя драгоценная супруга, — недобро улыбнулась Элоиз. Не прекращая рыдать, Сана начала переворачиваться. Малейшее движение, вызывающее новую боль, добавляло в истерику стоны девушки, что доставляло Элоиз нескрываемое наслаждение. Наблюдая за её страданиями, герцогиня мрачно улыбалась. Наконец, Сана замерла, распластанная спиной на кровати, с перекошенным от боли и мокрым от слёз лицом. — Ну что, продолжим? — голос Элоиз стал совсем тихим, почти интимным. — А если посмеешь укусить — останешься без зубов... моя дорогая... Она наклонилась и грубо впилась в губы Саны. Её руки схватили маленькую грудь девушки, крепко сжимая и оставляя красные отметины. Затем, сильно цепляя кожу, поползли ниже, к бёдрам. Для Саны это стало новым витком кошмара. К пульсирующей боли в спине добавилась отвратительная боль в самом сокровенном месте, что терзала её в первую брачную ночь. Обессиленное тело девушки уже не могло сопротивляться. Она лежала, раскинувшись, сотрясаемая рыданиями, и не пыталась сдерживаться. Но ни глубина её отчаяния, ни безысходные мучения не могли сокрушить ледяное сердце герцогини. Насилуя Сану, причиняя ей страдания, Элоиз черпала в этом глубочайшее тёмное удовлетворение. Здесь не было места для страсти. Была лишь Власть. Было Унижение. Было подтверждение того, что она может взять эту красоту, эту молодость, эту глупую попытку сохранить доброту, и, растоптав всё, обратить в сплошное страдание и слёзы. Это было её возмездие, её неумолимая победа над призраком прошлого, чьё воплощение она видела в этой дрожащей, покалеченной девушке на своём ложе. Что я вам сделала? — Поднимайся! Голос герцогини рассек утреннюю тишину спальни, ворвавшись в воспалённое сознание Саны. Девушка с трудом разлепила веки, тяжёлые от слёз и бессонной ночи. Перед ней, залитая светом, что лился из высокого окна, стояла Элоиз. Она была облачена в простое домашнее платье. Её чёрные волосы, убранные в тугой пучок, подчёркивали безупречные и резкие черты лица. Она являла собой воплощение собранности и леденящего душу спокойствия. — Вставай, Сана, сколько можно валяться? — продолжила она, и в её интонации прозвучала нарочитая, почти театральная досада. — Неужели ты не только глупа, но ещё и ленива? Сана застонала, ощущая, как каждая мышца, каждый нерв в её измученном теле вопиёт от боли. Подняться казалось невозможным. Её спина пылала огнём, а в душе, глубже любого ожога, тлело унижение. Она медленно, с тихими прерывистыми вздохами, приподнялась и села на краю ложа. — Взгляни, что ты натворила, — произнесла Элоиз, кивнув в сторону постели. Уголки её губ дрогнули в легкой улыбке, но лишённой всякого тепла. — Моя постель в крови. До чего же ты отвратительна, Сана. Девушка опустила взгляд на простыни. Белоснежный лён был испещрён алыми и темно-бурыми подтёками. Следы её страданий и унижения запечатлелись на этом идеальном полотне с неумолимой, кричащей ясностью. — Забирай бельё и марш в прачечную. Выстираешь всё до нитки. И чтобы никто тебе не помогал. Сама, Сана, исключительно сама! — Элоиз сделала паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. — И скучать не придётся, и польза от тебя наконец-то будет. Я найду чем занять твои руки. Сана, превозмогая головокружение и подступающую тошноту, с трудом натянула свою испачканную рубашку. Ткань задела ранаы на спине, и девушка сдержала крик, лишь глухо застонав. Затем она принялась осторожно, дрожащими пальцами, снимать окровавленное бельё. Каждое движение отзывалось новой волной мучительной, пронзительной боли. Закончив, она обернулась к Элоиз, ожидая продолжения расправы. Но герцогиня оставалась неподвижной. Её взгляд был лишён ярости — в нём была холодное, отстранённое любопытство. «Ей доставляет удовольствие… просто наблюдать за моими мучениями», — пронеслось в помутнённом сознании девушки. «О боги, как же мне существовать в этом аду? Что мне теперь делать, чтобы не сойти с ума?» Боль пронизывала всё её тело. Спина горела огнём, конечности ныли, а в душе зияла пустота. — Вперёд, в прачечную, — повторила Элоиз, и её голос вновь обрёл не терпящую возражений твёрдость. — Позвольте мне хотя бы переодеться… — выдохнула Сана, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания. — Иди как есть. Нечего чистую одежду марать. Ступай. Я приду и проверю. Сана послушно, с каким-то призрачным, едва заметным поклоном, вышла из покоев и побрела по бесконечным, гулким коридорам, сжимая в охапке окровавленное бельё. Встречная прислуга вжималась в стены, пропуская её. Их взгляды, полные ужаса и искреннего сострадания, скользили по её фигуре, по окровавленным простыням, по её лицу, искажённому горем. Она была живым воплощением кошмара, шествующим по светлым и торжественным залам замка Валлар. Переступив порог прачечной, она погрузилась в густой, насыщенный влагой воздух, пропахший щёлоком, мылом и паром. Несколько прачек, занятых тяжёлой работой, мгновенно замерли, увидев её. Их лица вытянулись от изумления и неподдельного страха. Они взирали на молодую графиню, стоящую на пороге в окровавленной сорочке, с окровавленными простынями в руках. — Её светлость… — голос Саны сорвался, она сглотнула подступивший к горлу ком. — Она… она приказала мне выстирать это. Самой. Все стояли в растерянном оцепенении, не зная, как реагировать. Первой пришла в себя пожилая женщина с седыми прядями, выбивающимися из-под платка, и натруженными, исчерченными морщинами руками. Она молча вытерла ладони о грубый фартук, взяла большой деревянный таз и поставила его перед девушкой. — Вот, дитя, — тихо, сочувственно промолвила она, сама налила в таз горячей воды из котла, украдкой поглядывая на дверь, и добавила туда щёлока. Сана опустила окровавленное бельё в мутную воду. Старая прачка покачала головой, и её глаза наполнились безмолвной скорбью и жалостью, она молча кивнула своим помощницам, и те, не поднимая глаз, поспешили удалиться в дальнюю часть прачечной. Сана была им безмерно благодарна за эту маленькую милость. Хотя бы не будут свидетелями её полного унижения. Она принялась стирать. Её руки, слабые и дрожащие от пережитого, принялись натирать грубую, пропитанную кровью ткань. Нежная кожа на пальцах и ладонях начала кровоточить превращающиеся в болезненные ссадины. Она смахивала предательские слёзы и продолжала своё дело, пытаясь сосредоточиться на монотонных движениях, чтобы не сойти с ума от душевной и физической боли. Она не заметила, как в прачечную вошла Элоиз, она замерла в нескольких шагах, скрестив руки на груди наслаждаясь открывшейся перед ней картиной. — Давай, три интенсивнее, — раздался её голос, заставив Сану вздрогнуть и вскрикнуть от неожиданности. Испуганная, она стала тереть бельё с удвоенной силой, хотя её израненные руки горели огнём и протестовали против такого обращения. — Приложи усердие… а то от безделья маешься, не правда ли? — скривила губы Элоиз, её голос сочился ядом. Отчаяние, копившееся все эти недели, вдруг прорвалось наружу, не сдерживаемое больше страхом. Она не могла больше сдерживаться. — Вам… вам доставляет удовольствие унижать меня? — выдавила она сквозь слёзы, не прекращая своих бессмысленных движений. — Что я вам сделала? Ответ прозвучал мгновенно, холодно и чётко, не оставляя пространства для сомнений. — Ты родилась. В следующее мгновение Элоиз оказалась рядом. Она вцепилась в волосы Саны и с невероятной силой окунула её голову в таз с мыльной, розоватой от крови водой. Мир Саны сузился до хаоса из пузырей и боли в носоглотке и страха. Она захлёбывалась, пыталась вырваться, но железная хватка в её волосах была неумолима. Герцогиня держала её под водой несколько долгих секунд, затем резко дёрнула наверх, позволив сделать хриплый вдох, и снова с силой втолкнула в мутную жидкость. — Ты ещё и пререкаться смеешь? — раздался ровный, угрожающий голос Элоиз где-то сверху. Сана билась в её руках, её лёгкие горели, в ушах стоял оглушительный гул и звон. Она почти потеряла сознание, её тело ослабло, и в последнем, отчаянном порыве, падая, она задела таз. Деревянная ёмкость с грохотом опрокинулась, и мутная, кровавая вода хлынула на каменный пол, увлекая за собой простыни. — Мерзкая тварь! — крикнула Элоиз. — Подайте тряпку! Кто-то из прислуг, не смея ослушаться, тут же подал ведро и грубую ветошь. Элоиз швырнула это к ногам задыхающейся, рыдающей, трясущейся девушки в мокрой, облепившей ее тело рубахе. — Немедленно убери это! — приказала она и, наклонившись, с силой ткнула лицом Саны в лужу на полу. — Чтобы через полчаса здесь было сухо! Элоиз отступила на шаг, вновь приняв позу наблюдателя. Она взирала, как Сана, обезумев от боли, унижения и паники, металась, не зная, за что схватиться первым. Она попыталась поднять тяжёлый, мокрый таз, но он выскользнул у неё из израненных рук. Она схватила тряпку, затем бросила её, потянулась за раскиданными простынями. Её трясло, она рыдала, захлёбываясь слезами и мыльной водой, попавшей в лёгкие. — Элоиз! — раздался за спиной герцогини резкий голос. Элоиз обернулась. Позади, в дверях прачечной, стояла Розалин. Её обычно невозмутимое лицо было напряжённым. — Ваша светлость! Прошу вас, нам необходимо поговорить. Помощница почтительно склонила голову, приглашая герцогиню пройти следом. Элоиз в последний раз бросила взгляд на рыдающую девушку с окровавленными руками, ссадинами на лице и ранами на спине, проступающими сквозь мокрую ткань, и вышла в коридор. Розалин, убедившись, что они одни, схватила Элоиз под руку и решительно повела её прочь от прачечной. — Во имя всех святых, что вы творите?! — её шёпот был полным несвойственной ей тревоги. — Ты позволяешь себе указывать мне? Предаешь меня? Встала на сторону тех, кто погубил Лили? — холодно спросила Элоиз, глядя на неё в упор. — Я позволяю себе напомнить вам о вашем статусе и достоинстве! Эта девушка — дитя! В чём её провинность?! — Она дочь Агаты! Той, по чьей вине погибла Лили! — Да, ваша светлость, её дочь! Но она — не её мать! Вы никогда не проявляли подобной жестокости даже на поле боя! Это дитя… её не было на свете в момент той трагедии! Я умоляю вас, одумайтесь и ведите себя подобающе вашему рангу! — Не смей мне приказывать! — выдохнула Элоиз, с силой сжимая кулаки. — Не на глазах у прислуги, госпожа, прошу вас, — твёрдо, как приказ, произнесла Розалин. — Владейте собой. Элоиз замерла. Слова её верной помощницы, единственного человека, чьё мнение она хоть в какой-то мере учитывала, достигли цели. Перед её мысленным взором с пугающей чёткостью возник образ — образ Саны, сидящей на полу в луже мыльной воды, истерически всхлипывающей, задыхающейся и трясущейся. Это было не изображение врага. Это было изображение сломленной, истерзанной девушки. И впервые её жестокость предстала перед ней в своём истинном, уродливом свете. Она закрыла глаза на мгновение, пытаясь заглушить это видение. — Пошли к ней Сисилию, — сказала она наконец, и её голос вновь приобрёл привычный, ровный тон. — Пусть остаётся в своих покоях. Чтобы я её не видела. Прикажи Сисилии привести её в порядок, вымыть и обработать раны. Она произнесла это с обычной для неё холодностью, но для Розалин, знавшей её много лет, было очевидно — это было отступление. Маленькое, вынужденное, но отступление. Первая трещина в монолите её ненависти. Она всё равно будет ненавидеть меня Элоиз шла по длинному коридору, где свет угасал, поглощённый непроглядной тьмой, и её каблуки отстукивали чёткий, отмеренный ритм, врезавшийся в гробовое безмолвие замка. Внутри неё бушевала буря. «Я позволила себе потерять контроль, как последняя кухонная служанка в пьяной драке. Разве так поступает герцогиня? Разве так ведёт себя офицер Её Величества?» Герцогиня свернула в крыло замка, где располагались покои Саны, она остановилась у двери и прислушиваясь, из комнаты доносился приглушённый голоса Сисилии и… ничего более. Ни рыданий, ни стонов. Лишь гнетущая тишина в ответ. Это молчание странным образом беспокоило её больше любых криков. «И ради чего? Ради чего весь этот дешёвый цирк?» — мысль пронеслась с новой силой. «Она — ничто. Пыль под ногами. Ты тратишь гнев, достойный сильного, равного тебе противника, на… на это. На эту бледную тень. Она слишком слаба, слишком хрупка, чтобы быть объектом настоящей мести. Месть — это искусство, тонкий расчёт, холодный и точный удар, от которого не опомниться. А это… это слепая ярость. Банально. Грязно. Недостойно. Недостойно меня». Резким движением она толкнула дверь, желая раздавить этот внутренний голос. Сисилия, сидевшая на краю кровати, вздрогнула и тут же вскочила, застыв в низком, почтительном поклоне. — Ваша светлость?! — в её голосе прозвучало изумление. Элоиз скользнула взглядом по фигуре на кровати. Сана лежала на животе, её руки обхватывали подушку, словно это был единственный якорь в мире боли и унижения. Бледная кожа на лице была испещрена свежими кровоподтёками и ссадинами. Увидев герцогиню, девушка попыталась приподняться, слабый, хриплый стон вырвался из её пересохших губ. Движение причинило ей такую боль, что всё её тело содрогнулось. — Не двигайся, — отрезала Элоиз, и её голос был ровным и холодным — таким, каким и должен был быть. «Контроль. Всегда и везде только контроль». — Сисилия, давай выйдем. Она развернулась и вышла в коридор, не удостоив Сану больше ни словом, ни взглядом. Сисилия поспешила за ней, тихо прикрыв за собой дверь. — Я сорвалась, Сисилия, — произнесла Элоиз, глядя куда-то в пространство перед собой. — Со мной такого не было. И больше не повторится. Экономка молчала. — Как она? — спросила герцогиня тем же ровным, лишённым всяких интонаций тоном. — Раны заживут, ваша светлость, — тихо ответила Сисилия. — Она наглоталась мыльной воды. Её рвало и девушке было очень плохо. Но я сделала всё, что было в моих силах. Сейчас её тело борется. День-другой полного покоя, и она сможет хотя бы сидеть. Элоиз кивнула. «Выживет. Хорошо. Значит, не всё потеряно. Мёртвая жена — проблема, пятно на репутации, ненужные вопросы». — Хорошо, Сисилия… Я уезжаю в гарнизон. Меня не будет долго. — Она повернулась к экономке, и её взгляд был твёрдым и ясным. — Займись ею. Она теперь твоя ответственность. Сисилия вздохнула с облегчением. Это был приказ дающий ей определённую свободу действий и, главное, надежду. — Физическую работу ей не давай. Даже если попросит. Графиня, как-никак, — Элоиз усмехнулась, и в этой усмешке слышалось старое, привычное презрение. — Открой для неё библиотеку. Закажи ей эти… ваши дамские штучки. Нитки для вышивания, ткань. Что она там ещё делала? Рисовала? Играла на каком то музыкальном инструменте? Узнай… Тогда бумагу, краски, инструмент. Не знаю, что ещё… Сама разберись с этим. В сад её выводи, когда сможет ходить. Разрешаю верховые прогулки в твоем сопровождении, но не покидать моих земель. — Она сделала паузу, подбирая слова. — И смотри за ней. Пусть не шатается по замку без дела, пусть будет занята. — Я всё сделаю, ваша светлость, — почтительно поклонилась Сисилия. Это было куда больше, чем она могла надеяться. — И пусть не думает, что отношение к ней изменилось, — вдруг резко добавила Элоиз. Её лицо вновь стало непроницаемой маской. «Важно сохранить дистанцию. Милость, даже вынужденная, не должна быть воспринята как слабость. Нельзя давать ей почувствовать себя в безопасности». — Она — дочь убийцы. И будет нести это бремя, пока жива. Элоиз уже собиралась уйти, когда Сисилия, набравшись смелости, тихо окликнула её: — Ваша светлость… — Что тебе? — не оборачиваясь, спросила герцогиня. — Сана, она… я умоляю вас… она дитя… её сердце ещё не ожесточилось… — голос экономки дрогнул, в нём слышались неподдельные боль и сострадание. — Достаточно, Сисилия, — отрезала Элоиз. — С ней я буду поступать так, как я посчитаю нужным и целесообразным. Я обеспечиваю её кровом, пищей, защитой и теперь — развлечениями, дабы занять её пустой ум. С моей стороны это более чем достаточно. Остальное — её забота. Пусть она не попадается мне на глаза и подчиняется. Не дав Сисилии возможности что-либо ответить, она зашагала прочь. Её решение было принято, план выработан. Сану следовало изолировать от себя, занять чем-то безобидным и держать на почтительной дистанции. Сисилия смотрела ей вслед, пока та не скрылась за поворотом коридора, и только тогда позволила себе выдохнуть. Она вернулась в комнату Саны. Девушка лежала в той же позе, но её глаза, полные страха были прикованы к двери. — Всё хорошо, дитя, — мягко сказала Сисилия, подходя к кровати и снова садясь на её край. — Ее светлость пришла сообщить, что уезжает в гарнизон. Это на долго — от нескольких дней до нескольких недель. И… мне кажется, самая страшная буря миновала. — Буря? — Сана горько улыбнулась, и эта улыбка была полна такой глубинной боли, что у Сисилии сжалось сердце. — Меня никто, никогда не бил. А теперь я подняться не могу… Мне так больно… Везде больно. Даже дышать мне больно. — Всё заживёт, Сана, — Сисилия осторожно провела рукой по её неповреждённому участку щеки. — Тело молодое, крепкое, оно хочет жить. Дай ему время. Шрамов не останется. — Я даже не знаю, радоваться ли мне этому, — снова улыбнулась Сана, и слёзы медленно покатились по её щекам, впитываясь в ткань подушки. — Что это меняет? Она всё равно будет ненавидеть меня. — Госпожа разрешила тебе пользоваться библиотекой, — поспешно сменила тему Сисилия, желая внести хоть каплю света в это море отчаяния. — И велела заказать тебе всё для рукоделия, чтобы ты не тосковала в одиночестве. И ещё… — Экономка наконец позволила себе широко, по-настоящему улыбнуться. — Её светлость разрешила тебе выезжать на верховые прогулки! Не очень далеко, конечно, только в моем сопровождении и в пределах владений, но ведь это же лучше, чем сидеть в четырёх стенах! На лице Саны, искажённом болью и горем, впервые за долгое время появилось выражение, отдалённо напоминающее радость. Слабый, но живой огонёк вспыхнул в её глазах, пробиваясь сквозь пелену слёз и отчаяния. — Почему только с тобой? — Спросила девушка — Может ее светлость, боится что ты сбежишь? — Сана грустно усмехнулась — Куда? У меня нет никого, замок и земли теперь принадлежат герцогине. У меня нет денег, нет друзей. Все отвернулись от нас когда у тетушки появились долги. Мне некуда бежать. — Сана вздохнула — Но я все же рада, что ее Светлость разрешила мне кататься верхом. Я очень люблю лошадей. — Сана улыбнулась, искренне и спокойно. — Я так рада видеть твою улыбку, дитя, — сказала Сисилия. В этот момент она видела перед собой не графиню, а просто юную девушку, чьё сердце, несмотря ни на что, ещё не было полностью разбито и растоптано. Она отдавала себе отчёт, что мотивы герцогини были далеки от милосердия. Но сейчас, в этой комнате, это не имело никакого значения. Важен был результат — передышка. Шанс. Шанс на то, чтобы физические раны затянулись, а душа, хоть на время, перестала быть мишенью для безжалостной ярости. И Сисилия была полна решимости сделать всё возможное, чтобы этот хрупкий шанс не был упущен. Она будет лечить, утешать и защищать эту девушку так, как не могла и уже не успеет защитить ту, другую, чья улыбка когда-то озаряла эти мрачные стены. Я просто возьму то, что принадлежит мне по праву Целый месяц без герцогини Элоиз. Для Саны это время стало подлинным возвращением к жизни, к истинному своему дыханию. Сначала она приходила в себя, подобно растению после долгой стужи, осторожно расправляя помятые лепестки. Напряжение, что сковывало её на протяжении многих недель, стало понемногу отступать, уступая место почти забытому чувству покоя. С каждым днём её душа, зажатая в тисках страха, начинала расправляться всё смелее. Она обретала забытую лёгкость, внутреннюю тишину, которой так долго была лишена. Она снова училась улыбаться. Вначале это были робкие, неуверенные улыбки в ответ на доброе слово Сисилии. И затем — тихий смех над забавным сюжетом в книге. А потом и настоящий, звонкий смех, который вырывался наружу, когда она играла с щенком, принесённым кем-то из служанок для девушки. Этот звук поначалу пугал её саму, казался непривычным и запретным. Сана не могла поверить, что в этих стенах ещё возможно такое лёгкое, незамутнённое счастье, словно ей вернули утраченную часть себя. Её дни наполнились цветом и смыслом. Сисилия, исполняя распоряжение герцогини, заказала для неё всё необходимое для рукоделия. И когда в её покои внесли корзины, до краёв наполненные яркими шёлковыми нитями и кусками мягкого бархата и тончайшего батиста, Сана ахнула от восторга. В этих материалах, в этой радуге цвета, таилось обещание красоты И созидания. Она подолгу перебирала мотки, прикладывая их друг к другу, составляя будущие узоры в своём воображении. Она принялась за работу с таким рвением, что её пальцы сами летали над пяльцами, вышивая причудливые цветы И птиц, которых она видела в саду. Это занятие успокаивало её, погружало в покой, где не было места тревожным мыслям И воспоминаниям. Каждый стежок был маленькой победой над мраком, очередным шагом к обретению внутреннего равновесия. Библиотека герцогини стала для неё настоящим убежищем, святилищем разума. Девушка проводила там долгие часы, бродя между высокими стеллажами с наслаждением проводя пальцами по корешкам старинных собраний. Сана не интересовалась военными трактатами И сухими историческими хрониками, что составляли основу собрания. Её притягивали маленькие томики стихов, сборники легенд и мифов, книги о природе, ботанике и далёких странах, чьи названия звучали для неё как музыка. Девушка усаживалась в глубоком кресле у высокого окна, поджав под себя ноги, и зачитывалась, забывая о времени, пока солнечный день не превращался в вечерние сумерки. Она поглощала текст за текстом, стремясь заполнить внутреннюю пустоту новыми образами и знаниями, и казалось, что страницы сами говорили с ней, утешая И ободряя. Стол с бумагой и красками стал ещё одним источником радости. Она рисовала, сидя в саду, — угрюмые башни, окутанные утренним туманом, или залитый солнцем внутренний двор. Она приносила в библиотеку цветы из сада и старательно зарисовывала каждый лепесток, пытаясь передать на бумаге их недолговечную красоту. В этих занятиях проявилась её натура — внимательная, тонко чувствующая, жаждущая созидания. Но главным утешением стали не книги и не краски, а старая кобыла, которую конюхи выделили для её прогулок. Вскоре эти выезды превратились в нечто большее. Сана стала приходить в конюшню просто так. Она стояла у денника, протягивая ладонь с кусочком яблока или моркови, и замирала, чувствуя, как тёплые, бархатистые губы бережно забирают угощение. Она по долгу могла расчёсывать её густую гриву, заплетая неумелые, но аккуратные косички, её пальцы медленно скользили по шелковистой шерсти, находя успокоение в этом простом ритуале. — Всё хорошо, девочка, — шептала она, прижимаясь щекой к тёплому боку лошади. — Всё хорошо, моя хорошая. Лошадь казалось, понимала её. Она тихо фыркала, поворачивала голову и смотрела на девушку большим, умным глазом. В её безмолвной компании Сана могла просто молчать, и этого было достаточно. Она приходила сюда, чтобы скрыться от тягостных взглядов, от страха, от вечного ожидания расправы. Здесь, в полумраке конюшни, пахнущей сеном и кожей, слушая ровное дыхание животного и его спокойное пофыркивание, она ненадолго обретала то, чего ей так не хватало, — чувство безопасности и безоговорочного принятия. Эта лошадь стала её тихим, верным другом, единственным существом в замке, которое она не боялась. Прислуга, зная о жестоком отношении герцогини к молодой жене, в её отсутствие старалась баловать Сану, видя эту привязанность. Повариха подкладывала ей на тарелку самые лакомые кусочки, горничные приносили в её комнаты самые душистые букеты, а конюхи, видя, как та трепетно ухаживает за Искрой, лишь одобрительно кивали и отворачивались, делая вид, что не замечают навернувшихся на её глаза слёз, когда та, обняв лошадиную шею, тихо шептала ей что то. Все в замке были глубоко шокированы обращением Элоиз с этой кроткой девушкой. Их молчаливая поддержка И забота стали для Саны тем тёплым одеялом, которое хоть немного согревало её озябшую душу. Сисилия стала для неё не просто экономкой, а близкой подругой. В свободные от обязанностей часы она приходила к Сане, чтобы составить ей компанию за вышивкой или просто поговорить. Они вместе выезжали на верховые прогулки, и Сисилия, глядя, как Сана расправляет плечи и вдыхает полной грудью свежий ветер, не могла сдержать улыбки. Девушка расцветала на глазах, обретая прежнюю живость И хрупкую красоту. И только изредка, когда её взгляд случайно падал на портрет Элоиз в одной из галерей, тень грусти и страха на мгновение затмевала её лицо. Это было короткое, мгновенное возвращение к реальности, к осознанию того, что её передышка конечна. Одним из строгих запретов для Саны была помощь на кухне или в хозяйственных помещениях. Сана шла по галерее, выходящей на внутренний двор, и увидела, как совсем маленькая девочка, очевидно, чья-то дочь из прислуги, сидела в самом углу рабочего двора. — Боги, кто это тут у нас? — Сана быстро спустилась и подбежала к ребёнку, мягко присев перед ней на корточки. — Ты чья? Где твоя мама? — Там, — махнула девочка в сторону кухни. — Меня не с кем было оставить, вот она и привела меня с собой. — Тебе, наверное, одиноко, малышка? — ласково спросила Сана. Девочка молча кивнула, смотря на неё большими глазами. — Знаешь что? Я принесу тебе книжку со сказками, и мы вместе её почитаем! И уже через несколько минут Сана спешила в библиотеку, чтобы найти самую интересную книгу сказок для своей новой маленькой знакомой. — Сана, прошу тебя, не надо этого делать. — Сисилия, случайно заметившая девушку с ребёнком во внутреннем дворе, тут же подошла и отвела её в сторону. — Её светлость может вернуться в любой момент. Тебя снова накажут. — Но госпожи нет, — улыбнулась Сана, глядя на девочку, с восторгом разглядывавшую иллюстрации в книге. — А малышке одиноко. — В прошлый раз мы тоже думали, что герцогини нет, но она появилась так неожиданно. Умоляю, будь благоразумна. — Ещё немного, — взмолилась Сана. — Всего одну сказку. Сисилия с неодобрением покачала головой, но не стала препятствовать. Она наблюдала, как Сана, устроившись с девочкой в уютном уголке внутреннего двора, читала девочке книду. «Такая доброта… такой светлой душе будет тяжело в этих стенах», — подумала экономка, глядя на них. *** Возвращение Элоиз из гарнизона было стремительным И внезапным. Она въехала во двор замка в сопровождении Розалин и дюжины воительниц. Герцогиня спрыгнула на землю с грацией, и осмотрелась. Прислуга, встревоженная её появлением, разбежалась, стараясь угодить госпоже, готовя покои, грея воду для купания. Сисилия, увидев герцогиню, бросилась во внутренний двор, чтобы предупредить Сану, но опоздала. Элоиз, направляясь в свои покои через длинную галерею, выходившую во внутренний двор, замерла. Её взгляд упал на странную пару. Сана сидела на каменной скамье, склонившись над книгой. Рядом с ней, устроившись на краешке, сидела маленькая девочка, дочь одной из служанок. Элоиз, в отличие от своей матери, не запрещала детям прислуги бывать в замке — понимала, что иногда ребёнка оставить просто не с кем. Единственным строгим правилом был запрет покидать служебные помещения. Сана, устроившись с девочкой прямо во внутреннем дворе, увлечённо читала ей, и их тихий, счастливый смех временами нарушал дворцовую тишину. — Ваша светлость, это моя вина! Это я ей позволила! — воскликнула Сисилия, увидев, как взгляд герцогини останавливается на этой непривычной картине. Элоиз не ответила. Она замерла неподвижно, и выражение её лица говорило скорее о глубочайшем изумлении, чем о гневе. — Ничего, — наконец произнесла она тихо. — Дочь убийцы моей сестры… и доброта к чужому ребёнку. Странно. Я была уверена, их род не способен ни на что, кроме предательства и жестокости. — Она очень добрая, ваша светлость, — тихо, но настойчиво сказала Сисилия. — Вам стоит лишь понаблюдать за ней, чтобы в этом убедиться. — Она нарушала другие правила? — спросила Элоиз, не отводя взгляда от Саны. — Нет. Работу не выполняла. Читала, вышивала, рисовала. На прогулки выезжала только в моём сопровождении. — Хорошо, — Элоиз плавно кивнула. — А её раны? Зажили? — Полностью, ваша светлость. — Приведи её ко мне через два часа. — Ваша светлость… — в голосе Сисилии прозвучала отчаянная мольба. — Я не трону её, — холодно отрезала Элоиз. — Раз она не нарушила правил, я постараюсь не быть чрезмерно суровой. Она развернулась и ушла в сторону купален, оставив Сисилию стоять с бешено колотящимся сердцем. Экономка поспешила вниз, к Санне. — Сана! Её светлость в замке. Девушка побледнела, будто её окатили ледяной водой. — Она… она видела меня во внутреннем дворе? Она сердится? — Да видела. — Ответила Сисилия, стараясь звучать убедительно. — Но насколько я могу сужить она не выглядела разгневанной. — О боги, — с отчаянием произнесла девушка. — Почему, когда я осторожна, её светлости нет, но стоит мне хоть на мгновение расслабиться и позволить себе немного счастья, как я сразу же оказываюсь в центре скандала? — Я же просила тебя не подходить к дочери служанки… — Но она была там совсем одна! — воскликнула Сана. — Ваша доброта когда-нибудь вас погубит, ваша светлость, — с грустью произнесла Сисилия. *** Сана вошла в покои Герцогини, стараясь дышать ровно. Элоиз сидела за своим письменным столом, в руках у неё были какие-то свитки. Она была в простом тёмном платье, и это делало её чуть менее устрашающей, но не менее властной. — Ваша светлость, — Сана сделала низкий реверанс, опустив глаза. — Проходи, Сана, — раздался ровный голос. Девушка сделала несколько неуверенных шагов и замерла посреди комнаты. — Сядь на кровать. Не стой столбом. Сана послушно подошла и села на самый край широкого ложа, сложив руки на коленях. — Я видела тебя с ребёнком, — сказала Элоиз, не отрываясь от свитка. Девушка вздрогнула, её глаза расширились от паники. — Вы запретили мне работать! Я не работала! Я всего лишь читала сказку девочке, она была одна… — Я не ругаю тебя, Сана, — Элоиз наконец подняла на неё взгляд. — Я удивлена. Род Лангрен… разве вы способны проявлять доброту к кому-либо? Она усмехнулась, и в этом звуке не было привычной ярости, только холодное, отстранённое любопытство. — Но это же всего лишь маленькая девочка, — тихо проговорила Сана, её пальцы судорожно сжимали складки платья. — Она не виновата ни в чём. Элоиз рассматривала её. Девушка сидела, опустив глаза, нервно теребя подол своей простой рубашки. «Мой отъезд пошёл ей на пользу, — отметила герцогиня. — Она стала ещё прекраснее. Поправилась, щёки порозовели. И повзрослела. И всё так же ослепительно красива. Дочь убийцы… Прекрасная, как первый цветок, пробивающийся сквозь снег». — Можешь читать этому ребёнку, Сана, я не возражаю, — неожиданно сказала Элоиз. — Только следи, чтобы она не выходила за пределы помещений для прислуги и не шаталась по коридорам. Ты была единственным ребёнком, который осмелился это сделать. Она снова усмехнулась, вспоминая их первую встречу, когда юная Сана заблудилась в лабиринте замковых переходов. Затем герцогиня отложила пергамент и встала. — Разденься и ложись, — прозвучал приказ, привычный и не терпящий возражений. Сана встала. Её руки дрожали, когда она стаскивала с себя платье, а затем и тонкую нижнюю сорочку. Она забралась на высокое ложе и устроилась на спине, испуганно глядя на Элоиз широко раскрытыми глазами. Та подошла и села на край кровати рядом с ней. Её взгляд скользнул по обнажённому телу. Сана почувствовала, как дыхание перехватывает от страха. Всё её тело напряглось, каждая мышца оцепенела, ожидая удара, грубого прикосновения и боли. Она ждала, что гнев герцогини, сдержанный на словах, выплеснется в действии, что её тело снова станет объектом ярости. — Сегодня я не хочу причинять тебе боль, — тихо сказала Элоиз, и её слова прозвучали так неожиданно, что Сана на мгновение перестала дышать. — Поэтому успокойся. Я просто возьму то, что принадлежит мне по праву, и оставлю тебя в покое. Сана нервно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она не сводила с герцогини глаз, всё ещё ожидая подвоха, момента, когда ей придётся защищаться или терпеть. Но необходимость защищаться не возникла. Элоиз наклонила голову и прикоснулась губами к её губам. Этот поцелуй не был ласковым, но в нём и не было той разрушительной, силы, что была раньше. Рука Элоиз коснулась её бедра. Сана вздрогнула, но не оттолкнула её, девушка замерла, подчиняясь, позволяя герцогине делать всё, что та пожелает. Она отдавала своё тело, свою волю, своё достоинство, надеясь только на одно — чтобы это не причинило ей новой боли. Она лежала с закрытыми глазами, отключившись от реальности, стараясь не чувствовать, не думать, только пережить этот момент. Её сознание удалялось в дальний угол разума, наблюдая за происходящим со стороны. Элоиз касалась её кожи без особой ласки, но и без прежней жестокости. Она брала то, что считала своим, наслаждаясь не столько самим актом, сколько абсолютной властью, безмолвной покорностью, страхом, который всё ещё исходил от этого молодого тела. Ей не нужна была её ответная страсть, она не искала тепла И близости. Ей было достаточно этого — полного, безоговорочного подчинения. Ей было достаточно знать, что воля этой юной графини сломлена, И её тело принадлежит ей без остатка. Подарок Несколько месяцев, которые Элоиз провела в стенах замка, выдались на удивление спокойными. Напряжённая атмосфера, обычно сгущавшаяся до состояния грозового фронта, смягчилась, превратившись в ровное, прохладное безразличие. Герцогиня погрузилась в управление своими обширными землями, и её внимание редко обращалось на молодую жену. Она вызывала Сану в свои покои всего несколько раз, и каждый из этих визитов проходил по одному, неизменному сценарию: краткий, лишённый страсти акт владения, после которого девушку молча отпускали обратно, словно объект, выполнивший своё предназначение. Сана, в свою очередь, научилась искусству быть невидимой. Она превратила свои покои в уединённую келью, из которой выходила лишь по острой необходимости. Её дни текли в размеренном, монотонном ритме. Она прокрадывалась в библиотеку, стараясь выбрать моменты, когда галереи пустовали, хватала с полки первый попавшийся сборник стихов или легенд и спешила обратно, в своё убежище. Там она читала, сидя на подоконнике или склонялась над пяльцами, её пальцы выводили на ткани причудливые узоры — единственное, что она могла контролировать в своей жизни. Иногда она проводила время за мольбертом, перенося на бумагу виды из своего окна — угрюмые, но величественные очертания крепостных стен, меняющие цвет в зависимости от времени суток. Изредка Элоиз, проходя по галереи замка или глядя из окна своего кабинета, видела, как Сана в сопровождении Сисилии выезжает на верховую прогулку. Девушка сидела в седле с непринуждённой грацией, её поза была прямой, а взгляд, обращённый к лесу, казалось, жадно впитывал ту короткую, но желанную свободу, которую давали эти часы. Герцогиня провожала её коротким, ничего не выражающим взглядом и возвращалась к своим делам. Существование Саны стало для Элоиз не более чем фоновым шумом, тихим и незаметным. *** Элоиз сидела в своём кабинете, погружённая в проверку счетов и отчётов о доходах с многочисленных земель. Ее стол был буквально завален бумагами, свитками и учётными книгами. В воздухе стоял тяжёлый запах пергамента и чернил. В дверь тихо постучали. — Войдите, — откликнулась она, не отрывая взгляда от колонки цифр. Дверь приоткрылась, и в проёме возникла Сана. Элоиз удивлённо подняла глаза, её брови поползли вверх. Визит девушки был настолько неожиданным, что на мгновение выбил её из рабочего ритма. — Что тебе, Сана? Ты что-то хочешь? — спросила она, откладывая перо. — Нет… я просто… — девушка запнулась, замершая на пороге, словно испуганная лань, случайно вышедшая на опушку к охотнику. — Или входи, или выйди и закрой дверь. Ты отвлекаешь меня. Зачем ты пришла? — в голосе Элоиз прозвучало ощутимое нетерпение. Сана сделала робкий шаг вперёд, затем ещё один, и притворила дверь за собой. На ней было простое платье небесно-голубого цвета, лёгкое и свободное. Ткань мягко облегала её стан, делая образ ещё более нежным и беззащитным. «Почему ты должна быть такой прекрасной? — навязчивая, злая мысль вонзилась в сознание Элоиз. — Была бы ты уродиной, всё было бы гораздо проще». Сана с нескрываемым любопытством окинула взглядом кабинет. Её глаза выхватывали бесконечные ряды книг в одинаковых тёмных переплётах. — Сколько здесь книг! — не удержалась она, и в её голосе прозвучал истинный восторг. — Здесь нет ничего, что могло бы тебя заинтересовать, — холодно парировала Элоиз. — Сухие своды законов, экономические трактаты и прочая литература, необходимая для управления герцогством. Я снова задаю тебе вопрос: что тебе нужно, Сана? Ты не только несообразительная, но и глухая? Девушка словно опомнилась, и её взгляд сфокусировался на герцогине. В её глазах ощущалась некая внутренняя борьба, решимость, смешанная со страхом. — Я… я вам подарок принесла, — наконец выдохнула она. Брови Элоиз снова взметнулись вверх. В комнате повисла гнетущая пауза. — Подарок? — переспросила она, и в этом одном слове звучало столько изумления, столько недоверия, что даже плотный воздух, казалось, сгустился вокруг них. «После всего, что я с ней сделала… Подарок? Неужели её наивность не знает границ?» Сана подошла ближе, её шаги были неслышны на толстом ковре. Она убрала руку из-за спины и протянула герцогине небольшой свёрток. Развернув его, Элоиз увидела изящный батистовый платок. Белоснежная ткань была украшена тончайшей вышивкой — в углу искусно были выведены инициалы герцогини, обрамлённые мелкими, нежными цветами. Работа была безупречной, каждый стежок — точным и аккуратным. — Я сама вышивала, — тихо проговорила Сана, и на её губах дрогнула робкая, но искренняя улыбка. Элоиз взяла платок. Пальцы сами собой провели по гладкой ткани, по выпуклым шёлковым нитям. «Подарок? — мозг отказывался воспринимать происходящее. — После побоев, унижений, после всего… она сделала мне подарок? Она сидела, часами вышивала эти цветы, эти буквы, которые означают моё имя?» Она подняла взгляд на девушку. Та стояла перед ней, всё ещё улыбаясь, и в её серых глазах светилось надежда. Глупая, наивная, не знающая жизни надежда. И в этот миг в груди Элоиз что-то надломилось. Сердце сжалось в ледяной комок, забилось с такой силой, что кровь оглушительно застучала в висках. Два взаимоисключающих чувства поднялись внутри неё, схлестнулись в яростной, безмолвной схватке. Первое — странная, тёплая волна признательности. Никто, абсолютно никто в её жизни не делал для неё ничего подобного — простого, сделанного руками, лишённого расчёта и лести. Это был жест, идущий от самого сердца, и её собственная, очерствевшая за годы ненависти душа, отозвалась на него болезненным спазмом. Ей, чёрт возьми, захотелось поблагодарить эту девушку. Сказать ей что-то доброе. Увидеть, как та улыбнётся в ответ ещё шире. Но тут же, как ядовитый уксус, поднялось второе, старое и испытанное — удушающая ненависть. Ненависть к роду Лангрен. К её матери. К тому, что эта девушка стоит здесь, живая и прекрасная, тогда как её Лилли… её Лилли обратилась в прах. Как эта девчонка смеет? Как она смеет быть доброй? Как смеет пытаться растопить лёд, который Элоиз взращивала в своей душе годами? Эта доброта была оскорблением. Насмешкой над памятью её сестры. Принять этот дар — значило бы предать ту, чья смерть кричала о мщении. Ей стало невыносимо тяжело. Комната поплыла перед глазами. Она чувствовала, как её дыхание сбивается, а горло сжимает спазм. Ей отчаянно хотелось произнести слова благодарности, но что-то твёрдое и холодное, как булат её клинка, перекрывало их, не давая вырваться наружу. Это «что-то» было её клятвой, ее болью и ее прошлым. Элоиз резко поднялась из-за стола, отодвинув тяжёлое кресло. — Это мило, Сана, — произнесла она, и её голос прозвучал неестественно ровно, будто она с огромным усилием выдавливала из себя каждое слово. — Но с чего ты взяла, что я стану принимать подарки от дочери из рода убийц? Улыбка на лице Саны застыла, исказилась, а затем медленно угасла, не оставив и следа. Свет в её глазах погас мгновенно, словно кто-то задул единственную свечу в тёмной комнате. Она смотрела на Элоиз с растерянностью раненого существа, которое не понимает, откуда пришла боль. Последние месяцы относительного затишья, отсутствия физического насилия, она, в своём бесконечном простодушии, приняла за некое подобие потепления. За шаг к чему-то иному. Её добрая, открытая душа, не способная надолго удерживать зло, всегда искала в людях крупицы хорошего. Она ошиблась. Ошиблась, как и всегда. Она снова позволила себе надеяться, и снова её надежды разбились о каменную стену ненависти герцогини. — Мне твои подарки не нужны, Сана, — продолжила Элоиз, её голос приобрёл привычные, ледяные нотки. — Убирайся к себе. Пока я не разозлилась на тебя по-настоящему. Она развернулась, резким шагом подошла к большому оконному проёму. В её руке был тот самый платок, в который была вложена частичка души её жены. Не глядя, с одним лишь коротким, яростным движением, она скомкала его и швырнула в раскрытое окно. Клочок белой ткани, беспомощный и жалкий, кувыркнулся в воздухе и исчез из виду, упав куда-то в заросли кустарника у стены замка. Сана стояла неподвижно, глядя на пустое пространство, где только что была её маленькая, отвергнутая надежда. Затем, не сказав ни слова, не проронив ни звука, она развернулась и вышла из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Её уход был красноречивее любых слов. Это было окончательное, безмолвное признание поражения. Поражения в войне, которую она никогда не начинала, и в которой у неё не было ни малейшего шанса на победу. Чайная роза Сана долго лежала на своей кровати, уткнувшись лицом в подушку, но слёзы уже иссякли, оставив после себя лишь опустошающую, выжигающую душу сухость. Как она могла допустить такую чудовищную ошибку? Как её разум и инстинкт самосохранения позволили обмануть себя этим призрачным, глупым видением — несколькими неделями относительного спокойствия? Она сделала подарок. Простой, наивный дар, единственный, на который была способна в своём положении. Она хотела… Возможно, увидеть на лице герцогини что-то, кроме ненависти или холодного безразличия. Может, крошечную искру человеческого тепла. А получила взамен лишь новое, изощрённое унижение, которое жгло больнее, чем любая физическая боль. «Может, это я виновата? Я не должна была ей мешать. Я — вечное напоминание о её сестре. Живой укор, который всегда перед глазами. Она смотрит на меня и видит не меня, а мою мать. Моё лицо, мой голос, всё во мне — лишь эхо её потери. Наверное, я и в смерти Лили как-то виновата? Если бы не я, её мысли не были бы так заняты. Если бы не моё существование, её сердце не черствело бы с каждым днём. Она становилась жёстче, холоднее, и я видела, как моё присутствие отравляет её. Я — яд, который она была вынуждена принимать изо дня в день. А если бы меня не было… была бы она счастлива? Смогла бы она забыть? Без меня — без этого живого символа её горя — её душа, возможно, нашла бы покой. Она бы не срывалась на мне. Не смотрела бы на меня с той ненавистью, которую пытается скрыть. Я виновата. Виновата уже тем, что жива. Виновата тем, что дышу, когда её сестра лежит в земле. Виновата тем, что каждый мой вздох — это удар по её памяти. Я — ошибка. Я — проблема, которую нужно было решить. И теперь… теперь она решает её. И я понимаю её. Понимаю её боль, её гнев. И прощаю. Потому что я виновата. Виновата во всём». Сана винила себя во всем и не выходила из своих покоев несколько дней. Отказывалась от еды, от прогулок. Уговоры Сисилии разбивались о глухую стену её отчаяния и горя. — Ты попыталась, дитя, — мягко говорила экономка, сидя на краю её ложа, и её голос был полон искреннего участия. — Ты проявила доброту. Не твоя вина, что её светлость не захотела принять эту доброту. Сана лишь молча отворачивалась к стене, не в силах ответить. — Хочешь, покатаемся верхом? — предлагала Сисилия, пытаясь выманить девушку из комнаты, вернуть её к жизни. Сана лишь отрицательно качала головой, закутываясь в одеяло с головой, словно в кокон, где она могла быть защищена от мира. И лишь на третий день Сана с трудом поднялась с постели, ощущая слабость в мышцах и головокружение. — Я… я спущусь в сад, если можно, — тихо сказала она Сисилии. — Конечно, можно! — не скрывая облегчения, обрадовалась экономка. — Погода и правда чудесная. Иди, подыши воздухом. Сана вышла в сад, и яркий солнечный свет заставил её зажмуриться, ослепляя после сумрака покоев. Воздух, напоённый ароматами тысяч цветов, ударил в голову, вызвав лёгкое, звенящее головокружение. Она побрела по выложенным плиткой дорожкам, её пальцы бессознательно тянулись к лепесткам роз, касаясь их, будто пытаясь убедиться в их реальности. Она старалась сосредоточиться на их совершенстве — на бархатистой текстуре, на сложной геометрии бутонов, на тончайших переливах цвета от нежно-кремового у сердцевины и до насыщенного розового по краям. Она пыталась уйти в эти мельчайшие детали, спрятаться в них от гнетущей тяжести, давящей на грудь. Именно так, погружённая в себя, отрезанная от окружающего мира, она не сразу заметила приближающиеся шаги. Резкие, чёткие, властные шаги Элоиз. И другие — лёгкие, тихие, почти неслышные, но оттого не менее весомые, принадлежавшие её телохранительнице. Сана подняла голову и замерла, поражённая внезапностью этой встречи. Прямо на неё шли герцогиня и её верная тень — Розалин. Розалин, как всегда, была воплощением собранности и готовности к бою. Высокая, статная воительница, чьё тело казалось высеченным из камня. Её поза была безупречно прямой, а взгляд — острым и всевидящим. На ней был лёгкий, но прочный кожаный доспех, не стеснявший движений, а на поясе висел неброский, но смертоносный клинок. Она была не просто помощницей; она была продолжением воли Элоиз, её живым щитом и безжалостным орудием. Элоиз, увидев девушку, замедлила шаг. На её губах играла та самая, знакомая Сане усмешка. — Какая неожиданная встреча, — произнесла герцогиня. — Гуляешь среди роз? Они тебе нравятся? — Да, ваша светлость, — тихо ответила Сана, опускаясь в низком, почтительном поклоне. Её сердце забилось где-то в горле, предчувствуя, что это столкновение не сулит ничего хорошего. — Какие из них пришлись тебе по душе больше остальных? — продолжила Элоиз, обводя взглядом цветущие кусты. Сана невольно обернулась, её взгляд скользнул по буйству красок. Не думая, повинуясь искреннему порыву, она указала на один из кустов с крупными, махровыми цветами нежного персикового оттенка. — Вот эти… чайные, — робко улыбнулась она. Элоиз медленно подошла к указанному кусту. Её взгляд выхватил одну из самых прекрасных роз — только что распустившуюся, идеальной формы. Не говоря ни слова, она сняла с пояса небольшой изящный кинжал и аккуратным, точным движением срезала цветок. — Вот, — сказала она, протягивая розу Сане. — Возьми. Она твоя. Сана растерянно улыбнулась, в её глазах мелькнуло недоумение, смешанное с зарождающейся, глупой надеждой. Она осторожно протянула руку, чтобы принять этот странный дар. В тот миг, когда её пальцы коснулись прохладного стебля, рука Элоиз сомкнулась вокруг её ладони, сжимая её с невероятной, железной силой. — Ай! — вскрикнула Сана от неожиданной и пронзительной боли, которая моментально обожгла её. Острые, как иглы, шипы розы с силой впились в её нежную кожу. Она попыталась вырваться, но хватка герцогини была неумолима и твёрда. Элоиз лишь сильнее сжала её пальцы и шипы впились ещё глубже. Сана почувствовала, как по её ладони разливается тёплая, липкая влага. Слёзы брызнули из её глаз, застилая всё вокруг пеленой отчаяния. — Наслаждайся, — прошипела Элоиз, наклоняясь к самому её уху. — Эти розы когда-то посадила моя сестра. Та самая, которую твоя мать довела до того, что она свела счёты с жизнью. Наслаждайся их красотой, дочь убийцы! Она резко разжала пальцы, словно бросая что-то ненужное. Сана раскрыла руку. Прекрасный цветок был испорчен, его лепестки были заляпаны алыми каплями, а тонкий стебель почернел от выступившей крови. Физическая боль была острой и жгучей, но она меркла перед той ледяной пустотой, что разверзлась у неё внутри после этих слов. Элоиз, не удостоив её больше ни взглядом, прошла мимо, её тёмный шлейф развевался за ней. Розалин, проходя следом, на мгновение задержала на Сане свой взгляд. И в этих холодных глазах Сана увидела искреннее... сочувствие. Сана стояла посреди сада, сжимая свою окровавленную ладонь. Роза выпала из её ослабевших пальцев и упала на плитку. Она смотрела на неё, не видя, а в ушах стоял оглушительный гул. Потом её тело дёрнулось в судорожном всхлипе, и она бросилась прочь. Её ноги сами понесли её, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого места, от этого сада, от этих проклятых роз, которые пахли не только сладким ароматом, но и памятью о чужой трагедии, в которой её сделали виновной. Девушка бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни деревьев, не чувствуя земли под ногами. Слёзы текли по её лицу ручьями. Она просто бежала, пока в лёгких не стало не хватать воздуха, а в висках не застучало с оглушительной силой. Очнулась она в знакомом полумраке, наткнувшись на деревянную перегородку. Тяжёлый воздух, напоённый запахом сена, кожи и лошадей, ударил ей в нос. Конюшня. Её ноги сами привели её сюда, к единственным существам в этом замке, от которых она не чувствовала угрозы и враждебности. Она подошла к стойлу своей лошади, старой доброй кобыле. Животное, услышав её, тихо зафыркало и повернуло к ней свою большую, умную голову. Сана, не в силах сдержаться, обвила руками её мощную шею, уткнулась лицом в тёплую, шелковистую гриву и разрыдалась. На этот раз слёзы хлынули с новой силой. Всё её тело сотрясалось от рыданий. — Я не виновата… — шептала она, вжимаясь в тёплый бок лошади. — Я не виновата, что так вышло… Слышишь? Я ни в чём не виновата! Её голос срывался на крик, заглушаемый густой гривой. — В чём моя вина? — всхлипывала она, и её слова тонули в мерном, спокойном дыхании животного. — Я даже не родилась тогда, когда это случилось! Я ничего не знала… мне ничего не говорили, пока я не приехала сюда… За что? За что со мной так обращаются? За что? Она плакала, изливая всю накопившуюся боль, всё отчаяние, всю несправедливость своего положения. Она достала из кармана платок и попыталась обернуть им свою израненную, кровоточащую ладонь. Белая ткань мгновенно пропиталась алым. Она сжала руку в кулак, прижимая ткань к ране, и снова зарыдала. Она стояла так, прижавшись к своей лошади, слушая, как та переступает копытами по соломе, как тихо пофыркивает. Эти простые, мирные звуки были единственным утешением в её рушащемся мире. Она чувствовала, как по её щекам текут слёзы, капая на пыльный пол. Она чувствовала пульсирующую боль в руке и глухую, ноющую — в груди. Она была одна. Совершенно одна в этом огромном, враждебном замке. Часовня Тяжёлая дверь часовни замка Валлар отворилась с тихим, протяжным стоном, впуская в затхлое, наполненное ароматными маслалами пространство одинокую, властную фигуру. Элоиз вошла внутрь жалая помолиться перед эффигией своей сестры. Это место было единственным, где призрачное ощущение присутствия Лилли оставалось хоть сколько-то осязаемым. Здесь, в прохладной каменной тиши, она могла закрыть глаза и на краткий миг вернуться в те дни, что теперь казались украденным и потерянным раем. Её детство, строгое и дисциплинированное под неусыпным оком матери, смягчалось лишь сиянием Лилли. Мать, герцогиня Валлар, была воплощением несгибаемой воли и силы — блестящий правитель, бывшая советница при Королеве в Чёрном Замке, женщина, чей ум и решительность внушали трепет даже самым могущественным вассалам. Но её сердце, казалось, было высечено из того же гранита, что и стены её крепости. Она растила дочерей как будущих наследниц, а не как детей, которым нужно тепло и ласка. Эмоции были слабостью, улыбка — непозволительной роскошью, отвлекающей от долга. Именно Лилли, её старшая сестра с медными волосами, рассыпавшимися как расплавленное золото, и глазами цвета летнего неба, стала для маленькой Элоиз тем самым солнцем, что пробивается сквозь густые тучи. Она дарила то, в чём отказывала мать — простое человеческое тепло и безусловную любовь. Их совместные игры в уединённом саду, безудержный смех, эхом летящий по галереям, тайные вечера, когда Лилли читала ей сказки, нарушая строгий распорядок, — всё это были крупицы настоящего счастья в мире, построенном на долге и холодном расчёте. Лилли была живым воплощением той жизни, о которой Элоиз могла лишь мечтать, жизни свободной от оков титула. И её внезапная смерть вырвала из груди Элоиз не просто сестру, а единственный источник света, оставив после себя лишь ледяную пустоту и жажду возмездия. Переступив порог часовни, Элоиз замерла, будто наткнувшись на невидимую, плотную стену. Дыхание вырвалось из её лёгких коротким, яростным выдохом, который прозвучал неестественно громко в тишине. Перед каменным изваянием Лилли, у подножия высокого саркофага, на коленях стояла Сана. Её губы шевелились в горячей молитве, а руки, сложенные в молитвинном жесте, были прижаты к груди, будто девушка пыталась защитить сердце. Горячая, чёрная волна ярости поднялась из самой глубины души Элоиз, затопив разум, сжигая всё на своём пути. В один миг все воспоминания о светлых днях с Лилли были осквернены присутствием того, кто олицетворял гибель её сестры. — Ты? — её голос прозвучал в тишине опасно. — Как ты посмела переступить порог этого места? Сана вздрогнула и вскочила на ноги, её глаза, и в ужасе уставились на герцогиню. — Простите… я умоляю, простите… я лишь хотела вознести молитву за вашу… за вашу сестру, — голос её сорвался, став тонким и прерывающимся. — Как ты посмела? — Элоиз сделала шаг вперёд, затем ещё один, приближаясь с неумолимостью надвигающейся грозовой тучи. Каждый её шаг отдавался гулким эхом под сводами часовни. — Как ты, грязная дочь убийц, посмела осквернить своим присутствием это священное место, где покоится свет моей семьи? — Простите! — Сана отшатнулась, спинай больно ударилась о холодную, кованую решётку, ограждавшую усыпальницу. — Я просто хотела помолиться за Лилли! — Не смей произносить её имя! — крик Элоиз пронзил пространство, разорвав тишину. Первую пощёчину Сана приняла с захлёбывающимся вскриком. Удар был настолько силён, настолько неожиданным, что её голова дёрнулась назад, ударившись о кованый металл. Прежде чем девушка успела поднять руки для защиты, вторая ладонь обожгла её другую щёку. Боль, острая и унизительная, пронзила всё её существо, отзываясь тупой пульсацией в висках. Она попыталась закрыться, но Элоиз с силой оторвала её дрожащие пальцы от лица и нанесла следующий удар. И ещё. И ещё. В глазах Саны поплыли тёмные, хаотичные круги, а в носу появился тёплый, солёный привкус крови. Алые капли брызнули на её платье, на безупречно чистый каменный пол. — Не надо… умоляю вас, остановитесь… — её мольбы были едва слышны, они тонули в звуке очереднымого удара. — Никогда! — Элоиз вкладывала в каждое слово, в каждый удар всю накопленную годами боль, всю свою беспомощность перед смертью сестры. — Не смей! — удар. — Осквернять! — удар. — Это место! — заключительный, самый яростный удар отбросил Сану к самому основанию эффигии. Голова девушки ударилась о мраморный саркофаг, её тело безвольно сползло на пол. Тонкая струйка крови из разбитой губы растеклась по отполированному камню пьедестала, оставив на нём тёмный, неуместный след. — Мразь, — выдохнула Элоиз, её грудь тяжело вздымалась. Ярость её была физически осязаема. Она с ненавистью взирала на неподвижную фигуру у своих ног, затем, резко развернувшись, вышла из часовни. Дверь захлопнулась оставив Сану в полной темноте. Сколько пролежала там Сана, она не знала. Сознание возвращалось к ней медленно, тяжкими, нарастающими волнами. Сначала — всепоглощающая, пульсирующая боль в лице. Затем — леденящий холод каменных плит, проникающий сквозь тонкую ткань платья, пробирающий до костей. Она открыла глаза. В часовне было совершенно темно, лишь узкий луч лунного света, пробивавшийся через высокий витраж, рисовал на полу призрачные, нечёткие узоры. Голова раскалывалась от боли, в висках стучало, мир плыл и качался, и её начало тошнить. Опираясь на дрожащие руки, она с огромным трудом поднялась. Каждый мускул, каждое неловкое движение отзывалось новым приступом слабости и тошноты. Она сделала шаг, потом другой и пошатываясь вышла в коридор. Пустые, безмолвные галереи замка Валлар встречали её зловещей, мёртвой тишиной. — Я… я не могу больше, — прошептала она, и этот шёпот прозвучал оглушительно громко в пустом пространстве. — Не могу! Она побрела вперёд, не разбирая пути, пока не оказалась на развилке. Один коридор вёл к её покоям — к умывальнику, чтобы смыть кровь, и к постели, чтобы затаиться в ожидании новой, неизбежной расправы. Другой — вниз, к служебным помещениям, к внутреннему двору. И тут, как озарение, как единственная возможная соломинка в бушующем море её отчаяния, в сознании вспыхнула мысль о побеге. Мысль была безумной, отчаянной, рождённая ужасом. У неё не было ни плана, ни денег, ни тёплой дорожной одежды. За высокими, неприступными стенами замка Валлар её никто не ждал, не было ни души, кто бы протянул руку помощи. Но мысль о том, чтобы вернуться в свою комнату и снова ждать, когда дверь отворится и впустит её палача, была абсолютно невыносима. Каждое унижение, каждый удар, каждое леденящее душу слово Элоиз поднималось внутри неё тяжёлым, удушающим комом, грозя разорвать её изнутри. Она не могла больше терпеть. Не могла. Рванувшись вперёд, она бежала по пустынным коридорам. Замок словно вымер — слуги, почуяв гнев госпожи, попрятались по углам, стараясь стать невидимыми. Сисилия, её единственная защитница, вероятно, металась по замку в поисках Саны. Этот всеобщий страх лишь подстёгивал Сану, даруя ей силу. Она пронеслась мимо рабочего двора, по боковой галерее и ворвалась в конюшню. Воздух здесь, тяжёлый и знакомый, пахнущий сеном и лошадьми, на мгновение вернул ей каплю трезвой решимости. Оглянувшись по сторонам, она подбежала к стойлу своей кобылы. — Девочка… это я, — её голос дрожал, она прижалась лбом к тёплой шее лошади, чувствуя, как та поворачивает к ней голову, фыркая от удивления. — Мы должны уйти. Прямо сейчас. Уйдём отсюда, уйдём далеко-далеко, куда не достанет её ненависть. Дрожащими, не слушавшимися пальцами она отщёлкнула засов и вывела лошадь из стойла. Слабыми руками она подняла седло, закинула его на спину лошади и затянула так вильно как только могла. Во внутреннем дворе царила мёртвая тишина. Ни часовых у ворот, ни суетливых конюхов — гнев герцогини. Вскочив в седло, она пришпорила лошадь и выехала за главные ворота, которые кто-то в панике забыл запереть на ночь. Свежий ночной воздух ударил ей в лицо, и она понеслась вперёд, подальше от ненавистных каменных стен, вбирающих в себя всю боль её недолгой жизни здесь. Она скакала, не разбирая дороги, прижимаясь к гриве лошади, и ветер сушил слёзы на её избитом лице. Она мчалась через спящие поля, мимо тёмных силуэтов одиноких ферм, не обращая внимания на удивлённые взгляды редких ночных путников. Её окровавленное лицо и простое домашнее платье говорили сами за себя — это было не просто путешествие знатной дамы, а отчаянное бегство, полное ужаса. Только когда ночь начала отступать, и небо на востоке посветлело, уступив черноту глубоким синим и лиловым тонам, а силы лошади пошли на убыль, она сбавила скорость, перейдя на тяжёлый, усталый шаг. Она огляделась. Незнакомый лес, проселочная дорога, уводящая в никуда. У неё не было ничего. Ни крошки хлеба, ни монеты, ни тёплой накидки. Ни цели, кроме удаления от замка. И тут острое, леденящее осознание пронзило её. — Сисилия… — прошептала она, и сердце её сжалось от новой, совсем иной боли. — О, Великая Матерь… её светлость накажет её за меня! Она представила себе доброе, исполненное тревоги лицо экономки. Представила стражниц, что недоглядели за воротами. Конюших, допустивших кражу лошади. Все эти невинные женщины, которые могли поплатиться за её отчаянный порыв к свободе. — Нет, — простонала она, сжимая поводья, и её голос был полон муки. — Нет, я не могу так поступить. Я не могу. Остановив коня, она в отчаянии обернулась назад, туда, откуда примчалась. Туда, где её ждали лишь боль и унижение. Но теперь к этому страху примешивалось ещё и тяжёлое, давящее чувство вины. Она не хотела возвращаться в этот ад. Но мысль, что из-за её побега могут пострадать те немногие, кто проявлял к ней доброту, была невыносима. Что будет с Сисилией? Со стражницами у ворот? С конюхами? Её плечи содрогнулись от рыданий. — Я не могу, — повторяла она, вытирая лицо окровавленным рукавом платья. — О, Великая Матерь! Что же мне делать? Куда идти? Ответа не было. Лишь шелест листьев на ветру да тяжёлое дыхание уставшего животного. И в этой гнетущей тишине её выбор, горький и несправедливый, был предопределён. Со сломленным видом, с сердцем, разрывающимся на части, она развернула лошадь и медленно, шаг за шагом, поехала обратно. Навстречу замку Валлар. Навстречу своей судьбе. Ты — ничто! Сана добралась до замка еще до рассвета. Измученная, истерзанная виной, Сана приблизилась к знакомым стенам. Первое, что она увидела, подъезжая к высоким крепостным сооружениям, — это тревожное зарево факелов над внутренним двором. Сердце девушки упало и замерло, превратившись в крошечный, ледяной комок, предвещающий неминуемую расправу. Девушка въехала во двор, и её взору открылась картина, от которой кровь застыла в жилах. Вокруг царила лихорадочная активность, полная напряжения: стражницы в полном боевом снаряжении седлали коней, их лица были напряжены и суровы. В центре, подобно грозовой туче, возвышалась фигура герцогини, облачённая в чёрный дорожный плащ, чья стать и неподвижность излучали смертельную опасность. Рядом, как её тень, стояла Розалин с каменным выражением лица. У края двора, беспомощно ломая руки, металась Сисилия; её плечи судорожно вздрагивали, а по лицу струились горькие слёзы. Появление Саны заставило всех замереть. Звуки движения мгновенно стихли. Десятки пар глаз — стражниц, конюших, служанок — уставились на неё с напряжённым вниманием, смесью страха и любопытства. Элоиз медленно повернула голову. Её взгляд, холодный и острый впился в девушку. — Вот ты где, — её голос был тихим, но от этого лишь более страшным. Он нёсся через всю площадь, не нуждаясь в крике, проникая прямо в кости. — Решила сбежать? Почему ты вернулась Сана? Сана, вся ослабев, едва удерживалась в седле. Её пальцы онемели от напряжения, сжимая поводья. — Простите… — её голос прозвучал хрипло и несмело, полный раскаяния. — Я вернулась. Я не хотела, чтобы из-за меня кто-то пострадал… — Слезай, — приказала Элоиз, не двигаясь с места. Сана вздрогнула, её тело пронзила судорога страха. Она замерла, не в силах пошевелиться, парализованная ужасом. — Слезай, я сказала! — это уже был раскат грома, не терпящий ни малейшего неповиновения. Девушка, почти падая, сползла с коня. Её ноги, одеревеневшие от долгой скачки и ужаса, подкосились, и она едва удержалась, издав жалобный, прерывистый всхлип. Герцогиня резким шагом приблизилась к ней. Рука в жёсткой кожаной перчатке взметнулась и обрушилась на лицо Саны. Первый удар, короткий и оглушительный, отбросил её голову назад. Второй удар, третий, четвёртый… Сана не считала их. Мир сузился до ослепляющей боли в висках. Она не удержалась, силы оставили её, и она рухнула в грязь внутреннего двора, а над ней возвышалась тёмная, мстительная фигура её палача. Элоиз наклонилась, вцепилась ей в волосы и с силой, с невероятной жестокостью потащила через весь двор. Острые камушки впивались в её тело через тонкую ткань платья, раздирая кожу, но эта физическая боль была ничтожна по сравнению с унижением и ужасом, которое охватило её. — Пошли, дрянь! — шипела герцогиня, её голос был горяч и ядовит. — Бегать от меня вздумала? Интересно, куда? У тебя ничего нет! Ты — ничто! Никому не нужная грязь под моими ногами! Ты принадлежишь мне, и только мне! Она волокла её, не обращая внимания на мольбы, мимо парадных залов, вниз по узким, крутым лестницам, туда, где каменные стены покрывались влажным инеем, а воздух становился спёртым и промозглым. Сана никогда не была в этих подземельях. Элоиз притащила её к одной из дверей, с силой распахнула её и швырнула девушку внутрь. Та ударилась о каменный пол, до крови прикусив губу. — Ты всегда будешь моей, Сана, — голос Элоиз эхом разносился по маленькой, почти пустой камере. — Тебе не сбежать. Выход у тебя один — ты покинешь этот замок только мёртвой! Свет из коридора выхватил в темноте грубый деревянный козел, грубый и неуклюжий, предназначенный для рубки дров или разделки туш. Элоиз снова подняла её, с силой развернула и бросила на него. Сана ударилась рёбрами о твёрдый край, и из её горла вырвался сдавленный, полный агонии крик. — Прошу, не надо! — взмолилась она, инстинктивно понимая, что худшее ещё впереди, что это лишь начало того кошмара, который превзойдёт все её прежние страдания и унижения. Элоиз тем временем сняла с пояса короткую плеть. — Не вставай, Сана. И не смей прикрываться руками. Иначе ты больше никогда не сможешь вышивать или рисовать. Просто прими своё наказание. Смиренно, как тебе и подобает. Сана, рыдая, вцепилась пальцами в края козел, понимая, что любое сопротивление лишь усугубит её участь. Она услышала, как зашуршала ткань её платья, поднимаемая рукой герцогини. Холодный воздух подземелья коснулся обнажённой кожи. Затем раздался короткий свист рассекаемого воздуха, и первый удар ремня обжёг её тело, оставив на коже полосу огня. Её крик, высокий и пронзительный, разорвал гнетущую тишину подвала. За ним последовал второй удар. Третий. Четвёртый. Она кричала, не переставая, вкладывая в каждый звук всю свою боль, весь ужас, всё отчаяние своего положения. Её бёдра превратились в сплошное поле боли, где каждый новый удар взрывался новой волной невыносимой боли. Она кричала, пока у неё не начало перехватывать дыхание. Она кричала, моля о пощаде, которая — не придёт. Когда порка закончилась, наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь её прерывистыми, захлёбывающимися рыданиями, полными отчаяния. Она лежала, не в силах пошевелиться, её тело пылало, а разум отключался, пытаясь спастись от невыносимой реальности. Но кошмар не закончился. Она почувствовала, как её ноги грубо раздвигают. Новый, леденящий душу ужас, более страшный, чем удары, пронзил её. — Нет… — это было последнее, что она успела прошептать, прежде чем новая, иная, разрывающая боль обрушилась на неё, стирая остатки сознания. Элоиз не просто брала её. Она насиловала её с холодной, методичной жестокостью, причиняя боль намеренно, наслаждаясь её страданиями. Сана рыдала, попыталась вырваться, но её тело, измученное поркой, не слушалось, оно предало её. Герцогиня с лёгкостью прижала её к холодному, липкому от её же крови дереву, продолжая своё дело. Это была пытка, растянутая во времени, где каждый миг был наполнен невыносимыми страданиями и осознанием полной, абсолютной потери себя. Сознание девушки, не в силах более выносить этот ад, этот хаос из боли, унижения и безысходности, начало гаснуть. Оно отрывалось от изувеченного тела, пытаясь найти спасение в небытии. Последнее, что она почувствовала, — это очередная, тупая, разрывающая боль, и потом — только благословенная, чёрная пустота. Очнулась она не сразу. Сначала вернулась боль. Она была вездесущей. В каждой клетке её тела. В растянутых, ноющих мышцах бёдер. В сокровенной, глубокой внутренней ране, которая болела так, будто её выжигали раскалённым металлом. Она лежала на холодном каменном полу темницы, не в силах пошевелиться. Попытка приподнять голову вызвала новый шквал боли и тошноты, и она, тихо застонав, снова погрузилась в беспамятство. Она приходила в себя и снова теряла сознание... снова и снова. Её мир сузился до циклов: кромешная тьма небытия — и пробуждение в аду боли. Боль стала её новой реальностью, её единственным, неотступным спутником. Она чувствовала её даже в беспамятстве — давящий, огненный гул, от которого не было спасения. Она уплывала в небытие, но и там эта боль присутствовала, не желая оставлять её даже в кратковременном забытьи, напоминая, что за гранью чёрного тумана её ждёт только одно — нескончаемое страдание. Темница Время потеряло всякий смысл. Сана не могла сказать, сколько дней она пролежала в каменном мешке подземелья. Её существование свелось к разрывам между приступами боли, когда сознание ненадолго возвращалось, чтобы вновь погрузиться в беспамятство от тяжких мучений. Тело её горело сплошной раной. Каждое непроизвольное движение, каждый вдох отзывался в мозгу ослепительной вспышкой агонии, заставляя её замирать в немой мольбе о прекращении мучений. Но мучения не прекращались. Они стали её новой реальностью, единственной данностью, к которой она могла прикоснуться. Жажда превратилась в отдельное, изощренное наказание, иссушившее горло до хриплого спазма, а губы потрескались и кровоточили. Голод ощущался где-то на заднем плане, как приглушенный, далёкий гул на фоне всепоглощающей симфонии боли, которая диктовала каждый миг её существования. В один из моментов относительной ясности сознания, когда боль отступила до терпимого, но оттого не менее жуткого фонового гула, ею овладел чистый инстинкт выживания. Собрав последние крохи сил, она заставила себя пошевелиться. Попытка перевернуться оказалась непосильной задачей — тело отказалось повиноваться, пронзенное огненными копьями. Тогда она поползла, как раздавленное насекомое, цепляясь онемевшими пальцами за швы между холодными, влажными плитами пола. Каждое движение отдавалось свежим пожаром в растекшейся по спине ране и бедрам, сводило судорогой изуродованные мышцы на бёдрах. Она не видела, куда ползёт, движимая лишь слепой надеждой найти хоть каплю влаги. В углу камеры, куда она в конце концов добралась, её пальцы наткнулись на скопление чего-то мокрого и липкого. Небольшая лужица, образовавшаяся от влаги, сочившейся по стене, стала для неё даром богини. Вода была затхлой, отдавала землей и плесенью, но для Саны в тот миг она оказалась живительным нектаром. Она припала к луже и стала жадно, мелкими глотками, втягивать её, чувствуя, как крупицы грязи хрустят на её зубах. Отвращение притупилось, уступив место первобытной потребности выжить. Именно в этот миг, когда физическая нужда была хоть отчасти утолена, в её воспалённом сознании блеснула холодная и ясная мысль: «Неужели Элоиз действительно хочет моей смерти? Оставить здесь умирать в темноте и грязи?» Мысль эта была столь чудовищна и одновременно столь неизбежна, что следом за ней, как странное, извращенное утешение, пришла другая: «Ну что ж... Смерть… Пусть уж лучше смерть. Скорее бы это закончилось». Она с трудом отползла от лужи и свернулась в углу, пытаясь сохранить остатки тепла. Дрожь, исходившая из самых глубин её существа, сотрясала её, заставляя зубы выбивать частую дробь. Тихие слёзы текли по её щекам, смешиваясь с грязью и кровью. «Мне не уйти… Мне не выбраться… Мне некуда идти… О, боги, услышьте меня! Помогите!» — этот бесконечный, отчаянный внутренний монолог крутился в её голове, не находя выхода, упираясь в холодные каменные стены её темницы. День сменялся ночью, но сколько раз — она не ведала. В её мире не было времени, не было света, не было звуков извне. Существовал только изнурительный цикл: беспамятство — пробуждение в аду — мучительный глоток вонючей воды — и снова провал в чёрную пустоту. Она слабела с каждым часом. Мысли путались, граница между реальностью и кошмаром стиралась. В голове возникали видения, обрывки прошлого: солнечный сад из детства в поместье тётушки, её доброе, усталое лицо, сияющая улыбка, которая тут же искажалась, превращаясь в искажённое яростью и ненавистью лицо Элоиз. Она слышала звуки — то далёкий смех, то свист плети, то собственные крики, которые, казалось, до сих пор висели в спёртом воздухе камеры. В один из таких моментов полусна-полусмерти она не сразу осознала изменение. В абсолютную тьму её камеры ворвался узкий, пыльный луч света из коридора. Дверь с железными коваными элементами, что отделяла её от мира, теперь стояла полуоткрытой. Никого. Ни тюремщицы, ни самой герцогини, пришедшей насладиться её агонией. Лишь тишина и пустота. Возможно, это была новая, особенно жестокая игра, проверка на выживание, ловушка, но у Саны не осталось ни сил, ни воли, чтобы размышлять об этом. Инстинкт, тот самый, что заставил её поползти к луже, теперь толкал её к этому свету. Элоиз просто открыла дверь, позволяя ей вернутся в свою комнату? Она выползла из своего угла, превозмогая боль, которая, казалось, кричала из каждой поры её тела. Каждый дюйм пути через камеру к двери давался невероятным усилием воли. Преодоление порога стало новой вехой в её муках. Движение вверх по крутым, скользким от влаги каменным ступеням стало изощренной пыткой. Она хваталась за выступы в стене, её ноги постоянно подкашивались, голова кружилась, в глазах стояли тёмные пятна. Она падала. Она снова поднималась, обливаясь холодным потом от боли и напряжения. Она не помнила, как добралась до знакомого коридора на верхнем уровне, как, спотыкаясь и падая, доползла до своей комнаты. Последнее, что она смутно ощутила, прежде чем сознание снова ускользнуло, — это упругость матраса её кровати и ощущение относительной безопасности, которое сменилось полным, всепоглощающим истощением. Очнулась она от прикосновения. Осторожного, почти невесомого, но от этого такого болезненно-реального. Она лежала на своей постели, и кто-то обрабатывал её раны. Прохладная, влажная текстура какой-то целебной мази на её пылающей, разорванной спине заставила её вздрогнуть и издать тихий, хриплый стон. — Тихо, дитя, тихо, всё хорошо, — это был голос Сисилии. Но не тот ровный, спокойный голос, к которому она привыкла, а голос, полный такой бездонной, неподдельной боли и сострадания, что у Саны снова, уже в который раз, выступили слёзы, медленные, солёные и горькие. Она не могла повернуть голову, чтобы увидеть её, но чувствовала каждое осторожное движение её рук, слышала её сдавленные, заглушённые рыдания, которые та старалась скрыть. — Зачем ты убежала? — шептала Сисилия, и в её шёпоте звучало не упрёк, а глубочайшее, безысходное отчаяние. — Зачем, моя бедная, несчастная девочка? Зачем ты это сделала? У Саны не нашлось ответа. Не было слов, чтобы объяснить ту абсолютную потребность в свободе, в глотке воздуха, в отсутствии страха, что на один миг пересилила даже инстинкт самосохранения. Она просто снова провалилась в небытие, унося с собой звук тихого, безнадёжного плача экономки. Начались долгие, изматывающие дни восстановления. Её тело, истерзанное и ослабленное, стало полем битвы между жизнью и смертью. Раны на спине, оставленные плетью, воспалились, началась сильнейшая лихорадка. Она металась в бреду, её била сильнейшая дрожь, потом бросало в огненный жар. В кошмарных видениях к ней снова и снова приходила Элоиз с плетью в руке, и Сана кричала, пыталась отбиться, отползти, просыпалась вся в холодном поту, с сердцем, бешено колотившимся где-то в горле, не в силах отличить сон от яви. Сисилия не отходила от неё ни на миг. Она поила её крепкими, горькими травяными отварами, снимавшими жар и воспаление, аккуратно меняла пропитавшиеся сукровицей повязки, смазывала раны целебными мазями с запахом лаванды и коры. Её натруженные, но нежные пальцы старались снять хотя бы часть воспаления. Она подолгу говорила с ней тихим, монотонным голосом, рассказывая старые предания о героинях прошлого или просто бормоча слова утешения и поддержки, даже когда была абсолютно уверена, что девушка находится без сознания. Она подолгу сидела рядом, гладила её по голове, по ещё влажному от испарины лбу, пытаясь хоть как-то, хоть на мгновение, отогреть её окоченевшую, разбитую душу. Элоиз не появлялась. Ни разу за всё время её болезни. Её отсутствие в этих покоях было красноречивее любых слов. В нём не было ни капли раскаяния, ни тени сомнения в своей правоте. Она совершила то, что совершила, и теперь её жертва была предоставлена самой себе — выживет или умрёт, герцогине Валлар было совершенно безразлично. Замок жил своей жизнью, и лишь в этой комнате время текло медленно и мучительно, измеряясь сменой компрессов и хриплым дыханием больной. Прошло много времени, прежде чем Сана смогла хотя бы сидеть, с трудом опираясь на груду подушек, подоткнутых за её спину Сисилией. Её тело, некогда юное, гибкое и полное жизни, теперь было хрупким, почти невесомым сосудом, наполненным до краев одной лишь болью — и физической, и душевной. Она не говорила. Дни напролет она просто сидела и смотрела в стену, на грубую каменную кладку, пустым, невидящим взглядом. В её серых глазах, прежде таких живых, любопытных, полных тихой радости от красок и книг, теперь была лишь мёртвая, ледяная тишина отчаяния. — Не убегай больше, Сана, — просила её Сисилия, держа её худую руку в своих тёплых, шершавых ладонях. — Умоляю тебя, никогда больше не делай этого. — Я не могу больше, — прошептала Сана, и её голос был тихим, как шелест засохшего листа за окном. — Я не могу… просто не могу. Я хочу умереть. — Не говори так, милая! Умоляю тебя, никогда не произноси этих слов! — в голосе Сисилии слышались слёзы, ужас и настоящая мольба. — Это великий грех! Жизнь — дар богини! — Пусть, — безразлично, почти апатично ответила девушка. — Пусть я буду гореть в самой страшной, самой глубокой преисподней. Я не думаю… не думаю, что там будет хоть капельку хуже, чем здесь. — Сана, моя бедная, несчастная девочка… — Сисилия не сдержалась и тихо, безнадежно заплакала, прижимая холодную ладонь Саны к своей мокрой от слёз щеке. — За что? За что ниспослано столько страданий этому невинному дитя? О, Великая Матерь! За что? Но Богиня, если Она и слышала, хранила молчание. Сана сидела, уставившись в грубую фактуру каменной стены, не двигаясь, не плача, не жалуясь. Она просто ждала. Без надежды, без страха, без желания. Ждала, когда смерть, единственная возможная избавительница, наконец сжалится и придёт за ней, чтобы положить конец этому бесконечному, бессмысленному, выматывающему душу страданию. Она отдала свою волю, свою надежду, своё последнее желание жить. Осталась лишь усталость. Вселенская, пронизывающая до самых костей, до самой глубины души усталость. И тихая, безропотная, почти что благодарная готовность к концу. В конюшне Дверь в покои Саны отворилась с тихим, но зловещим скрипом, заставив девушку вздрогнуть и инстинктивно сесть, прижимая к себе покрывало. Сисилия, сидевшая рядом на табурете, мгновенно вскочила, превратившись в живой щит между своей слабой госпожой и гостьей. В проёме, залитая тусклым светом из коридора, стояла Элоиз. Её тёмный силуэт казался воплощением самой ночи, а взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по обеим женщинам, не задерживаясь ни на мгновение. — Оо, какая трогательная защита, — губы герцогини искривила короткая, безжалостная усмешка, полная презрения. — Успокойся, Сисилия. Я не трону эту падаль. По крайней мере, сейчас. Её внимание полностью переключилось на Сану, и под этим взглядом девушка почувствовала, как кровь стынет в жилах, а сердце перестаёт биться. — Я смотрю, ты уже можешь сидеть? — произнесла Элоиз, и её голос прозвучал мягко, но от этого лишь опаснее, как звук спускаемой тетивы. — Это очень хорошо. Значит, завтра вечером ты сможешь исполнить свой супружеский долг в моих покоях. Никакие раны не освободят тебя от обязанностей, моя дорогая жена. — Ваша светлость, умоляю, дайте ей ещё немного времени, — голос Сисилии дрогнул, в нём слышалась неподдельная мольба и глубокая тревога. — Она ещё очень слаба, лихорадка едва отступила… — Ни вмешивайся не в своё дело, Сисилия. Её раны уже затянулись. Прошло много времени, и этой передышки ей хватило с лихвой. Сана вполне окрепла. — холодно отрезала Элоиз, не отводя взгляда от Саны. — Она понесла заслуженное наказание. Побег не остаётся безнаказанным. Никогда. В груди Саны что-то оборвалось. Глухая, копившаяся месяцами боль, отчаяние и ужас внезапно нашли выход, прорвав плотину слёз. Она подняла голову, и её глаза, полные горьких слёз, встретились с ледяными глазами герцогини. — Я умру, — прошептала она, и её голос, тихий и хриплый от долгого молчания и рыданий, прозвучал оглушительно громко в натянутой тишине комнаты, неся в себе печать обречённости. — Я не могу больше, ваша светлость! Хватит! Довольно мучить меня! Элоиз медленно, с преувеличенным, издевательским интересом, приподняла бровь. — Ты умеешь говорить таким тоном? Как интересно. Продолжай, ты меня забавляешь, моя милая кукла. — Да… да, ваша светлость! — голос Саны окреп, в нём зазвучали нотки отчаянной смелости. — Сколько это будет продолжаться? Если вы так меня ненавидите… если я виновна в глазах ваших лишь тем, что дышу… тогда убейте меня! Просто убейте и положите этому конец! — Смерть? — Элоиз рассмеялась, и этот звук был похож на лёд, ломающийся под огромным давлением. — Смерть — это слишком просто для тебя, Сана. Слишком милостиво. Моя семья методично, из года в год, мстила твоему несчастному роду. Сначала моя мать загоняла твою тётушку в нищету и забвение. Теперь моя очередь. Я буду уничтожать тебя. По крупице. По капле. Вы, Лангрены, — грязь этой земли. И ты, как последняя из этого омерзительного рода, будешь страдать. Это твоя судьба. — Но я не убивала вашу сестру! — выкрикнула Сана, и в её голосе прозвучала вся боль несправедливо обвинённого человека. — В чём моя вина? Сколько можно? Я не могу больше! Я или умру от ваших рук, или сама сбегу, чтобы умереть в лесу! — Не так быстро, — Элоиз ухмыльнулась, и в её глазах вспыхнули зловещие огоньки. — Ты не умрёшь так легко. И тебе не сбежать… потому что бежать тебе будет попросту не на чем, моя дорогая девушка. Сана почувствовала, как по её спине пробежал ледяной холод. Она вся похолодела, и лёгкие отказались повиноваться, чтобы сделать следующий вдох. — Что… что вы имеете в виду? — прошептала она, и её губы задрожали, а ужас проявился на лице. — Отдыхай, Сана, — с наслаждением протянула Элоиз, разворачиваясь к выходу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе. — Завтра у нас будет много тем для разговора в моих покоях. Дверь закрылась за ней, оставив в комнате гнетущую, тяжёлую тишину. Сана сидела, не двигаясь, уставившись в пространство перед собой, её лицо было искажено ужасом и непониманием. — Что она сказала? — наконец выдохнула она, обращаясь к Сисилии, её голос был похож на шёпот. — Как это «не на чем»? Что это значит? — Я не знаю, дитя, не знаю, — экономка потёрла виски, её лицо выражало крайнюю усталость и тревогу. — Ты должна отдохнуть. Попробуй поспать. Тебе нужны силы. — Нет! Я хочу спуститься в конюшню! — Сана попыталась встать, но Сисилия мягко, но настойчиво удержала её, прижимая к подушкам. — Нет, Сана. Я никуда тебя не выпущу. Отдохни, прошу тебя! Выспись! Мне и так досталось из-за твоего побега! Мне задержали жалованье на полгода, а у меня мать больная и сестра на моём попечении! Я не могу снова попасть в немилость! Умоляю тебя, Сана, просто поспи! Девушка посмотрела на заплаканное, измученное лицо экономки, на её дрожащие руки. Она не хотела причинять ей ещё больше неприятностей, не могла прибавить ей страданий. Чувство вины, острое и горькое, придавило её. — Хорошо… — сдалась она, её голос стал безжизненным и пустым. — Хорошо, я посплю. Она легла, повернувшись лицом к стене, но сон не шёл. Слова Элоиз жгли её изнутри, как раскалённые угли. «Не на чем бежать… не на чем…» Что герцогиня сделала? Мысль, что её единственный друг, её лошадь, может пострадать, была невыносима и вызывала тошноту. «Я не переживу ещё одной ночи с ней, — стучало в её висках. — Всё равно меня ждёт смерть. Но я не пойду на заклание, как послушная овца. Я сбегу. И лучше я умру в лесу, под открытым небом, чем в её постели или в этом проклятом подвале». Она притворилась спящей, дождалась когда Сисилия, окончательно вымотанная, наконец задремала. Сана лежала неподвижно, прислушиваясь к ровному дыханию экономки. Когда за окном начал брезжить рассвет, окрашивая небо в пепельно-серые тона, она тихо, как тень, выскользнула из постели. На ней было лишь лёгкое ночное платье и тонкая накидка. На босу ногу она надела свои лёгкие кожаные туфли. Её план был безумен — добраться до конюшни, взять свою лошадь и умчаться прочь, пока весь замок ещё спал. Она кралась по спящим коридорам, прижимаясь к холодным каменным стенам, замирая при каждом шорохе. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его эхо разносится под сводами. Она миновала галерею, спустилась по узкой служебной лестнице и выскользнула во внутренний двор. Воздух был холодным и влажным, пахло приближающимся утром и дымом из труб. Конюшня встретила её непривычной, гнетущей тишиной. Не было слышно привычного мирного фырканья, перестука копыт о дерево стойл, неторопливых движений спящих лошадей. Воздух был тяжёлым, в нём витал сладковатый, медный запах, который она не могла сразу опознать, но который заставлял сжиматься её сердце от предчувствия неминуемой беды. Сана, стараясь не производить ни звука, подбежала к стойлу своей. Оно было пустым. Наполненная до краёв ужасом, девушка встала на цыпочки и заглянула внутрь. Сначала её мозг отказался воспринимать то, что предстало перед её глазами. Казалось, реальность распалась на тысячи осколков, не складывающихся в целую картину. На полу стойла, в густой, тёмной луже, лежала её лошадь. Большая, добрая кобыла, которая всегда встречала её радостным фырканьем. Её мощная шея была неестественно вывернута, а из широкого, ужасающего разреза на горле всё ещё сочилась почти чёрная в полумраке кровь. Глаза лошади, некогда такие умные и добрые, были остекленевшими и пустыми, уставившимися в никуда. Вся солома вокруг была пропитана кровью, превратившись в бурую, липкую массу. — Нет… — это был не крик, а выдох, полный такого неверия и боли, что, казалось, он мог расколоть камень. — Нет… нет… о, боги, нет… Она с силой распахнула дверцу стойла и влетела внутрь, не обращая внимания на кровь, которая тут же попала на её тонкие туфли. Она упала на колени рядом с бездыханным телом своего единственного друга, её пальцы вцепились в гриву. — Нет! — её голос сорвался на крик, полный такого отчаяния, что, казалось, он шёл из самых глубин её души. — Нет! В чем ты провинилась? Ты была так добра… ты любила меня просто так… Её тело содрогалось от надрывных рыданий, от чувства потери, которое было острее любого физического страдания. Она прижалась лицом к боку лошади, к её уже остывающей коже. Это был последний акт бессмысленной жестокости, переполнивший чашу её страданий до краёв. Она не помнила, как выбежала из конюшни. Она не думала, не строила планов. Ею двигал слепой, неукротимый инстинкт — бежать. Бежать от этого ада, от этого кошмара, от зла в облике женщины, уничтожившей всё, что она хоть как-то любила и ценила. Она подбежала к маленькой, редко используемой калитке в задней стене замка. С невероятным усилием она отодвинула тяжёлый засов и выскользнула наружу, на свободу. И побежала. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в кроваво-красные тона, а Сана бежала. Она бежала по мокрой от росы траве, спотыкаясь о корни, не чувствуя боли в ещё не заживших ранах, не чувствуя холода. Она бежала, и её рыдания разрывали утреннюю тишину. Она бежала от ужаса, который стал её жизнью. От обиды за все незаслуженные унижения. От страха, который съедал её изнутри. Перед её глазами стоял образ убитой лошади — последнего существа, которое дарило ей безусловную любовь. И сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всепоглощающее отчаяние, из её груди вырвался хриплый, полный ненависти крик, уносимый ветром: — Ты воплощение зла, Элоиз! Воплощение! Гори в аду! Гори вечно в самом страшном аду! И она бежала. Всё быстрее и быстрее. В неизвестность. В свободу. В смерть. Неважно. Лишь бы подальше от замка Валлар, который стал могилой её души. Шаг, Сана, всего шаг, и ты свободна! Рассвет над землями Валлар был холодным и безрадостным. Солнце, едва показавшееся из-за зубчатых горных вершин, не несло тепла, а лишь подчёркивало бледной позолотой унылый, суровый пейзаж. Внутренний двор замка огласил резкий, властный окрик. — Она не могла уйти далеко! — Элоиз, уже облачённая в чёрный дорожный плащ, с лицом, застывшим в маске холодной ярости, вскочила в седло своей могучей вороной кобылы. — В седло! Все! Розалин, её тень молча и чётко последовала приказу. Небольшой, но отборный отряд стражниц, вооружённых и готовых к преследованию, покинул ворота замка. Грохот копыт по дороге прокатился гулким эхом, нарушая утреннюю тишину. Они неслись по пустынной земле, прочёсывая местность с безжалостной методичностью охотников, выслеживающих раненого зверя. Элоиз, вела поиск, её взгляд, острый и пронзительный, сканировал каждую складку местности, каждый куст, каждую ложбинку. Она разделила отряд, отправляя группы прочесать придорожные заросли, проверить редкие перелески. Всадницы рассыпались веером, поднимая тучи пыли, их крики, передающие приказы, резали воздух. Они искали след — обрывок ткани на ветке, свежий след ноги на влажной земле, любую зацепку, что могла бы вывести их на беглянку. Сана, тем временем, бежала. Её лёгкие, не привыкшие к такой нагрузке, горели огнём, в боку кололо острой, пронзительной болью. Она спотыкалась о корни и камни, падала, разбивая в кровь колени и ладони, и снова поднималась, движимая слепым ужасом. Её тонкая рубашка промокла от пота и прилипла к телу, а лёгкие туфли цеплялись о камни. Она уже не думала, не строила планов; её сознание сузилось до одной цели: бежать, бежать, бежать. И тут до неё донёсся отдалённый, но неумолимо приближающийся шум. Сначала это был просто гул, но вскоре он обрёл форму — чёткий, ритмичный стук копыт по твёрдой земле. Она обернулась, и сердце её упало, превратившись в крошечный, леденящий комок в груди. — Нет… нет, о, боги, нет! — её шёпот прозвучал как предсмертный стон, полный боли и отчаяния. Вдали, поднимаясь на гребень холма, чётко вырисовывались на фоне светлеющего неба знакомые силуэты всадниц. И во главе них — тёмная, как сама судьба, фигура Элоиз. — ВОН ОНА! — чей-то крик, резкий и победоносный, донёсся до неё по ветру, подобно удару ножа. Сана, собрав последние капли сил, рванула с места. Она бежала, не разбирая дороги, её ноги двигались сами, повинуясь инстинкту, но погоня была быстрее, сильнее, неумолимее. Когда она в очередной раз обернулась, она уже могла чётко разглядеть лица преследователей, их суровые, лишённые эмоций маски. И прямо на неё, разрезая пространство, неслась Элоиз. — Нет… нет, я не дамся тебе! — выкрикнула Сана, но это был уже крик обречённой. — СТОЙ, САНА! ТАМ ОБРЫВ! — донёсся до неё голос Розалин, резкий и предупреждающий, но уже слишком поздно. Обрыв? Мысль пронеслась в её сознании, как спасительная молния. Обрыв… Отлично. «Лучше смерть, чем эти пытки. Лучше вечный покой, чем вечное мучение». Она не стала оборачиваться, чтобы проверить, как далеко преследователи. Она знала — они уже здесь, за спиной. Она бежала вперёд, к самому краю, и вдруг резко остановилась, едва не поскользнувшись на осыпающихся камнях. Ещё шаг — и под ногами зияла пустота. Глубокое ущелье, на дне которого с рёвом и пеной неслась бурная горная река, холодная и безжалостная. Она замерла на самом краю и медленно обернулась. Элоиз и её отряд уже нагнали её, образовав полукруг, отрезая все пути к отступлению. Лошади фыркали, тяжело переводя дыхание, их бока были влажными от пота. — Дальше дороги нет, Сана, — голос герцогини прозвучал на удивление спокойно. — Там обрыв. Иди ко мне. Поедешь обратно, получишь новое наказание и будешь жить дальше. — Нет… — Сана покачала головой, её дыхание было прерывистым и хриплым. — Вы не прикоснётесь ко мне. Лучше смерть. — Ты слишком слаба, чтобы прыгнуть, — парировала Элоиз, её глаза пристально изучали девушку. — Иди ко мне. Это разумный выбор. Сана оглянулась на пропасть. Она слышала рёв воды где-то внизу. Всего шаг… всего один шаг… — Не приближайтесь, Элоиз! — её голос сорвался на крик, из глаз брызнули слезы. Её трясло так сильно, что камни под её босыми ногами начали осыпаться в бездну. Она боялась. Боялась смерти, ужасалась той чёрной пустоте, что ждала её внизу. Но ещё больше, до самого основания своей израненной души, она боялась возвращения. Боялась прикосновений Элоиз, её побоев, её холодной, иссушающей жестокости, той боли, что проникала глубже любой физической раны. «Шаг, Сана, всего шаг, и ты свободна, — нашептывал ей внутренний голос. — Конец пыткам. Конец унижениям. Конец страху. Шаг, Сана!» — Не... не подходите! — простонала она, отступая ещё на сантиметр. Край обрыва дрогнул. — Не дури, Сана. Дай мне руку, — Элоиз сделала шаг вперёд и протянула руку в кожаной перчатке. Её лицо было странно напряжённым, в глазах читалось нечто, отдалённо напоминающее… беспокойство? Страх упустить добычу? Или это была просто очередная, изощрённая пытка, заставляющая поверить в иллюзию спасения? Затем она тихо, горько усмехнулась самой себе. Побои. Снова побои. Насилие. Унижения. И так из года в год, без конца, без надежды. Нет. Элоиз не убьёт её. Она будет мучить её, выжимая из неё все соки, пока Сана не сойдёт с ума от этого нескончаемого кошмара. — Нет… — прошептала она, и в этом слове была вся её сломленная воля. — Я не вернусь. — САНА, НЕ ДУРИ! — уже почти рычала Элоиз. Она видела отчаяние в глазах девушки, ту самую грань, за которой человек перестаёт цепляться за жизнь. И теперь… теперь ей стало по-настоящему страшно. Она поняла, что та не блефует, что её решение окончательно. — Дай мне руку, Сана! Всё хорошо! Я вижу, какая ты сильная! Какая храбрая! Ты доказала это! Теперь дай мне руку, я не накажу тебя! Она сделала ещё полшага вперёд, рассчитывая в прыжке схватить её, но Сана отклонилась назад, почти нависла над пропастью. Её трясло так сильно, что она могла сорваться вниз просто от потери контроля над собственным телом. Она рыдала, слёзы текли по её грязным щекам ручьями. Краем глаза она видела напряженную фигуру Розалин готовую бросится к ней. — Нет, нет, нет… — бормотала она в панике. — Не прикасайтесь ко мне! — САНА, ЧЁРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ! — проревела Элоиз и рванулась вперёд, чтобы схватить её. В этот миг Сана пронзительно вскрикнула, подняла руки, как птица, готовящаяся к полёту, и… Последнее, что увидела Элоиз, — это лицо Саны. Искажённое ужасом, залитое слезами, но с каким-то странным, пронзительным выражением обретенного, пусть и страшного, покоя. А затем… затем Сана просто исчезла. Сорвалась с края и улетела вниз, в бездну, её белая рубаха мелькнула последним призрачным пятном на фоне тёмных скал. — САНАААА! — закричала Элоиз, бросаясь к самому краю пропасти. Она застыла на месте, не в силах пошевелиться, наблюдая, как маленькое, хрупкое тело уносит стремительный поток. Вода, чистая и ледяная, вмиг окрасилась в ужасающий алый цвет, расплывающийся вокруг безжизненной фигуры девушки. — Проклятие! Проклятие! — Элоиз с силой сжала кулаки, её ногти впились в кожу ладоней даже через перчатки. — Её надо найти! — Тело вынесет вниз по течению, ваша светлость, — голос Розалин прозвучал прямо за её спиной. — С такой высоты, в горную реку… Она умерла мгновенно. Сломан позвоночник. Разбита голова. Она мертва Элоиз. Розалин смотрела, как тело девушки в белой, теперь алой рубахе уносит быстрая, неумолимая река. Её каменное лицо впервые за долгие годы выражало нечто большее, чем просто преданность. В её глазах читалось глубочайшее презрение и гнев. — Вы добились своего, госпожа, — произнесла она тихо, но так, что каждое слово било точно в цель. — Вы этого хотели? Её гибели? Элоиз резко обернулась к ней, её лицо было бледным, а в глазах бушевала буря из ярости, шока и чего-то ещё, что она сама не могла распознать — возможно, ужаса от содеянного. — Всё зашло слишком далеко, Элоиз, — продолжала Розалин, не отводя взгляда. — Вы убили это дитя. Я умоляла вас не мучить её! Её вины в смерти госпожи Лилли не было! ВЫ УБИЛИ ЭТУ ДЕВОЧКУ, ЭЛОИЗ! НЕВИННУЮ ДУШУ! И ВАМ С ЭТИМ ЖИТЬ! Она сплюнула на землю у самых ног герцогини, повернулась и, не оглядываясь, пошла к своей лошади. Весь отряд стоял поодаль, потрясённый произошедшим, шокированный и открытым неповиновением Розалин, и самой чудовищной, бессмысленной смертью молодой девушки. Элоиз осталась одна на краю обрыва. Она смотрела, как горная река уносит прочь то, что ещё несколько минут назад было её женой, было живым, дышащим существом. Взошедшее солнце, поднявшись выше, окрасило лёгкие облака в небе в кроваво-красный цвет, зловеще повторяя оттенок воды, окрашенной кровью Саны. Река несла её тело, унося подальше от замка Валлар. Подальше от пыток. Подальше от боли. Подальше от страха. Подальше от насилия. И в этой ледяной, безжалостной воде, казалось, наконец наступил тот покой, которого она так отчаянно искала и так и не нашла при жизни. 👉 Вторая часть. Одна Элоиз снова и снова видела тот сон. Кошмар, от которого леденела кровь. Сана стояла на краю обрыва. Её тонкая фигурка казалась такой хрупкой и беззащитной. Ветер трепал её белоснежную рубаху, а затем… Сана взмахнула руками и полетела вниз. Элоиз не могла ни отвести взгляд, ни пошевелиться. Она видела, как в последний раз мелькнуло лицо Саны. Оно было искажено ужасом. Но сквозь этот страх, сквозь боль проступало что-то иное — пронзительное, леденящее душу выражение обрётшегося покоя. Принятие. То, чего Элоиз никогда не могла достичь. А затем… затем Сана просто исчезла. Её фигурка сорвалась с края и упала в бездну, растворилась в грохоте реки. Лишь белая рубаха мелькнула последним призрачным, бледным пятном на фоне чёрных мокрых скал, прежде чем тьма поглотила её навсегда. — САНА-А-А! Её хриплый, надрывный крик вырвал Элоиз из бездны сна. Она резко села на кровати. Лоб был мокрым от холодного пота, а в ушах стоял оглушительный звон. Элоиз провела дрожащей ладонью по лицу, смахивая влагу, и с усилием вдохнула знакомый запах воска и старинного, пропитанного временем дерева. Её покои. Большая кровать с балдахином, тёмные тяжёлые занавеси, отбрасывающие пугающие тени. Гобелены, изображающие сцены охоты, где безмолвные гончие преследовали обречённую дичь. Всё на своих местах. Как всегда. И она — одна в этой огромной, холодной комнате. Тишина, наступившая после крика, была пугающе давящей и, казалось, вибрировала, словно натянутая струна, готовая порваться от малейшего прикосновения. Прошло два года. Семьсот тридцать дней, наполненных суровой работой, бумагами, тренировками и бессонными ночами. Семьсот тридцать ночей, в которых с пугающей регулярностью к ней приходил этот сон. Время не исцелило, но наложило грубую повязку. Шрамы на совести, как и на теле, грубели и тускнели, если их не тревожить. История, как бы ужасно это ни звучало, оказалась погребена. Не стёрлась, нет — её аккуратно упаковали, запечатали и убрали в самый дальний сундук памяти. Это был акт вынужденного, циничного самосохранения. Жизнь в замке Валлар потекла своим чередом, как мощная, глубокая река, которая, приняв жертву, безразлично продолжила свой бег. Замок жил в холодном согласии. Сисилия, собрав всю свою волю в кулак, продолжала управлять обширным хозяйством. Её движения стали ещё более отточенными, взгляд — потухшим, но абсолютно непроницаемым. Она отдавала распоряжения, следила за работой прислуги, контролировала запасы. Голос её звучал ровно и бесстрастно. Она была безупречна, и даже её скорбь не имела права проявиться. Лишь изредка, проходя по длинному, гулкому коридору мимо запертой на тяжёлый замок двери в бывшие покои Саны, её шаг на мгновение замедлялся. В эти короткие секунды пальцы непроизвольно сжимались в складках тёмного платья, выдавая глубоко спрятанную боль. Но это длилось лишь мгновение. Дверь не открывали. Комната оставалась запечатанной, будто все боялись, что воспоминания вырвутся на свободу. Розалин стала ещё более молчаливой и замкнутой. Между ней и Элоиз пролегла незримая, ледяная стена, сложенная из невысказанных обвинений и неприкаянной вины. Розалин, как тень, сопровождала герцогиню, выполняла приказы с безупречной точностью. Но прежней близости больше не существовало. Та отчаянная, обличительная речь на краю обрыва повисла в воздухе навсегда. Официальной версией для всех оставался несчастный случай — падение с лошади во время прогулки по опасной горной тропе. Никто не стал оспаривать эту удобную ложь. Верность Дому Валлар ценилась выше, чем истина. Тело Саны так и не нашли. «Вероятно, зацепилось за коряги где-то в низовьях, или горная река унесла слишком далеко», — тихо сказала Розалин однажды. У Саны не было могилы. Для неё установили кенотаф — Не осталось ничего, кроме призрачного присутствия, которое ощущалось в углах замка. Порой Элоиз казалось, что девушки и вовсе никогда не существовало, что всё это было лишь странным, затянувшимся сном. Элоиз, вырванная из кошмара, не могла вернуться в постель. Она накинула на себя тяжёлый бархатный халат и подошла к прикроватному столику. Там, на инкрустированной поверхности, лежал маленький, чистый платок. Он был выстиран, выглажен, но навсегда сохранил сероватый оттенок и следы неправильного, грубого обращения — батист был истончён, а шёлковые нити потускнели. Она вспомнила, как нашла его. В первые месяцы после случившегося Элоиз часто бродила по саду в одиночестве, избегая Розалин и Сисилии. Проходя мимо старой каменной стены, она заметила в колючем кустарнике клочок грязной, выцветшей ткани, зацепившийся за шипы. Она подошла, стараясь не оцарапаться, и подняла его. Инициалы «Э. В.» и нежные полевые цветы, вышитые рукой Саны, всё ещё угадывались. Элоиз сжала платок в кулаке, порывисто занесла руку, чтобы швырнуть его обратно в грязь… но замерла. Какая-то невидимая, удушающая сила остановила её. Она почему-то не смогла выбросить этот жалкий, истрёпанный клочок. «Я вышила его сама…» — эхо того тихого, робкого голоса прозвучало в памяти, яркое и болезненное, словно свежая, кровоточащая рана, которая отказывалась затягиваться. Она сидела на краю кровати, всё ещё тяжело дыша, и смотрела на вышитые инициалы. «Почему? — думала она, обводя взглядом спальню. — Почему этот проклятый момент преследует меня с такой настойчивостью? Я — сильная. Я — герцогиня Валлар. Мои решения холодны и рациональны. Я… сожалею? Сожалею о дочери убийцы моей сестры? … — и ответ на ее же вопрос поялялся сам. — Да… да черт побери я сожалею!» Она поднялась и подошла к окну, резко отдёрнув плотные шторы. Солнечный свет хлынул в комнату, заставляя её щуриться, словно она слишком долго находилась в темноте. Элоиз отвернулась от света, пытаясь вернуться к своему холодному, рациональному мышлению. В глубине души, в том месте, куда она боялась смотреть, она сожалела. Сане было только восемнадцать лет. И Розалин была права, как бы ни было больно это признать. Розалин всегда была голосом её разума, её заглушённой, подавленной совести, кричащей из темноты. Сана… была дитя. Её единственное преступление заключалось лишь в том, что она родилась не в той семье. «Нет! — Элоиз резко встряхнула головой, силой прогоняя эти мысли. — Дочь убийцы! Кровь Лангрен в ней. И её теперь нет. Так и должно быть! Жизнь за жизнь. Цена оплачена!» Но почему же тогда внутри зияла эта бездонная, разъедающая пустота? Это было хуже любой физической боли, хуже поражения. Сейчас она, наконец, поняла истинный смысл старого проклятия, которое когда-то услышала: «Чтоб тебе пусто было». Это и правда было самым страшным наказанием — разъедающая душу, гниющая изнутри опустошённость, наступившая после смерти той девушки с глубокими серыми глазами и робкой, наивной улыбкой. Элоиз осознала, что уничтожила не только Сану, но и свою способность чувствовать жизнь. — Проклятье… довольно! Хватит! — Элоиз сжала виски, прогоняя остатки сна, и резко дёрнула за шнур звонка, висящий у изголовья. Она должна была вернуться в привычную роль. Должна была спрятать пустоту за маской герцогини. На пороге почти сразу появилась горничная — молодая девушка Луиза с золотистыми волосами, заплетёнными в тугую косу. — Да, ваша светлость? — Луиза, — голос Элоиз прозвучал жёстко и холодно, — прикажи приготовить ванну. Горячую, с травами, которые снимают жар и успокаивают нервы. Удвоить количество мяты. Затем найди Розалин и доложи мне, как обстоят дела с подготовкой к инспекции. Убедись, что отчёты завершены и все приготовления доведены до конца. Я хочу покинуть замок Валлар до полудня. — Слушаюсь, ваша светлость, — девушка отвесила низкий поклон, не смея поднять глаза. Элоиз осталась одна, но теперь её одиночество было наполнено планами. Она проводила масштабные инспекции своих владений дважды в год. Сейчас в королевстве было неспокойно, и это требовало её полного внимания. После смерти пожилой королевы Клементины, не оставившей прямой наследницы, на трон взошла её юная племянница Хелен. Не все в королевстве согласились с этим решением Верховного Совета. В разных уголках страны вспыхивали небольшие бунты, зрело недовольство. Многие знатные дома считали, что трон должна занять другая племянница покойной королевы — Марило. Противники Хелен активно продвигали её кандидатуру, намекая на слабость молодой королевы. Но, как утверждали дворцовые лекари — и как Элоиз знала из секретных донесений — Марило унаследовала родовое проклятие Вэлгар: тяжёлое психическое расстройство, делающее её неспособной править. Её восшествие на престол означало бы хаос. Род Валлар всегда был опорой трона. Они давали клятву защищать корону и её законную наследницу, Хелен, несмотря на юность и неопытность. Элоиз намеревалась завершить инспекцию земель, пока в королевстве сохранялось хрупкое затишье. Она должна была быть уверена, что ничто не помешает ей по первому же сигналу прибыть в столицу со своими войсками для защиты Чёрного Замка. Её союз с королевой Хелен был не просто политикой — это был вопрос выживания, вопрос стабильности всего государства. Утро было по-замковому холодным. Солнце только поднялось над горизонтом, бросая на стены длинные косые тени. Элоиз решительно направилась в купальни. Воздух в каменном помещении уже был наполнен паром и травяным ароматом. Она отстранила горничную и погрузилась в горячую воду, словно пытаясь смыть с себя гнетущий ужас кошмара, очиститься от воспоминаний о горной реке. Пока она лежала, позволяя воде успокоить натянутые нервы, в голове уже выстраивались планы, раскладывались по полкам отчёты, просчитывались маршруты. Её доспех, отполированный до зеркального блеска, ждал в гардеробной. Этот доспех был её истинной кожей — защитой от мира и от самой себя, от той пустоты, которую она не могла заполнить. Верный отряд под командованием Розалин, без сомнений, уже завершал последние приготовления и ждал свою предводительницу во внутреннем дворе, готовый двинуться в путь. Мир не стоял на месте, и долг звал её вперёд, оставляя призраков прошлого позади. Пустота внутри осталась — но теперь она была запечатана сталью и амбициями. Элоиз Валлар была готова идти дальше. И ничто, даже тень восемнадцатилетней девушки, не могло её остановить. Волчья Тропа Инспекция герцогства Валлар проходила с той же безупречной чёткостью, что и всё, к чему прикасалась Элоиз. Она не позволяла себе слабости И не допускала небрежности в делах управления. Её поездки по землям были глубоким, личным погружением в жизнь каждого селения И каждой общины. Элоиз стремилась не просто собирать подати, но чувствовать пульс своей земли. Очередной точкой на их маршруте стало селение Виндхольм, уютно расположившееся в долине меж зелёных, покатых холмов. Эти места, когда-то принадлежавшие клану Лангрен, теперь процветали, служа немым доказательством эффективности И справедливости правления Валлар. Герцогиня, облачённая в практичный дорожный костюм из тёмной, мягкой кожи, с лёгкостью спрыгнула с седла своей сильной боевой лошади И направилась к центральной площади. Здесь её уже ждали старейшины, управяющие И десятки простых жителей, с тревогой И надеждой взиравших на свою госпожу. Она, казалось, принесла с собой порядок И непоколебимую силу. Элоиз выслушивала жалобы на межевые споры И разбирала тяжбы о наследстве, принимала прошения о помощи И защите. Её вопросы были точными, а решения — быстрыми И справедливыми. За долгие часы работы она не позволила себе ни минуты отдыха И не выказала ни тени усталости. Правительница лично проверила закрома общинных амбаров, убедившись, что запасы зерна И вяленого мяса достаточны, чтобы пережить любую, даже самую лютую зиму. Она осмотрела состояние дорог И мостов, заслушала подробный отчёт местных управляющих о сборе податей И распределении средств на общественные нужды, требуя полной прозрачности И ответственности. Она была суровой правительницей, но всегда справедливой. Её герцогство не знало голода, И в этом была её величайшая гордость. Не было здесь И разорительных налогов, выжимавших последние соки из крестьян. Земли Лангрен, присоединённые к Герцогству Валлар, теперь процветали под её твёрдой рукой ничуть не меньше исконных владений. По своему богатству, мощи И обширным размерам герцогство Валлар могло сравниться разве что с королевским домом Вэлгар. Владения Элоиз простирались от западных горных хребтов до южных плодородных равнин, включая города, деревни, бескрайние пахотные земли, тучные пастбища, густые леса И богатые рудные шахты. Всё это приносило стабильный доход, делая жителей герцогства зажиточными, сытыми И защищёнными от любых угроз. В знак глубокой благодарности старейшины Виндхольма поднесли Элоиз кубок сладкого виноградного вина, а местные женщины — тёплый, только что испечённый хлеб, душистый сыр И гроздья спелого, сочного винограда. Народ искренне любил свою герцогиню, видя в ней сильного И мудрого лидера, способного обеспечить мир И порядок. Покидая Виндхольм, отряд Элоиз направился на юг. В планах было добраться до ночи до поселения Каменный Брод, где планировалось сделать остановку для ночлега, а наутро спуститься в портовый город Солнечный Залив для очередной плановой проверки. Герцогиня не желала гнать лошадей И изматывать спутниц, понимая, что в долгом пути усталость — враг, способный обернуться катастрофой. Когда отряд выезжал за ворота, жители вышли проводить их, махая руками И низко кланяясь. Несколько деревенских детей, преодолев робость, подбежали к боевой лошади Элоиз И, сияя улыбками, протянули ей охапку полевых цветов, собранных специально для неё. Элоиз, обычно непроницаемая, на мгновение смягчилась, приняв скромный дар, прежде чем тронуть лошадь вперёд. Розалин двигалась рядом, её зоркие глаза постоянно осматривали окрестности, выискивая малейший признак опасности. Дорога повела их через невысокий, но крутой горный перевал, известный как Волчья Тропа. Это место издревле считалось опасным. Погода, до этого ясная И благосклонная, начала стремительно портиться. С севера наползали тяжёлые, свинцовые тучи, предвещая скорый И яростный ливень. Элоиз, взглянув на тёмное небо, надеялась, что они успеют добраться до Каменного Брода до начала непогоды. В горах дождь мог превратить тропу в непроходимое месиво, способное замедлить их на несколько дней. Когда отряд вошёл в узкое горло ущелья, из-за скал просвистела первая стрела. Она вонзилась в грудь одной из всадниц, ехавшей в голове отряда. Женщина коротко вскрикнула, выпустила поводья И рухнула на землю. Спустя мгновение вторая стрела впилась в шею её лошади, И животное встало на дыбы с предсмертным ржанием, прежде чем рухнуть, перегородив проход. Ловушка захлопнулась. — Щиты! В строй! — Рёв Розалин раскатился по скалам, усиленный эхом камней. Она мгновенно рванула своего коня, прикрывая Элоиз своим телом И большим круглым щитом, превратившись в гранитную стену. В следующее мгновение воздух наполнился свистом И стуком. Десятки стрел обрушились на маленький отряд, впиваясь в поднятые щиты, в доспехи, находя свои цели в телах лошадей И людей. Крики смешались с лязгом стали И топотом. — Засада! — крикнула Элоиз, мгновенно обнажая свой длинный клинок. — К оружию! Вперёд! Они попытались пробиться вперёд, по узкому горлу ущелья, но было уже поздно. Скалы по обеим сторонам тропы буквально ожили. Сверху, из-за камней, на них обрушились вооружённые воительницы. Они были облачены в чёрные, без каких-либо опознавательных знаков одежды. Их лица скрывали маски, оставлявшие на виду лишь холодные, безжалостные глаза. Бой закипел мгновенно, превратив теснину в кровавую мясорубку. Это была бойня в теснине. Отряд Элоиз, зажатый с двух сторон, сражался с отчаянием обречённых. Они были опытны И закалены в боях, но численное превосходство нападавших И выгода позиции, которую они занимали, не оставляли шансов. Розалин, превратившись в настоящее воплощение войны, билась рядом со своей госпожой, она прикрывала Герцогиню. Лицо Элоиз было искажено холодной яростью. Сталь скрежетала, вгрызаясь в сталь. Крики раненых, хрипы умирающих, ржание обезумевших лошадей — всё слилось в оглушительный адский хор. Чёрные фигуры, казалось, не иссякали, их было значительно больше, И они методично сжимали кольцо. Высокая И мощная женщина, улучив миг, когда Элоиз отбивала удар с другой стороны, рванулась вперёд. Короткий острый клинок блеснул в сером свете предгрозового неба. Элоиз, поворачиваясь, поняла, что не успевает парировать, удар оказался слишком быстр. Острая, обжигающая боль пронзила её бок, чуть ниже рёбер. Она глухо вскрикнула, её пальцы инстинктивно сомкнулись на рукояти оружия, вонзившегося в её тело. Розалин, стоявшая рядом, увидела, как Герцогиня пошатнулась. — Проклятие! Держитесь, госпожа! Она отчаянным ударом отбросила своего противника И, ухватив за узду лошадь Элоиз, рванула её за собой, выдёргивая из эпицентра схватки. — Прорываемся! — её команда прозвучала над хаосом боя, как удар колокола. Горстка оставшихся в живых всадниц Валлар, сплотившись вокруг своей предводительницы, превратилась в живой щит. Они бились с яростью обречённых, прорубая себе дорогу сквозь строй чёрных воительниц. Это был отчаянный, кровавый прорыв. Они шли по телам — И своих, И чужих. Наконец, ценой невероятных потерь, им удалось вырваться из каменных тисков ущелья на открытую дорогу. Розалин пришпорила коня, крепко удерживая повод лошади Элоиз. Они оставляли позади место засады И стоны умирающих. Взгляд Розалин не отрывался от Герцогини. Та сидела в седле, согнувшись, одной рукой вцепившись в свой меч, другой — прижимая к ране, сквозь пальцы которой сочилась алая кровь. Лицо её стало белым, губы побелели от потери сил. Каждое движение лошади приносило новую волну мучительной, обжигающей боли. Внезапно тело Элоиз ослабло. Пальцы разжались, И она резко съехала с седла, тяжело рухнув на обочину дороги. — Ваша светлость! Розалин резко осадила коня, спрыгнула на землю И бросилась к ней. Две уцелевшие воительницы последовали её примеру, образовав вокруг них живое кольцо защиты. Эти три женщины — Розалин, сильная, словно древний камень, И две её спутницы — были всем, что осталось от могучего отряда. Розалин осторожно перевернула Элоиз на спину И убрала её окровавленную руку. Под пропитанной кровью одеждой зияла глубокая рана. Края её были рваными, а из глубины с каждым ударом ослабевающего сердца вытекала тёмная, густая кровь. Розалин побледнела. — Держитесь, госпожа! — говорила она. Её голос дрогнул от сдерживаемого ужаса. Розалин знала, что кровотечение из такой раны необходимо останавливать немедленно, иначе жизнь Элоиз угаснет, как пламя свечи на ветру. Одним резким движением Розалин рассекла кинжалом ткань одежды вокруг раны, обнажив повреждение. Достав из своего походного мешка рулон чистого льняного полотна, она быстро оценила глубину раны. Затем она нажала ладонями чуть выше раны, пытаясь уменьшить приток крови к области поражения. Потом стала плотно набивать рану полотном, чтобы создать внутреннее давление И остановить кровотечение. — Кто… кто это был? — выдохнула Элоиз, её веки тяжело опускались. Она чувствовала холод, медленно ползущий от конечностей, словно её жизнь утекала вместе с кровью. — Я не знаю, госпожа. Не было отличительных знаков, — ответила Розалин. — Держитесь. Не смейте закрывать глаза. Сосредоточьте взгляд на мне! Слышите? Элоиз знала эту истину — стоит ей отдаться наступающей тьме, И Великая Мать примет её в свои объятия навсегда. Она отчаянно боролась с накатывающей слабостью, с тошнотой, с холодом. Она пыталась сосредоточить взгляд на лице Розалин. Её тело начало охватывать дрожь. — Герцогиня теряет слишком много крови, — тихо, с отчаянием произнесла одна из воительниц, прижимавшая повязку. Её руки были в крови, но она не смела ослабить хватку. — Дальше по дороге есть храм Великой Матери. Там должна быть лечебница. Элоиз попыталась открыть глаза, сделать вдох, но новая волна боли И слабости накрыла её с головой. Тьма поглотила её сознание, унося в небытие. Её последним смутным ощущением стал холодный ветер, обещавший скорый ливень, И крепкая, надёжная рука Розалин. Хвала Великой Матери Сознание возвращалось обрывочными вспышками, каждая из которых приносила новое ощущение, новый фрагмент реальности, не складывающийся в целостную картину. Сперва пришло осознание света. Сотни золотистых огоньков плясали в бархатной тьме, сливаясь в ослепительные сияющие пятна, от которых хотелось отвернуться, но не было сил. Свечи. Их было много, и их пламя прожигало тонкую плёнку беспамятства Элоиз, становясь мучительным сигналом возвращения к жизни. Затем пришёл звук. Вернее, грохот, рождённый самой природой. Раскатистый, всесокрушающий, он, казалось, исходил из самого нутра мира, сотрясая каменные плиты под ногами и отзываясь глубоким эхом. Грохот накатывал волнами, перемежаясь с оглушительным, яростным шумом, который её затуманенное сознание с опозданием опознало как ливень. Вода с силой обрушивалась на на крышу, на стёкла, на землю — создавая сплошной, ни на мгновение не прекращающийся гул. А в промежутках между раскатами — резкие, слепящие, сине-белые вспышки, на миг выхватывающие из мрака склонённые над ней озабоченные лица, своды потолка, чужие руки. Вспышки молнии, гроза бушевала где-то совсем рядом. Герцогиню Валлар куда-то несли. — Осторожнее! — её сознание, как утопающий за соломинку, ухватилось за знакомый, низкий и твёрдый, как гранит, голос Розалин. — Я приказываю — осторожно! Каждый ваш неверный шаг отнимает у неё каплю жизни! Элоиз лежала на носилках. Её тело, тяжёлое, разбитое, пронзённое болью, покачивалось в такт быстрым шагам носильщиц. Она попыталась сфокусировать взгляд на потолке, мелькавшем над головой — на тёмных, уходящих ввысь каменных сводах, на которых играли отсветы тех самых бесчисленных свечей. Их огоньки сливались в сплошные сияющие полосы, ослепляли, заставляли снова и снова закрывать глаза, спасаясь от этого ослепительного сияния. Воздух вибрировал — от грома, от шума ливня, от приглушённого гула множества встревоженных голосов. Потом движение прекратилось. Её переложили на что-то твёрдое, прохладное и неподвижное. Стол. Руки, быстрые и опытные принялись срезать с неё остатки доспеха и разорванной, пропитанной потом и кровью одежды. Прочная ткань с неприятным треском расходилась под лезвием ножа, обнажая кожу, покрытую липкой субстанцией из засохшей крови, дорожной пыли и страха. — Рана очень глубокая! — прозвучал прямо над её ухом новый голос — властный, вышколенный и не терпящий ни малейших возражений. — Проникающая, вероятно, с повреждением внутренних оболочек. Потеря крови катастрофическая. Посмотрите на её кожу — она вся в синюшных пятнах! Амина! Воды, чистые бинты, инструменты! Быстрее! — Сейчас, матушка, — отозвался молодой, чистый и удивительно мелодичный голос где-то совсем рядом. — А вы, — Сново услышала Элоиз... — ваше присутствие здесь излишне. Прошу, пройдите к алтарю. Вознесите молитвы Великой Матери о даровании сил вашей госпоже. Её душа сейчас нуждается в заступничестве не меньше, чем тело. — Я остаюсь, — твёрдо, сквозь стиснутые зубы, словно выдыхая каждое слово, ответила Розалин. Где-то в глубине, в последнем оплоте ясности, Элоиз мысленно слабо улыбнулась. Её верный страж. Её несгибаемая тень. Всегда на посту. — Ваша преданность делает вам честь. Но не мешайте. Приступаем, — последовала короткая команда, не оставляющая пространства для дискуссий. — Амина! Настойку мака, немедленно! Чьи-то руки приподняли её голову. К губам поднесли прохладную металлическую чашу. Горьковатая, вязкая, отдающая травой и чем-то чужеродным жидкость полилась в рот, Элоиз инстинктивно попыталась отстраниться, сжать челюсти, но её удерживали с мягкой, но неумолимой силой. — Сейчас погрузится в сон, и мы сможем начать, — констатировал властный голос. Элоиз чувствовала, как её обтирают влажными, прохладными губками, смывая липкую кровь, грязь и следы битвы. Она чувствовала прикосновения чужих рук, видела сквозь полуприкрытые, слипающиеся веера ресниц мерцающие отсветы свечей и яростные вспышки молний за высокими витражными окнами. А ещё она слышала… пение. Тихие, размеренные, монотонные молитвенные напевы, доносившиеся из соседнего помещения. Гимны Великой Матери. Мольбы, возносимые к Ней о спасении хрупкой человеческой жизни. Эти звуки, смешиваясь с оглушительным рёвом непогоды за стенами и нарастающим гулом в голове герцогини. Слабость, тёплая и тяжёлая, накатила новой, неодолимой волной, и тьма, густая и бездонная, снова поглотила её без остатка. Последующие дни и ночи слились для Элоиз в один долгий, мучительный и бесформенный кошмар, который ненадолго отступал, уступая место коротким, болезненным проблескам ясности. Она приходила в себя на несколько мгновений, и каждое возвращение было пыткой. Чьи-то нежные, но до предела осторожные пальцы меняли на её боку тугую, давящую, пропитанную чем-то едким повязку, и каждое движение отзывалось в теле острой, разрывающей болью. К её губам снова и снова подносили чаши и кубки с отварами — то невыносимо горькими и вяжущими, то терпкими и травянистыми, то пресными и слизистыми. Она пребывала в тяжёлом, лихорадочном полусознании, её мир сузился до смутных, плывущих в полумраке силуэтов, склоняющихся над ней, и вечной, никогда не прекращающейся игры света от свечей на грубых каменных стенах кельи. Кто-то раз за разом, с бесконечным терпением, обтирал её лоб, виски и шею прохладной влажной тряпицей, смывая липкий, солёный пот лихорадки. — Самый острый кризис миновал, госпожа, — услышала она однажды тот самый мелодичный, ровный и спокойный голос. — Теперь её тело будет медленно восстанавливаться. Силы природы и воли к жизни должны взять верх. Вам необходимо отдохнуть. Вы нужны ей сильной. Идите, прилягте, поспите хоть немного, а я посижу с ней. — Нет, дитя моё, я не могу, я не имею права оставить госпожу, — это был измождённый голос Розалин. — Вы не смыкали глаз трое суток. Ваша воля — сталь, но и сталь ломается от усталости, — голос звучал мягко, но с той непоколебимой настойчивостью, что свойственна людям, знающим правду. — Если вы не отдохнёте сейчас, вскоре нам придётся лечить и вас. А герцогиня очнётся и не найдёт рядом своей самой верной защиты. Идите. Хотя бы на пару часов. Последовала долгая, тяжёлая пауза. — Хорошо… — тяжёлый, уставший выдох, полный капитуляции. — Но… если будут любые изменения — малейшее движение, стон, любое изменение в дыхании! — вы немедленно, сию же секунду, пошлёте за мной, сестра. Немедленно! — Обещаю, ваша милость. Элоиз из последних сил попыталась приоткрыть глаза, чтобы увидеть, наконец, ту, чей голос звучал таким якорем спокойствия в этом море боли, но веки были неподъёмными, словно отлитыми из свинца. И она снова, с облегчением и отчаянием одновременно, провалилась в пучину бреда, где её уже поджидал самый стойкий, самый въевшийся в подкорку кошмар. Она снова стояла на самом краю. Тот самый холодный, пронизывающий до костей ветер бил ей в лицо, вырывая из лёгких короткие, прерывистые вздохи. Внизу, в непроглядной глубине ущелья, с глухим, яростным рёвом бушевали и кипели пенные воды. И прямо перед ней, на самом краю обрыва, залитая неестественно ярким, светом, стояла та самая маленькая, хрупкая фигурка в белой, развевающейся, как саван, рубахе. Сана. Её лицо, бледное, с тонкими чертами, было искажено гримасой такого бездонного горя, такой немой обиды и такого страха, что Элоиз почувствовала физическую боль в груди. Слёзы, крупные и чистые, как кристаллы, катились по её щекам, отсвечивали в этом призрачном свете и уносились порывами ветра. Она просто смотрела на Элоиз. И в этом безмолвном взгляде, в глубине её серых глаз, заключался весь её невысказанный укор, вся боль жизни, сломанной в самом ее начале. — Сана… — попыталась закричать Элоиз, но её голос был лишь хриплым, едва слышимым шепотом, тонущим в оглушительном рёве бури и водоворота. — Сана… Дай… Дай мне руку! Пожалуйста, дай мне руку! Она из последних сил, превозмогая свинцовую тяжесть, протянула вперёд свою руку — слабую, холодную, отчаянно дрожащую. И… почувствовала прикосновение. Тёплое и удивительно нежное. Чьи-то пальцы сомкнулись вокруг её ладони, словно пытаясь передать ей через эту хрупкую связь частичку своей жизни. — Сана… — снова прошептала Элоиз, и странное, непривычное облегчение медленно, как целебный бальзам, стало разливаться по её измученному, израненному телу. — Отдыхайте Госпожа, — послышался в ответ тихий голос. Он был таким близким, таким реальным в этом мире грёз. — Вы обязательно поправитесь. Обязательно. Но сейчас вам нужно спать. Настоящим, глубоким сном. Я буду здесь. Я буду рядом всё это время. Отдыхайте… И призрак Саны, её вечный упрёк и её вечная боль, медленно растаял в наступающей темноте, а тёплое, живое прикосновение осталось, как залог обещанного покоя. *** Элоиз с большим усилием приоткрыла глаза. Свет, на этот раз, не резал их, не ослеплял. Он был приглушённым и мягким исходящим всего от одной-единственной свечи, стоявшей в медном подсвечнике на простом прикроватном столике. В её тёплом, золотистом сиянии она наконец разглядела склонённую над ней фигуру. Простые, белоснежные одежды из грубоватой ткани. Такой же белый, закрывающий волосы головной убор, скрывавший всё, кроме… кроме серых, спокойных глаз и частично овала лица. Служительница. Жрица, сестра милосердия из храма Великой Матери. Лица Элоиз не могла разлядеть, оно оставалось в глубокой тени, но Элоиз всей кожей, всем своим истощённым существом почувствовала исходящие от этой женщины спокойствие и доброту. Так вот чьи это руки… Чей это голос… Не призрака из прошлого, не мучительной галлюцинации, а живой из плоти и крови, храмовой целительницы. Она в храме. В святилище Великой Матери. В лечебнице. Отсюда и эти бесчисленные свечи, символы неугасимой молитвы, горячей надежды. Отсюда эти тихие, доносящиеся сквозь стены гимны, что пели в главной часовне. — Хвала… Матери… — прошептала Элоиз, и её голос показался ей чужим, хриплым и разбитым. Силуэт над ней чуть склонился ниже. — Хвала нашей Госпоже, — тихо ответил мелодичный голос. — Она не оставляет своих детей. Она вас слышит. Теперь спите. Вам нужны силы. И Элоиз, впервые за долгое время, погрузилась в сон без кошмаров, чувствуя в своей ослабевшей руке твёрдое, тёплое и живое прикосновение той, что своей заботой и молитвами отвоевала её из цепких рук смерти. Сердце Храма Тишина была первой вестницей возвращения, наполненная смыслом и покоем. Сознание Элоиз медленно всплывало из тёмных глубин беспамятства, и первым, что оно ощутило, был покой. Гроза отбушевала, вымыв мир дочиста, и теперь её израненное тело отдыхало на волне этого непривычного, почти забытого ощущения — полной безопасности. Она несколько раз пыталась открыть глаза, но неодолимая тяжесть вновь и вновь накатывала на неё, убаюкивая, затягивая обратно в целительную пустоту. Было тепло, тихо и безмятежно, как в тех редчайших мгновениях далёкого детства, когда строгие гувернантки ненадолго отворачивались, а Лили тайком пробиралась в её комнату, чтобы обнять и шепнуть какую-нибудь смешную историю. Окончательное пробуждение пришло вместе с ясным сознанием. Элоиз сделала глубокий вдох, ощутив лёгкую тянущую боль в боку, и открыла глаза. В маленькой келье царил день. По длинным, узким теням, лежащим на каменном полу, она определила — солнце стояло уже высоко. Из соседнего помещения не доносилось ни звука — служба завершилась. Зато с улицы, через приоткрытое витражное окно, врывались весёлые, беззаботные крики и смех — где-то рядом резвились дети. Герцогиня медленно, преодолевая слабость, повернула голову. Её взгляд упал на фигуру, сидевшую в кресле у её постели. Это была девушка в простых белых одеждах послушницы, её голова была смиренно склонена над маленькой, истёртой книгой в кожаном переплёте. На обложке угадывался символ — золотая спираль, уходящая в бесконечность. Молитвенник. Белое покрывало скрывало её волосы и большую часть лица, оставляя видимым лишь овал щеки и подбородок и тонкие. Желая разглядеть её получше, Элоиз пошевелилась, сбрасывая с плеч край грубого шерстяного одеяла, а затем попыталась приподнять голову. Это оказалось роковой ошибкой. Комната мгновенно закружилась в вихре сметающего всё на своём пути головокружения, а из глубины тела, из-под тугой давящей повязки, рванулась наружу острая, живая боль — точная копия того удара, что едва не отправил её к Великой Матери. Элоиз не смогла сдержать низкий, хриплый стон, вырвавшийся из самой глубины её существа. Девушка у постели встрепенулась. Она мгновенно захлопнула молитвенник и устремила на герцогиню широко раскрытые серые глаза, в которых была тревога и готовность немедленно прийти на помощь. — Умоляю вас, не двигайтесь, — её мелодичный голос прозвучал твёрдо. — Ваше тело ещё не оправилось от потери крови, а рана требует абсолютного покоя. Малейшее напряжение может разрушить всё, чего мы с таким трудом достигли. Элоиз зажмурилась, пытаясь поймать равновесие в этом внезапно поплывшем мире. Когда наконец стены перестали вращаться, а предметы обрели чёткие очертания, она снова, уже с настойчивым любопытством, посмотрела на сидевшую рядом послушницу. И... и застыла, поражённая молнией собственного изумления. Луч полуденного солнца, падавший из окна, наконец высветил то, что раньше скрывала тень и её помутнённое сознание. Перед ней было лицо. Лицо, являвшееся ей в ночных кошмарах, в те редкие, горькие минуты ясности, когда в ней просыпался голос совести. Повзрослевшее лицо, утратившее последние следы детской мягкости, но отточенное страданием и покоем до идеальных пропорций. Бледная кожа, высокие скулы, изящная линия бровей… — Сана?! — имя вырвалось у неё сдавленным, раздирающим горло шёпотом, в котором был ужас, невероятное, облегчение и изумление. — Сана?! О, Великая Матерь… ты… ты жива?! Она, не помня себя, не думая о последствиях, протянула дрожащую, ослабевшую руку, жаждущую прикоснуться к этому призраку, ощутить его реальность, доказать самой себе, что это не мираж, порождённый лихорадкой. — Сана! — Прошу вас, ваша милость, умоляю, сохраняйте спокойствие! — воскликнула девушка, и её голос дрогнул от искренней тревоги. Она ловко перехватила руку Элоиз в воздухе, не дав той дотронуться до себя, и мягко, но с непререкаемой настойчивостью прижала её обратно к ложу. — Пожалуйста, позовите кого-нибудь! Её светлость пришла в себя! - Крикнула она поворачиваясь к двери. — Вам нельзя двигаться, госпожа! Рана едва начала заживать, любое резкое движение может всё разрушить! — О, боги, Сана… — простонала Элоиз, не в силах оторвать от девушки горящего взгляда, не слыша никаких разумных доводов. Её разум, отточенный годами стратегий и расчётов, отказывался принимать эту реальность, эту невозможность. — Я… я не Сана, ваша милость, — девушка покачала головой, и в её серых глазах было смущение и глубокая озабоченность состоянием знатной пациентки. — Я сестра Амина... Вероятно, та, о ком вы вспоминаете, была вам очень дорога, если вы даже в бреду постоянно повторяли её имя. Должно быть, она была невероятно счастливым человеком, раз её память так согревает ваше сердце… Она попыталась улыбнуться — тихой, кроткой, ободряющей улыбкой, предназначенной для утешения страждущих. И в этом движении губ, в этом лёгком, наклоне головы было что-то до мучительности знакомое, что-то от той самой робкой, почти невидимой улыбки, что когда-то, как луч солнца, ненадолго освещала мрачные покои замка Валлар. И её глаза… серые, глубокие, как осеннее озеро, с той же затаённой грустью на дне… это были глаза Саны. Те самые. В этот миг дверь в келью распахнулась с такой силой, что она ударилась о каменную стену. На пороге, залитая светом из коридора, стояла Розалин. Она стремительно пересекла комнату. — Элоиз! — её голос, низкий и властный, прозвучал как команда, возвращая герцогиню к суровой действительности. — Взгляните на меня! Она приблизилась вплотную, взяла подбородок Элоиз в свою твёрдую, шершавую ладонь и мягко, но неуклонно развернула её голову к себе, насильно отрывая взгляд от сестры Амины. — Выйди, дитя! — бросила она через плечо девушке, и в её тоне не было ни капли сомнений или просьбы; это был приказ. — Немедленно! Жди за дверью! Сестра Амина, не проронив ни слова, сделала низкий, почтительный поклон и поспешно выскользнула из кельи, плотно прикрыв за собой дверь. — Спокойно, ваша светлость, спокойно, — Розалин присела на край кровати, её пальцы всё ещё сжимали подбородок Элоиз, не давая ей снова отвернуться. — Розалин, это же… это Сана! — выдохнула Элоиз, и в её глазах, помимо шока, была какая-то новая, незнакомая ей самой надежда. — Я знаю, ваша светлость, — тихо произнесла Розалин, наклонясь ближе. — Да, это она. Я не знаю, каким чудом ей удалось выжить. Была ли это воля Великой Матери или просто удача… но это она. Девушка ничего не помнит, Элоиз. Абсолютно ничего! И вы не должны пытаться пробудить её память! Слышите меня? Умоляю, внемлите моим словам на этот раз! Слова Розалин, наконец, стали доходить до сознания герцогини, пробиваясь сквозь плотную завесу шока и неверия. «Сана жива… выжила… но… не помнит? Не помнит ничего?» Мысли путались, налетая друг на друга. Было ли это величайшим даром богов, даровавшим шанс на искупление, или же новым, самым изощрённым проклятием, растянутым во времени? Элоиз не могла дать ответа. — Девушка не помнит ни своего имени, ни своего происхождения, ни событий, что привели её сюда, — продолжала Розалин. — Верховная Жрица рассказала мне, что крестьяне привезли её в храм, приняв за мёртвую. Её нашли на берегу реки, в нескольких днях пути от ущелья, всё тело было изломано. Она пролежала между жизнью и смертью многие месяцы, а когда её сознание наконец вернулось… Ее душа была выжжена дотла. Богиня в своей безграничной милости забрала у неё все воспоминания. Все те кошмары, что вы устроили ей в стенах замка Валлар. И если в вас ещё осталась хоть крупица совести, хоть осколок души, хоть намёк на человечность — не заставляйте её вспоминать! Она нашла здесь свой путь, своё призвание! Я умоляю вас, ваша светлость, оставьте её в этом покое! Розалин сделала паузу, давая этим словам проникнуть в сознание герцогини. Затем она наклонилась чуть ближе, и её голос приобрёл новый, пронзительный оттенок. — Я знаю, что вы терзаетесь. Я знаю, что видите её во сне. Это вина, Элоиз. Вы чувствуете вину, хотя вы, скорее всего, начнете это отрицать. И если вы и вправду сожалеете о том, что натворили, не трогайте её. Не напоминайте. Элоиз. Молю вас! Элоиз слушала, ошеломлённая, не в силах вымолвить ни слова. Перед её мысленным взором, словно возникали одни и те же образы: испуганная, затравленная девочка на краю обрыва, её тонкие руки, взметнувшиеся в верх, хрупкое тело, падающее в горную реку… А затем — лицо сестры Амины, повзрослевшее, одухотворённое, отмеченное печатью неземного покоя и внутренней силы. Два этих образа накладывались друг на друга, сплетаясь в единое, неразрывное и мучительное целое, разрывая её сердце надвое. — Хорошо… — наконец выдавила она, и её голос был тихим, сдавленным, полным капитуляции перед неумолимой волей судьбы. — Хорошо, Розалин… Я не стану ей ничего напоминать… — Она не отходила от вас все эти дни и ночи, — голос Розалин внезапно смягчился, в нём зазвучали ноты чего-то, отдалённо напоминающего уважение. — Она ассистировала матушке во время операции, когда та зашивала вашу рану, она меняла ваши повязки, поила вас целебными отварами, не зная ни сна, ни отдыха. Это юное создание боролось за вашу жизнь здесь, в этой больничной келье, и в своих бесконечных молитвах у алтаря. Она… она просто воплощение света, ваша светлость. И вы сами вскоре убедитесь в этом. А пока… я умоляю вас, обуздайте своих старых демонов. Подавите в себе ту ярость, что пожирала вас изнутри все эти годы. Просто… наблюдайте. Наблюдайте за этим ангелом, что ходит по земле в облике простой послушницы. И вы поймёте это, госпожа. Поймёте, кого вы когда-то так безжалостно пытались уничтожить и кто теперь, по воле случая или провидения, вернул вас с того света. Амина Элоиз, прикованная к ложу, наблюдала за Аминой с тем пристальным вниманием, которое раньше уделяла лишь картам военных походов и отчётам управляющих. Но теперь объектом её изучения стала эта тихая послушница. Каждое движение девушки она пропускала через призму памяти, находя разительные, почти невозможные перемены. Наблюдение за этой трансформацией стало для герцогини единственным доступным, мучительным и целительным занятием. Она старалась прочесть в чертах лица Амины остатки той напуганной девочки, но находила только одухотворённую чистоту. Её лицо — та самая бледная кожа, что была испещрена багровыми кровоподтёками и алыми ссадинами, теперь являло собой образец чистоты. Синяки под глазами, вечные спутники страха и недосыпа, исчезли, уступив место лёгкому, естественному румянцу. Щёки, когда-то впалые от постоянного нервного напряжения, обрели мягкие округлости. Но больше всего Элоиз поражали губы. Тонкие, изящные губы, которые прежде нервно подрагивали, теперь были спокойны. Время от времени на них появлялась сдержанная, тихая улыбка, предназначенная то для утешения, то для ободрения. И каждый раз, когда Элоиз ловила на себе этот кроткий свет, её сердце сжималось от странного, щемящего чувства, в котором смешивались боль и стыд за содеянное. Глаза… Глубокие, серые, как осеннее небо перед дождём, глаза Саны. Но в них не было и тени того застывшего ужаса, что превращал её взгляд в зеркало вечного ожидания удара. Не было и той робости, что заставляла её постоянно опускать веки, пытаясь спрятаться. Теперь её взгляд был ясен, полон безмолвного участия и сосредоточенной заботы. Она смотрела на Элоиз открыто, прямо, и в этой прямоте была сила, которой та, прежняя, испуганная девушка, была начисто лишена. Руки, Элоиз замечала каждое их движение, тёплые, умелые пальцы, пахнущие маслами, которыми служительницы умащали священные изваяния. Этими же руками она аккуратно меняла повязки, её прикосновения были уверенными и целительными. Элоиз вспоминала другие руки — те, что судорожно сжимали складки платья, дрожали, беспомощно цеплялись за простыни в моменты боли. Контраст был ошеломляющим, он говорил о полном перерождении души и тела. И голос. Впервые за всё время Элоиз слышала её настоящий голос. Не крики, вырывавшиеся под ударами, не сдавленные стоны, не робкие, проглатываемые слова, полные страха. Голос Амины был ровным, глубоким и удивительно спокойным. Он лился, как медленная, умиротворяющая мелодия, несущая уверенность и покой. В нём не было той надрывающейся ноты, что прежде выдавала её постоянный, разрывающий душу ужас. Элоиз видела перед собой не Сану — забитое, затравленное существо, чьё существование состояло из ожидания новой жестокости. Она видела Амину — сформировавшуюся, целостную личность, нашедшую в стенах храма не просто убежище, но и своё истинное призвание. Это заставляло герцогиню сомневаться в самой своей власти, в своей способности причинять необратимый вред. Зло, что она сеяла было выжжено и заменено светом. *** Верховная Жрица, мудрая, много повидавшая на своём веку женщина, чьи знания во врачевании не уступали её духовной мудрости, внимательно осмотрела рану герцогини, её опытные пальцы осторожно прощупывали воспалённые ткани. — Заживает, — произнесла она наконец, покачивая седой головой. — Но процесс идёт медленно. К счастью, признаков заражения нет, однако полное восстановление потребует времени. Забудьте на время о своей армии, герцогиня, забудьте об инспекциях. Ваш долг сейчас один — позволить своему телу исцелиться. Вам необходим продолжительный отдых здесь, под нашей защитой. — В таком случае, прикажите доставить мне пергамент и чернила, — тихо ответила Элоиз. — Я должна известить Её Величество о своём состоянии и местонахождении. Королева должна знать, где искать одну из своих верных защитниц в случае необходимости. — Разумеется, ваша светлость. Ваша преданность трону делает вам честь и, без сомнения, угодна богине, — кивнула настоятельница. — Также распорядитесь, чтобы уцелевшие воины моего отряда вернулись в гарнизон, — продолжила Элоиз. — Они должны быть готовы по первому сигналу выдвинуться на защиту Чёрного Замка. — Ваша воля будет исполнена, герцогиня. Но помните — теперь ваша главная битва это битва за ваше здоровье. Иначе наша добрая королева рискует потерять такую стойкую защитницу, — мягко, но настойчиво напомнила жрица. Элоиз тяжело вздохнула и откинулась на подушки, ощущая, как волна усталости накатывает на неё после краткого всплеска активности. Настоятельница уже собралась уходить, когда Элоиз окликнула её, и в голосе герцогини прозвучала несвойственная ей неуверенность. — Ваше святейшество… — Да, герцогиня? — Жрица остановилась и снова повернулась к ней. — Эта девушка… Амина… Расскажите мне всё, что вам известно о её появлении здесь. Верховная Жрица медленно вернулась и снова опустилась на стул у постели. Её лицо стало серьёзным. — Известно нам немного, ваша милость. Случилось это почти два года назад. Местные крестьяне нашли её на берегу реки. Они думали, что везут к нам для погребения очередное тело, которое покинула душа. Мы, в отличие от светских властей, хороним всех — даже самых обездоленных и забытых — в отдельных могилах, а не в общих ямах. Каждая душа, даже самая несчастная, заслуживает своего места для упокоения. — Она сделала паузу, её взгляд стал отстранённым, будто она вновь переживала те дни. — Но когда её собирались спустить в подвал, к другим ожидающим последнего пути, она пошевелилась. Девушка была… изломана. Вся. Словно упала с большой высоты. Мы боролись за её жизнь несколько месяцев. Она была покрыта ранами, ваша светлость… И не только от падения. Мы видели старые, ужасные шрамы. Её… её пытали. Систематически с чудовищной, нечеловеческой жестокостью. — Голос жрицы дрогнул от сдержанного гнева. — Мы не знаем, кто было то чудовище, но да простит меня Великая Матерь, я молюсь, чтобы душа этого человека горела в аду вечно. Элоиз невольно вздрогнула, сжав пальцы в кулаки под одеялом. — Её руки, — продолжала жрица, — не знали тяжёлого физического труда. Она не была рабыней или служанкой. Тот, кто это делал… это, был кто-то из её близкого круга. Кто-то, кому она должна была доверять. И нет ничего хуже, когда причиняет боль, тот, кто должен был защищать. Амина это несчастное, преданное дитя… Она умолкла, давая Элоиз в полной мере осознать сказанное. — Многие из тех шрамов, как от падения, так и от истязаний, до сих пор остались на её теле. Когда она наконец пришла в себя, она долгое время не могла говорить. А когда обрела дар речи, выяснилось, что она не помнит ровным счётом ничего. Ни своего имени, ни прошлого. Но даже будучи ещё самой больной, она пыталась помогать другим страждущим в этой лечебнице. У этого дитя самое доброе сердце из всех, что мне доводилось встречать за долгие годы, и самая светлая, чистая душа, не запятнанная злом, которое с ней сотворили. Мы оставили её в храме, дав ей приют и новое имя — Амина. Оно означает «находящаяся в безопасности». И мы сделаем всё, чтобы эта хрупкая девушка всегда оставалась под защитой наших стен и Великой Матери… Вы так беспокоитесь о ней потому что-то же потеряли свою жену? Я слышала… произошёл несчастный случай? Элоиз взгляну на жрицу, что она могла сказать? Что фактически собственноручно толкнула девушку в пропасть? Что Амина это и есть её жена Сана? — Да … да ваше святейшество. Моя жена то же была доброй нежной, как и эта девушка… На лице настоятельницы появилась тёплая улыбка. — Амина помогает ухаживать за больными, ассистирует при сложных врачеваниях, учит грамоте сирот, что нашли приют при нашей обители. Это дитя — настоящий ангел, посланный нам для утешения. Вы отдыхайте, ваша светлость. Я пришлю к вам Амину. Думаю, она уже уложила малышей на дневной сон и сможет скрасить ваше одиночество. Верховная Жрица вышла, оставив Элоиз наедине с гулкой, давящей тишиной. Слова настоятельницы жгли её изнутри, как раскалённое железо. «Чудовище… пытки… адское пламя…» Каждое слово было обвинительным приговором, который она сама себе и вынесла много месяцев назад, стоя на краю того самого обрыва. И теперь, глядя на ту, в ком она пыталась уничтожить всё человеческое, Элоиз с ужасом осознала: единственным чудовищем здесь была она. А её жертва оказалась ангелом — живым укором, воплощением благодати, которой она недостойна. Она закрыла глаза, и темнота, обрушившаяся на неё, не принесла облегчения. Вместо покоя, перед её мысленным взором с невыносимой ясностью встали те самые, ужасные шрамы. Шрамы, которые она сама, методично и целенаправленно, оставляла на теле и душе Саны. Мысль, что это юное создание, лишённое памяти о своих муках, теперь с бесконечным терпением и нежностью спасало жизнь своего мучителя, была невыносима. Элоиз чувствовала себя самым низменным и гнусным существом в этом храме, наполненном светом и чистотой. Она понимала, что исцеление её раны будет самым меньшим из испытаний. Настоящее, долгое исцеление требовалось её душе, а перед ней лежала пропасть, перекинуть мост через которую казалось невозможным. Узнав о прошлом Амины, Элоиз осознала, что её единственное спасение — это полное молчание, полное, беспрекословное следование приказу Розалин. Не будить в этой девушке старые тени. И, возможно, через заботу этого ангела, через её прощение, она сумеет найти хоть какой-то путь к собственному покаянию. Ты так добра... В келье царила глубокая тишина, которую лишь изредка прерывало мягкое, уютное потрескивание дров в очаге. В кромешной тишине кельи её неровное, чуть сдавленное дыхание было единственным звуком, выдававшим мучительное внутреннее состояние Элоиз. Герцогиня пребывала в зыбком, пограничном мире между спасительным забвением сна и горькой, обжигающей ясностью яви. В этом промежуточном пространстве призрачные, ускользающие образы недавней реальности сплетались с тенями давно ушедшего, истерзанного прошлого. Сознание женщины отчаянно и настойчиво цеплялось за обрывки мыслей. Тяжёлые веки Элоиз предательски смыкались, едва она пыталась их открыть, но внутри она чувствовала, что пробуждение неизбежно и что-то важное, неотвратимое должно произойти. Её тело, ослабленное ранением, ощущало приближение перемен. И сквозь эту обманчивую, дремотную пелену, которая укрывала Элоиз от боли и суеты мира, до неё донеслись слова. Тихие и отчётливые, они, словно лезвием, пронзили её истончённое сознание. Точность вопроса, его внезапность, обрушились на герцогиню всей тяжестью невысказанной правды. — Кто такая Сана? — Это был голос Амины. Этот вопрос резко и безжалостно выдернул Элоиз из хрупких объятий забвения. Вопрос был столь невероятно прост и невинен по форме, но от этого его скрытая суть казалась ей ужасающей и сокрушительной. Элоиз приоткрыла тяжёлые веки. Она сделала это с огромным усилием, чувствуя, как мышцы лица налились свинцом. В поле её зрения, которое было мутным и залитым густым, янтарным предзакатным светом, проступали две женские фигуры. Амина, в своих белых аскетичных одеждах послушницы, стояла рядом с Розалин. Лицо девушки, обычно излучающее безмятежное спокойствие, было обращено к охраннице с выражением робкой, но тем не менее настойчивой надежды. — Госпожа назвала меня Саной, — продолжала Амина, и в её мелодичном голосе теперь было волнения. — Может быть, она знает меня? И может быть, она знает, откуда я пришла? И где моя семья? Элоиз застыла, не смея пошевелиться. Она ощутила, как её сердце замерло в груди, а затем начало колотиться с такой чудовищной силой, что, казалось, оно вот-вот разорвёт её ослабленную, израненную плоть. Каждая клеточка тела напряглась в ожидании ответа Розалин, и она ждала его, затаив дыхание. Герцогиня знала, что этот ответ определит ход её собственного искупления и, возможно, судьбу Амины. Розалин стояла неподвижно, словно колонна старого храма. Она привыкла принимать на себя удары судьбы, но этот был направлен прямо в прошлое Элоиз, и охранница чувствовала, что ей приходится балансировать на краю пропасти. Её лицо, испещрённое старыми шрамами — свидетельствами долгих лет службы и тягот, — было невозмутимо. И Элоиз, которая знала свою охранницу как давнюю, привычную часть себя, уловила в глубине её глаз тень настороженности. Розалин собирала волю в кулак, готовясь произнести самую трудную ложь, которая должна была защитить их обеих. — Нет, дитя, ты не Сана, — голос Розалин прозвучал твёрдо. В нём была слышна странная, тяжёлая усталость. — Так звали жену её светлости. Вы похожи, это правда, но ты не она. Та девушка погибла, Амина. Я видела это своими глазами. «Погибла». Это слово, словно эхо, отдалось в её голове, отзываясь в глубине души, и стало осязаемой реальностью тех кошмаров, которые преследовали её на протяжении двух долгих, невыносимых лет. Она почувствовала холодную волну вины, откатившуюся от этого слова. — Герцогиня была в бреду и только поэтому она назвала тебя именем покойной супруги, — продолжила Розалин, и её тон стал настойчивым, властным и не терпящим возражений. — Вот и всё, дитя. Забудь об этом. И никогда не вспоминай. Это было всего лишь недоразумение, вызванное лихорадкой. Твоё имя — Амина. Надежда погасла на лице Амины. Её хрупкие плечи опустились, а в серых и глубоких глазах, которые были столь до мучительности знакомыми, отразилась волна яркого и искреннего разочарования. Эта картина вызвала у Элоиз физическую боль, которую она ощутила глубоко под рёбрами, рядом с незаживающей раной. Боль была двойной: от ранения и от осознания того, что ей приходится причинять боль этой невинной девушке. — Да ваша милость, — тихо ответила девушка. В этот момент Амина подняла взгляд и её глаза встретились с глазами Элоиз. Лицо девушки тут же преобразилось, озарившись тёплой и лучистой улыбкой, в которой не было и тени недавнего огорчения. Она сменила боль на радость, показав силу своей души, которая могла так легко отпустить собственное разочарование ради заботы о другом. — Госпожа проснулась! — воскликнула Амина, и её голос, чистый и звонкий, нарушил гнетущую тишину, привнося в неё свет и радость. — Мы разбудили вас? Простите. Элоиз сделала глубокий вдох, пытаясь совладать с бурей эмоций, бушевавшей внутри. Она должна была немедленно вернуться к своей роли — роли той, для кого всё случившееся — лишь болезненная ошибка помрачённого сознания. Ей было необходимо защитить эту хрупкую реальность, которую обрела Амина, и спасти её от тёмного прошлого. Цена этой лжи была высока, но последствия правды были бы разрушительными. — Нет… нет, не волнуйся Са..., Амина, — Элоиз едва не произнесла настоящее имя девушки, и это стоило ей невероятного усилия. Голос её звучал хрипло и слабо. — Я уже не спала. — Как вы, ваша светлость? — Розалин склонилась над ложем. — Лучше, Розалин, — Элоиз закрыла глаза всего на мгновение, собираясь с силами. Ей требовалось срочно вернуться в привычную роль правительницы, отбросив все сомнения и все слабости. Она должна была заставить себя думать о текущих делах. — Вы отправили донесение Её Величеству? Она должна знать. — Гонец уже отбыл, — твёрдо ответила Розалин. — Выживших воительниц вернули в гарнизон. И как только вам станет лучше и Верховная Жрица даст разрешение, мы перевезём вас в замок. — Как скоро? — Элоиз не узнала свой голос. Он был тихий, полный несвойственной ей уязвимости. — Не скоро, — Ответила мягко Амина. — Рана заживает не так быстро, как вы надеялись. Ваш организм был сильно ослаблен ещё до ранения, ваша светлость, какими-то внутренними терзаниями. Вы не даёте себе покоя. Поэтому и исцеление идёт так замедленно. Элоиз смотрела на Амину и не отрывала от неё взгляда. Она впитывала каждую черту этого лица и каждое грациозное движение. «Внутренние терзания». Как точно и безжалостно метко сказано. Эта девушка, не ведая того, смотрела ей прямо в душу и видела её насквозь, до самого дна, где Элоиз прятала свою вину. «Амина, не Сана, — стучало в висках Элоиз тяжёлым набатом, отбивая ритм тревоги и лжи. — Я не должна так о ней думать. Та испуганная девочка мертва. Передо мной Послушница, Сестра Амина. Другая. Совсем другая». И всё же, в глубине её истерзанного сердца звучала мучительная, но спасительная ложь. Она держалась за это новое имя, как за спасательный круг. — Я приготовлю для вас настойку, что успокоит вашу душу, а потом вы отдохнёте, госпожа, — Амина улыбнулась снова, и на этот раз Элоиз почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. В этой улыбке была не только доброта, но и какая-то всепроникающая глубина. Глубина эта пугала, но и притягивала одновременно. Она была, как чистый, незамутнённый источник в тёмной пустыне, и Элоиз не знала, имеет ли право припасть к нему. — Иди, Розалин, — тихо, но властно произнесла Элоиз. — Тебе тоже нужен отдых. Ты заслужила его. — Как прикажете, ваша светлость. Розалин направилась к двери, но на пороге остановилась и обернулась. Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, встретился со взглядом Элоиз. Ни слова не было произнесено вслух, но послание, прочитанное за годы совместной жизни, побед и падений, было кристально ясным: «Не дай ей вспомнить. Она не должна узнать правду». Элоиз едва заметно кивнула. Это был не просто жест согласия — это была клятва. Клятва нести своё невыносимое бремя в одиночку и не разрушать тот хрупкий мир, что обрёл этот светлый ангел. Это была клятва защитить Амину от самой себя и от той страшной правды, которая могла её уничтожить. Амина тем временем стояла у простого деревянного столика, и мешивала настойку с чистой водой и мёдом, чтобы смягчить горечь и сделать лекарство приятнее. Её движения были плавными и точными. Свет от камина играл на её точёном профиле, золотя нежную кожу и освещая изящную линию шеи, скрытую под белым покрывалом. Затем девушка подошла к кровати, склонилась и с удивительной аккуратностью и бережностью приподняла голову Элоиз. Её пальцы были нежными и теплыми. — Вот так, ваша светлость, понемногу, — её шёпот стал убаюкивающей мелодией и нежным, струящимся ручьём. Элоиз позволила ей влить в себя прохладную и горьковатую жидкость. Она не сводила с Амины синих и широко синих глаз. Она не могла оторваться от этого лица, наполненного заботой и светом. Герцогиня до сих пор не могла поверить в реальность происходящего. Эта близость и эта забота — вказались сном. Он был более странным и пугающим, чем любой кошмар, пережитый ею когда либо. Элоиз, которая обычно повелевала отрядами и управляла судьбами целых провинций, теперь была беспомощна и полностью зависела от этой девушки. — Я принесу вам еды, — сказала Амина, закончив. Она вышла из кельи, и её шаги были тихи и легки на каменном полу. Как только массивная дверь закрылась, Элоиз вытащила руки из-под одеяла дрожащие руки. Это была дрожь глубокого нервного напряжения, которое копилось годами. Она сжала пальцы в кулаки, но это не помогло. «Сана стала ещё прекраснее, — пронеслось в голове у Элоиз. — Её лицо сияет спокойствием и её фигура полна изящества и благородства. Она — воплощение покоя, который я своими руками уничтожила». За этим осознанием, пугающим в своей откровенности, тут же хлынула волна паники. «Нет! Я не хочу опять видеть ужас на её лице! И не хочу видеть её слёзы! Сана мертва. Мертва!» — яростно твердила она себе, словно пытаясь создать магическую защиту. — «А эта ангелоподобная девушка — Амина. И она притягивает меня… О, Боги, что же мне делать? И как мне вынести это испытание?» Страх быть разоблачённой был ничем по сравнению со страхом причинить ей новую боль. Жестокость прошлого сражалась с пробуждающимся, новым и незнакомым чувством. Ненависть к себе сталкивалась с ошеломляющим очарованием той, кого она когда-то уничтожила. Вина и искупление, боль и нежность — всё смешалось в один неразрешимый клубок, от которого не было спасения. Этот внутренний конфликт разрывал её. Это было искупление, облечённое в плоть. Искупление, которое пришло к ней не с огнём и не с мечом, а с мягкой заботой и ласковым голосом. И оно было тяжелее любого наказания, потому что она не заслужила этой нежности. Она чувствовала себя недостойной этого света. Амина вернулась с миской дымящейся похлёбки. От неё исходил такой вкусный и домашний аромат, что у Элоиз свело желудок от внезапного, острого голода. Как давно она не ела нормально? Не питалась, чтобы выжить или поддержать силы воина, а ела просто, как живой человек, чтобы насладиться вкусом и теплом? Она попыталась приподняться и опереться на локоть, но тело, ослабленное потерей крови и душевными бурями, не повиновалось ей. Резкая боль в боку заставила её глухо застонать, и келья поплыла перед глазами. Она вновь почувствовала своё бессилие. — Нет, нет, госпожа, не поднимайтесь! — с тревогой в голосе сказала Амина. Она поставила миску и в одно мгновение оказалась рядом. Амина обняла её за плечи и поддержала. Сила её была удивительной для такого хрупкого существа. Элоиз почувствовала лёгкий запах ладана, полевых трав и чего-то неуловимого, сугубо личного, что был присущ только Амине-Сане. Этот аромат нёс нежность и покой, в которых так нуждалась герцогиня. Амина присела на край кровати, зачерпнула ложку похлёбки и осторожно поднесла её к губам Элоиз. Герцогиня, всё ещё не в силах прийти в себя от головокружения и этого внезапного близкого контакта, позволила ей это сделать. Она позволила этой девушке, которая была её бывшей жертвой, кормить себя с ложки. Амина делала это с бесконечным терпением и сосредоточенной нежностью. Каждое её движение было лишено суеты и исполнено некоего глубинного смысла. Это был ритуала исцеления, направленного на израненную душу. Элоиз не сводила с неё синих и широко раскрытых глаз. Она вглядывалась в каждую чёрточку этого лица и искала и не находила в нём и тени того застывшего страха, что преследовал её в кошмарах. Она никогда не видела Сану такой — спокойной, умиротворённой, сильной в своей мягкости. Но она видела такой Амину. И эта Амина заботилась о ней и оберегала её. — Вот так, госпожа, понемногу. Вы только недавно начали есть, — тихо говорила Амина. Её голос был нежным и струящимся ручьём. Она не торопила Элоиз, давая ей время. Элоиз съела всё, что ей предложили, с аппетитом, которого сама от себя не ожидала. Тело, забывшее вкус нормальной пищи и нормальной жизни, требовало исцеления. Это был первый шаг к возвращению, совершённый благодаря Амине. — Ты так добра, — тихо, срывающимся голосом, произнесла Элоиз. В этих словах была не просто благодарность, а целая исповедь и крик израненной души. Это было признание, которое она никогда не смела произнести вслух, даже самой себе. Амина улыбнулась и отставила пустую тарелку. — Чем ты ещё занимаешься в этом храме? — спросила Элоиз. Ей вдруг страстно захотелось знать всё об этой новой жизни, что построила Амина на руинах старой. Она хотела понять, что сделало эту девушку такой, и где она нашла эту невероятную силу и покой. — Всем понемногу, — ответила девушка, возвращаясь к кровати. — За детьми присматриваю — тут есть приют, учу их грамоте, и молитвам. И со стариками сижу, утешаю их перед уходом к Великой Матери. И за пациентами вот ухаживаю… — Она снова улыбнулась. В этой улыбке была вся безмятежность её нынешнего существования и свет. — Вы отдыхайте, госпожа. Вам нужно набираться сил. И она нежно и почти невесомо коснулась руки Элоиз, лежавшей на одеяле. Герцогиня невольно вздрогнула от этого прикосновения. Это было первое сознательное прикосновение за всё время их нового знакомства, и оно было невероятно значимым. По её телу разлилась волна тепла — живого, успокаивающего, исходящего от самой Амины. И тогда Элоиз, движимая импульсом, который был сильнее страха и сильнее разума, накрыла своей холодной и всё ещё дрожащей рукой тёплую и уверенную руку Амины. — Посиди со мной, Амина, — тихо попросила Элоиз. В её голосе не было приказа правительницы. Это была просьба одинокой и запутавшейся женщины, которая ищет спасения и покоя в присутствии ангела. Она нуждалась в этом тепле. — Конечно, ваша светлость, — ответила Амина. — Я посижу. А вы закрывайте глаза и поспите. Пусть Богиня успокоит вашу душу. Элоиз повиновалась. Она закрыла глаза и сосредоточилась на ощущениях. На тёплом и ровном дыхании Амины. На тёплой точке соприкосновения их рук — её, холодной и слабой, и руки Амины, тёплой и живой. От этого простого контакта по её телу разливалось странное и забытое чувство покоя. Это был не сон и не забвение, предлагаемое зельями. Это было глубокое и пронизывающее умиротворение, исходящее от самого присутствия этой девушки и её доброты. Она ощущала себя в безопасности впервые за долгое время, под защитой своей жертвы. «Что со мной?» — пронеслось в её голове, последней ясной мыслью перед тем, как сознание начало уплывать в целительную дремоту. — «Что это за чувство?..» Совесть Солнце впервые за долгие недели касалось её кожи. Элоиз сидела в глубоком плетёном кресле, укрытая мягким шерстяным покрывалом, которое Амира заботливо поправила у неё на коленях. Её тело, всё ещё слабое, с жадностью впитывало летнее тепло. Но не это заставляло её сердце биться с непривычной, трепетной частотой. Она не думала о стратегии или политике, её сознание было приковано к другой картине. На зелёной поляне перед ней резвились дети из приюта при храме. И среди них, как живое воплощение весны, была Амина. Она играла с малышами, подкидывая их с беззаботной силой, от которой те визжали от восторга. Амира была словно луч света, упавший в тёмную, пыльную комнату. Элоиз слышала этот смех впервые. В замке Валлар звук, исходивший от Саны, был иным — приглушённым всхлипом, сдавленным рыданием, робким, замирающим на полуслове извинением. **А этот смех был музыкой жизни.** Он лился свободно и звонко, как вода из горного источника, и каждый его перезвон отзывался в Элоиз странным, щемящим теплом где-то глубоко в груди, рядом с незаживающей раной. Она не могла оторвать взгляда. Её зрение, наконец очистившееся от лихорадочного тумана, впитывало каждую деталь. *«Вот как выглядят мир и человек, живущий в согласии с собой»*, — думала она, и эта мысль была горька. — Вы так смотрите на девушку, ваша милость. Голос Розалин, прозвучавший прямо над её ухом, заставил Элоиз вздрогнуть. Охранница пришла тихо, словно тень, и заняла позицию у спинки кресла. Герцогиня и не заметила, как её верная тень приблизилась. — Как? — переспросила Элоиз, не в силах отвести глаз от Амиры, которая, запрокинув голову, смеялась, пытаясь поймать на ладонь кружащийся лепесток. — Влюблённо, — тихо, но отчётливо произнесла Розалин. Элоиз наконец отвернулась, её синие глаза, выцветшие от боли и бессонницы, встретились с тёмным, непроницаемым взглядом охранницы. — Я не видела девушку в таком свете два года назад. Не могла, — её голос прозвучал хрипло. — Я была слепа. Ослеплена ненавистью, которую взрастила во мне моя матушка. — Ваша матушка привила вам ненависть, — Розалин говорила ровно, но в каждом слове чувствовалась тяжесть лет, прожитых в тени этой ненависти. — Я была против. Я пыталась ей объяснить, что яд, который она вливает в ваше сердце, отравит в итоге и вас. Но кто меня, простую охранницу, слушал? Она была одержима местью, и эта одержимость потом стала и вашей. Элоиз снова перевела взгляд на Розалин. Солнце высвечивало седину в её тёмных волосах, морщины у глаз, выдавленные не столько возрастом, сколько грузом молчаливого согласия. — Матушка не могла смириться со смертью Лили. И изо дня в день она вбивала мне в голову, что всё семейство Лангрен — враги. Даже… даже маленькая Сана. Я помню… тот день, когда я нашла её в коридоре. Она плакала, заблудившись. И когда я узнала, чей это ребёнок… мне стало так противно, так гадко от одного её прикосновения. Я оттолкнула девочку. Это было первое моё злодеяние по отношению к ней. — Элоиз сжала пальцы на ручках кресла. — Как печально, что вы выросли в ненависти. Но в чём была виновата сестра Аманды Маргарет? И уж тем более — в чём была виновата маленькая Сана? То, что случилось с Лили, было трагедией. Но ваша матушка отравила вам душу, и я не смогла этому помешать. — Я… я не понимала этого два года назад, — голос Элоиз дрогнул. — Я пыталась с вами говорить, — внезапно в глазах Розалин блеснула давняя обида. — Но вы не желали слушать! Вы говорили, что я предательница, что я встаю на сторону тех, кто погубил Лили! И это нежелание услышать правду привело к трагедии. Охранница сделала паузу, давая словам достичь цели. Элоиз опустила голову, будто под тяжестью этого упрёка. — Какое чудо, что это дитя выжило, — выдохнула Розалин. — Ваши кошмары… вы видели Сану на краю обрыва? Элоиз медленно кивнула, не поднимая глаз. — Каждый раз. Тот самый момент, как она взмахнула руками и… сорвалась. Почти каждую ночь на протяжении двух лет. — Я слышала ваши крики. Но не смела ничего сказать. Вы были погребены заживо в своей ярости и своём горе. Я видела, как гнев разрушает вас. — Я была зла, — тихо призналась Элоиз. — Зла на всех. На себя. На Сану. На тебя. На матушку… на весь мир. Кошмары каждую ночь, а днём… днём мысли о том, что я натворила. Я пыталась заглушить это работой, инспекциями, армией… но тень ущелья была длиннее. Она настигала меня везде. Она вспомнила эти два года — ад, выложенный из бессонных ночей и кровавых рассветов. Бесконечную вереницу стычек, где ненависть к другим лишь подпитывала ненависть к себе. — Я видела ваши метания. Вы изводили себя. Это была ваша совесть, которая отказывалась умирать. И я бесконечно рада, что она в вас наконец проснулась. Даже через такую боль. Элоиз глубоко вздохнула, и её плечи опустились, словно с них сняли невидимую, но невероятно тяжёлую ношу, которая душила её два года. — Два года. Целых два года мне понадобилось, чтобы не просто понять умом, что я натворила, а прочувствовать это здесь, — она прижала руку к груди. — Чтобы осмыслить весь ужас содеянного. Матушка хотела, чтобы я была сильной, а сделала из меня чудовище. В этот момент шумная беготня на поляне стихла. Амира, уставшая и сияющая, опустилась на траву под развесистым дубом. Девочки тут же окружили её. Кто-то принёс книгу. Амира открыла её, и через мгновение её чистый, выразительный голос понёсся по поляне. — Что вы собираетесь делать? — спросила Розалин, наблюдая, как Элоиз не может оторвать взгляда от этой идиллической сцены. — Я боюсь, что она вспомнит, — произнесла Элоиз. — Я так боюсь этого, Розалин. Её взгляд, полный ужаса… я не переживу этого во второй раз. — И что же? Ваш план? Вы не можете вечно прятаться здесь. — Как только я оправлюсь, я покину эту обитель. Навсегда. Пусть Сана живёт тут счастливая, спокойная, не осквернённая памятью о моём зверстве. — Элоиз кивком указала на Амиру. — Посмотри на неё. Разве это не ответ? Она нашла своё место в этом мире. Место, где её ценят, любят, где она может быть собой. — Я думала, вы захотите забрать девушку с собой... — Это… сложно. Да. Хочу. Боги, как я хочу! Хочу начать всё сначала. Хочу окружить её на этот раз не страхом, а заботой. Хочу… — она запнулась, и слово, вырвавшееся у неё дальше, прозвучало как самое горькое и самое искреннее признание. — Хочу любить её. Но… после всего, что я сделала… я не могу, Розалин. Не имею права. Я всегда буду помнить. Каждый её взгляд, каждая улыбка, обращённая ко мне, будут для меня одновременно благословением и проклятием. — Это и есть совесть, ваша светлость. Она не даёт вам покоя, но она же и спасает вас от повторения ошибок. — Почему ты спрашиваешь? Ты что, хочешь, чтобы я забрала её в замок? — Нет, — твёрдо и без колебаний ответила охранница. — Нет, Элоиз. Я спросила, чтобы знать. И… при необходимости попытаться вас отговорить. Она нашла своё место. Запереть этого ангела за серыми стенами Замка Валлар? Оторвать её от храма, от этих детей? — Розалин покачала головой. — Нет. Это было бы новым преступлением. Элоиз молча кивнула. — Я всегда буду раскаиваться. Это моё искупление. — Обратитесь к Великой Матери, Элоиз. Просите её о прощении. Раз у вас нет возможности попросить его у Амиры… у Саны… может быть, Богиня смягчит вашу боль. — Она так близко, — прошептала задумчиво Элоиз, — а я не могу даже высказать своё раскаяние. Это невыносимо. — Молите о том, чтобы вас простила Богиня. А главное… чтобы вы со временем смогли простить себя сами. Единственный способ через это пройти — принять свою вину и научиться нести её. Ты… ты и вправду ангел, Амина Элоиз медленно, но неуклонно шла на поправку. Дни, проведённые в тихой келье храма под присмотром Амины, приносили свои плоды. Теперь герцогиня проводила большую часть времени на улице, в тенистом саду, укутанная в лёгкое шерстяное покрывало, наблюдая за кипящей вокруг жизнью. Её мир, некогда состоявший из карт военных походов, отчётов управляющих и лязга оружия, сузился до этой зелёной лужайки. И центром этого нового, неожиданно обретённого мира была Амина. Элоиз часами могла следить за тем, как Амина возится с детьми из приюта. Девушка учила их складывать буквы, развешивала бельё, выводила на неспешные прогулки стариков, чьи лица озарялись редкими улыбками в её присутствии. Амина была душой этого места, его живым пульсом. Она приносила Элоиз лекарства и еду, и теперь герцогиня была достаточно сильна, чтобы есть самостоятельно. Это было маленькое, но значимое достижение, которое знаменовало возвращение к жизни, к самым простым её радостям. Сегодня Элоиз, опираясь на плечо Амины, сделала несколько неуверенных шагов от своего кресла к цветущему кусту жасмина. Ноги её дрожали, подгибаясь в коленях, а в висках стучало от напряжения. Всего несколько шагов — а ощущение было, будто она прошла марш-бросок через всё герцогство. Достигнув цели, Элоиз почти повисла на хрупких, но удивительно сильных руках Амины, и та, не проявляя ни малейшего усилия, мягко и уверенно развернула её и помогла вернуться в кресло. Элоиз тяжело дышала, откинув голову на спинку, чувствуя, как по телу растекается изматывающая слабость. Пятна света плясали у неё перед глазами, словно золотые мотыльки. Герцогиня ощущала, как из неё уходит сила, но впервые эта слабость не пугала, а давала право на передышку. — Не надо так перенапрягаться, ваша светлость, — тихий, мелодичный голос Амины прозвучал прямо над ухом. Она поправила покрывало на коленях Элоиз. — Вы потеряли очень много крови. То, что вы остались живы, уже чудо, дарованное Великой Матерью. Вам нужно отдыхать и набираться сил. Рана заживает, но слабость ещё не покинула вас. Ей нужно время. — Я уже месяц здесь, Амина, — с усилием выдохнула Элоиз, глотая воздух. — Я должна встать на ноги. Меня ждут дела… герцогство… — Я знаю, — Амина мягко улыбнулась, и эта улыбка, тёплая и лучистая, заставила сердце Элоиз сжаться от щемящего, непривычного чувства. — Матушка-настоятельница говорила мне, что вы очень волевая женщина. Но даже самым сильным нужен отдых. Дерево, согнутое бурей, не выпрямится в одно мгновение. Ему нужно время, чтобы снова тянуться к солнцу. Позвольте себе это время. Элоиз смотрела на Амину, на это одухотворённое лицо, на губы, тронутые улыбкой, и её пальцы непроизвольно задрожали. Она испытала почти физическую потребность прикоснуться, ощутить под подушечками живую теплоту её кожи, проверить, насколько Амина реальна. Но она сжала их в кулаки, пряча под складками покрывала. Нет. Она не смела. Это прикосновение осквернило бы ту чистоту, что исходила от Амины, оно было бы актом агрессии, исходящим от её души, отягощённой виной. — Почитаешь мне, Амина? — внезапно попросила Элоиз, желая заглушить этот опасный внутренний порыв. — Писание Великой Матери? — уточнила девушка, склонив набок голову. — Что-нибудь… о прощении, — тихо сказала Элоиз, глядя куда-то в сторону, на колышущиеся на ветру верхушки деревьев. — Конечно, ваша светлость. Амина легко поднялась и быстрыми, грациозными шагами направилась к небольшому столику у входа в храм. Она взяла небольшой, потрёпанный томик в кожаном переплёте и, возвращаясь, перелистывала страницы. Солнце играло в её белых одеждах, и на мгновение она показалась Элоиз не послушницей, а духом этого сада, его хранителем. — Вот, госпожа, я нашла, — её голос приобрёл торжественные, размеренные интонации. — «И обратилась к нам Матерь в час сомнений наших, и рекла: „Несите бремя вины своей не как кару, а как урок, данный Мной для очищения души. Ибо прощение — это не забвение содеянного, но отказ от гнева, пожирающего сердце изнутри. Тот, кто ищет прощения, должен сначала научиться прощать себя, ибо жестокость к себе есть высшая гордыня, ибо считает человек грех свой столь великим, что даже Моя милость не в силах его омыть. Откройте врата сердца своего свету, и пусть он выжжет из него яд самоистязания. И тогда обретёте покой“». Амина читала, и её голос, ровный и глубокий, лился над тихим садом, смешиваясь с шелестом листьев. Элоиз слушала, внимая каждому слову, но её взгляд был прикован к склонённой головке девушки. Прядь волос цвета спелой пшеницы выбилась из-под белого апостольника и упала на её щёку, трепеща на лёгком ветру. Импульс, сильнее осторожности и разума, заставил Элоиз медленно, почти с благоговением, протянуть руку. Она хотела всего лишь убрать эту непокорную прядь. Её пальцы, холодные и всё ещё слабые, коснулись шелковистых волос… Амина резко дёрнулась, словно от прикосновения электрического разряда. Её движение было столь неожиданным, что край белого покрывала зацепился за декоративную застёжку на рукаве Элоиз. Ткань соскользнула, и тяжёлый водопад светлых, почти белых, переливающихся на солнце волос рассыпался по её плечам, окутав лицо и шею мягким сияющим ореолом. Книга выпала из рук Амины и с глухим стуком упала на колени Элоиз. Наступила мгновенная, оглушительная тишина. Элоиз замерла, поражённая этим явлением. Девушка перед ней, с распущенными волосами и широко раскрытыми от смущения и испуга глазами, казалась поистине неземным существом. Она была хрупкой, нежной, вышедшей из самой светлой сказки. В этом нечаянном образе не было и тени той затравленной, вечно напуганной Саны. — Простите! — прошептала Амина, и её щёки залил яркий румянец. Она судорожно потянулась за своим головным убором, пытаясь скрыть своё невольное обнажение. Но Элоиз была быстрее. Она снова протянула руку и на сей раз прикоснулась к её волосам по-настоящему, позволяя прядям шелковистой тяжестью лечь на её ладонь. Прикосновение было тёплым, живым и невероятно мягким. — Ты… ты и вправду ангел, Амина, — выдохнула Элоиз, захваченная этим зрелищем. — Такая… неземная! Амина, смущённая до предела, снова спрятала свои волосы под белоснежную ткань, её пальцы торопливо и ловко закрепляли покров на месте. — Великая Матерь учит нас скромности, поэтому мы прячем волосы от посторонних взглядов, — тихо, опустив глаза, произнесла она, и её голос дрожал. Элоиз наклонилась, подняла упавшую книгу и протянула её девушке. В этот миг их пальцы снова встретились. Элоиз не стала сразу отпускать тонкие, тёплые пальцы Амины. Она мягко удерживала её руку в своей, ощущая под своей прохладной кожей биение быстрого, взволнованного пульса. Это ощущение — живое, трепетное, откликающееся — было на удивление приятным. Оно разлилось по её руке тёплой волной, пробежало по спине мурашками, заставило сердце забиться в странном, забытом ритме. Это была не просто благодарность. Это было что-то иное, более острое и желанное. — Простите, — снова, уже совсем тихо, прошептала Амина, пытаясь высвободить руку, но не делая этого слишком настойчиво. — Это ты меня прости, Амина, — произнесла Элоиз, и в эти слова она вложила всё, что копилось в её душе за эти недели: искреннее раскаяние, восхищение, зарождающуюся нежность. — Прости, дитя. Амина сидела, совершенно растерянная, её щёки пылали, а серые глаза, обычно такие ясные и спокойные, были огромными и тёмными от расширившихся зрачков. Элоиз внимательно наблюдала за её реакцией. Если бы это была вспышка памяти, девушка побледнела бы, в её взгляде читался бы ужас. Но здесь был лишь испуг, смешанный с глубоким, чистым смущением. И… что-то ещё, некий слабый отклик. Неужели Элоиз вызывала в этой светлой душе не только сострадание? Элоиз не смогла сдержать лёгкую улыбку. Это открытие было одновременно пугающим и опьяняющим. — Принеси мне воды, — произнесла она, стараясь вернуть голосу обычную, ровную интонацию. Девушка буквально вскочила с места и быстрыми, лёгкими шагами скрылась в дверях, ведущих в кухню. Элоиз смотрела ей вслед, всё ещё ощущая на своей ладони призрачное тепло её волос и пальцев. Герцогиня не чувствовала усталости. Она чувствовала прилив сил. Она думала о словах Розалин, сказанных несколько дней назад. Охранница проницательно заметила в её глазах «влюблённость». Элоиз тогда отмахнулась от этого. Но сейчас, после прикосновения, после того, как она увидела Амину с распущенными волосами, на неё обрушилось осознание. Она не просто восхищалась. Она любила. Любила не призрак Саны, а живую, исцеляющую Амину, которую сама же чуть не уничтожила. Эта любовь была проклятием, и она же была единственным возможным спасением. Через несколько мгновений Амина вернулась, протягивая Элоиз глиняный кувшин с прохладной водой. Её дыхание немного участилось, но на лице уже вернулось привычное выражение мягкой заботы. — Почитаешь мне сегодня перед сном, Амина? — спросила Элоиз, делая небольшой глоток. — Да, конечно, — кивнула та. — Уложу малышей спать и приду. Вы тоже засыпаете быстрее и спокойнее, когда я рядом. — Ты очень благотворно на меня влияешь, Амина, — тихо призналась Элоиз, глядя прямо на неё. — Твой покой… он словно переходит и на меня. Ты — мой якорь. Амина снова опустила глаза, но на её губах играла смущённая, счастливая улыбка. Этот тихий, робкий ответ был для Элоиз громче любого признания. Она не могла это отрицать: между ними возникла тонкая, но прочная связь. Элоиз позволила себе откинуться на спинку кресла, закрыв глаза. Она знала, что не может остаться здесь навсегда. Она должна вернуться в Валлар, должна управлять герцогством. Но теперь она знала и другое: она не могла уйти навсегда. Она должна была найти способ примирить свою вину со своей новой, острой, почти болезненной любовью. Герцогиня поняла, что её искупление не закончится на покаянии. Оно должно было стать действием. Она должна была использовать свою власть, чтобы защитить этот храм, этих детей, эту Амину. В этом был её новый путь. И в этот миг Элоиз позволила себе надеяться, что её долгий путь искупления, возможно, ведёт не только к прощению, но и к чему-то светлому и тёплому. Теперь у Элоиз появилась причина жить, и эта причина имела имя. Что теперь будет?! Элоиз стояла перед зеркалом в своей скромной келье, и впервые за долгие недели её отражение хоть отдалённо напоминало ту женщину, которой она была. Больничная рубаха, пропахшая травами и потом, лежала брошенной на стуле. Теперь на ней были плотные штаны из мягкой кожи и простая добротная туника из тёмно-синей шерсти — детали её обычного гардероба. Её кожаный доспех, отполированный до блеска, лежал на одеяле. Она всматривалась в своё отражение. Волосы, собранные в строгий узел. Лицо, всё ещё слишком бледное, с синевой под глазами, впадинами на щеках. Но в глубине синих глаз, выцветших от страданий, уже проглядывала знакомая твёрдость. Собранность, вымуштрованная годами, возвращалась, облекая хрупкое тело в невидимый панцирь, который Элоиз несла всю свою сознательную жизнь. В дверь легко постучали, тихо и несмело. — Войдите, — сказала Элоиз, не отрывая взгляда от зеркала, будто боялась, что это новое обличье исчезнет, если она отвернётся. Дверь открылась, и в комнату вошла Амина. Её белые одежды казались особенно яркими на фоне тёмных стен кельи. — Вы уже оделись? — её голос прозвучал с лёгким укором, в котором сквозила тревога, нежность и искренняя забота. — Вам бы ещё отдохнуть, ваша светлость. Силы вернутся не сразу. Элоиз наконец повернулась к девушке. Стоять без опоры всё ещё было непривычно, ноги слегка подрагивали. — Ну сколько можно, Амина, — в её голосе прозвучала привычная властность. — Уже полтора месяца. Я пролежала здесь достаточно. — Рана была очень тяжёлой, — не сдавалась послушница, её серые глаза стали серьёзными, в них читалась твёрдость, которую Элоиз внезапно стала ценить. — Вы потеряли много крови и едва выжили, герцогиня. Тело нуждается во времени, чтобы исцелиться. Вы не можете приказать плоти быть здоровой. — Ну что ты причитаешь, я же не сейчас собираюсь вскакивать на лошадь и бросаться в бой. Я просто... примеряла одежду. Надоело ходить в этом больничном балахоне. Она увидела, как взгляд Амины скользнул по доспеху на кровати, и поспешила добавить, отвечая на невысказанный вопрос, который девушка боялась задать: — Когда прибудет мой эскорт из гарнизона, мои соратницы, вот тогда и уеду. Лицо Амины озарила солнечная улыбка, а искренняя радость заставила её глаза блеснуть. — Значит, вы ещё тут побудете! — она воскликнула с такой радостью, что Элоиз на мгновение опешила. Она никак не ожидала такого чистого восторга. Элоиз сделала шаг вперёд. — Ты не хочешь, чтобы я уезжала? — спросила герцогиня, и её вопрос отражал её внутреннюю растерянность. Амина замерла, румянец залил её щёки, и она опустила глаза, смущённо теребя складки своего платья. Она осознала, что её слова оказались излишне откровенными, касаясь личных переживаний, что совершенно выходило за установленные пределы их общения. — Я... я... — она запнулась, ища слова. — Я просто... буду по вам скучать. Когда вы уедете. — Правда? — Элоиз не могла скрыть искреннего удивления. Мысль о том, что этой лучезарной девушке, которой она когда-то причинила столько зла, может быть грустно из-за её отъезда, казалась невероятной. Амина, явно желая сменить опасную тему, сделала шаг вперёд, её лицо вновь приняло выражение профессиональной сосредоточенности. — Давайте я сменю вам повязку, — предложила она мягко. — Посмотрим, как заживает рана. Элоиз, всё ещё переваривая её слова, молча кивнула. — Пожалуйста, сядьте. Герцогиня послушно опустилась на край кровати и подняла тунику, обнажив плоский живот и белую повязку, охватывающую её бок. Элоиз дала Амине пространство для работы, стараясь дышать ровно, хотя близость девушки заставляла её сердце биться чуть быстрее, с неровным ритмом, который не имел отношения к физической слабости. Послушница склонилась над ней, и её пальцы — умелые, точные и невероятно нежные — принялись развязывать старую повязку. Элоиз замерла, наблюдая за ней. Внезапно привычная медицинская процедура превратилась для герцогини в нечто большее. Она чувствовала тепло её дыхания на своей коже, видела, как солнечный свет, падающий из окна, играет в её светлых ресницах, выхватывает из белизны головного убора отдельные выбившиеся пряди волос цвета спелой пшеницы. Амина сняла повязку и внимательно осмотрела затягивающуюся рану. Её прикосновения были лёгкими, и от них по телу Элоиз бежали мурашки, дрожь, которую она не могла ни контролировать, ни остановить. — Очень хорошо заживает, — тихо констатировала Амина, и Элоиз почувствовала странную гордость, как будто получила похвалу от строгого наставника, признавшего её старания. — Но вам всё же надо быть осторожной. Не бросаться в бой при первой же возможности, а беречь себя. С этими словами девушка взяла баночку с мазью, её пальцы, смазанные прохладной субстанцией, вновь коснулись кожи Элоиз, и та невольно вздрогнула. И тут её обоняние, всегда отличавшееся остротой, а сейчас, в состоянии крайнего напряжения, и вовсе обострившееся, уловило аромат, исходящий от Амины. Это была не одна нота, а целое переплетение запахов, составляющих саму суть девушки. Сладковатый запах трав, которыми она ополоскивала свои мягкие волосы — ромашка, может быть, лаванда. Терпкий, смолистый аромат масел, которыми она умащивала статую Великой Матери в святилище — сандал и мирра. И чистый, пронзительный запах лекарственных настоев, которыми она так терпеливо поила Элоиз все эти недели, возвращая её к жизни. Эти переплетения ароматов были самой Аминой. Непорочной, дарящей исцеление, исполненной святости. И она была так близко. Так невыносимо близко и прекрасна, что все барьеры, все запреты, вся осторожность в душе Элоиз рухнули под натиском внезапного, мощного порыва, который нёсся из самых глубин её существа. То, что таилось под маской вины и раскаяния, вырвалось наружу. Она не думала. Она действовала, повинуясь инстинкту, более древнему, чем разум, и более мощному, чем воля. Её рука, лежавшая до этого безучастно на колене, медленно приподнялась. Её движение было почти что робким, вопреки всей её природе. Она мягко коснулась пальцами подбородка Амины, заставляя её поднять голову. Девушка оторвала взгляд от раны и удивлённо посмотрела на герцогиню. Её серые глаза, обычно такие ясные и спокойные, были огромными и полны изумления. — Ваша светлость? — едва слышно, растерянно спросила она. Элоиз не ответила. Она сама затаила дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий миг. Медленно, давая Амине время отпрянуть, она наклонилась вперёд. И поцеловала её. Это было мимолётное, почти невесомое прикосновение. Её губы, тёплые и мягкие, коснулись губ Амины — нежных и чуть приоткрытых от изумления. Это было прикосновение, полное такой беззащитной нежности, что сама Элоиз едва узнавала себя. Она боялась пошевелиться, боялась вдохнуть, замирая в этой точке соприкосновения, в этой тишине, где не было ни герцогини, ни послушницы, а были лишь две женщины на краю пропасти невысказанного. Амина замерла. Её тело стало неподвижным. Она не ответила на поцелуй, но, что было важнее — не оттолкнула Элоиз. Не отпрянула и не отвела голову. Она просто стояла, погружённая в ошеломляющую неизвестность, её сознание, воспитанное в строгих канонах веры и скромности, отказывалось обрабатывать происходящее. Она чувствовала тепло губ Элоиз, и это ощущение было настолько чуждым всему, что она знала, что её разум на мгновение опустел, оставив лишь чистое ощущение. Испуг? Да, безусловно. Но не отвращение. Не паника. А полная, оглушающая растерянность. Она не знала, как себя вести. Мир перевернулся в одно мгновение, и у неё не было карты, чтобы в нём ориентироваться. Элоиз почувствовала эту тишину в ответ. И этого было достаточно. Она медленно отстранилась, её пальцы отпустили подбородок Амины. Герцогиня смотрела на девушку, видя её широко раскрытые глаза, покрытые румянцем щёки, полуоткрытый в немом изумлении рот. И в её душе что-то сжалось: она переступила черту, которую не имела права переступать. — Прости, Амина, — её голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — Я... я напугала тебя... прости. Амина медленно моргнула, выходя из глубокого оцепенения. Её сознание, будто рассыпавшееся осколки, начало по крупицам собираться обратно. — Нет... нет, — прошептала она, и её голос дрожал. — Вы не напугали меня... я просто... не ожидала. Она стояла, всё так же глядя на герцогиню, пытаясь найти в её глазах ответ, понять, что только что произошло и что это значит. И в этот самый миг, когда тишина в келье стала почти осязаемой, они обе услышали их — быстрые, торопливые шаги в каменном коридоре, отдаляющиеся от кельи Элоиз. Лицо Амины исказилось, вся её растерянность мгновенно испарилась, сменившись страхом последствий, страхом за свою судьбу в этом святом месте. — О, нет! — она испуганно обернулась к двери, словно могла сквозь неё увидеть того, кто только что прошёл. — Кто-то... кто-то видел? Боги, кто-то мог увидеть! Что теперь будет? Что теперь будет?! Её глаза, полные паники, метнулись от Элоиз к двери и обратно. — Что теперь будет! И прежде чем герцогиня нашла что сказать, чтобы успокоить её, Амина резко развернулась и, подхватив подол своего платья, буквально выпорхнула из кельи, закрыв за собой дверь. Элоиз осталась сидеть на краю кровати, одна. Физическое ощущение того мига всё ещё жило на её губах — призрачное, тёплое, пульсирующее. Она медленно провела пальцами по своим губам, пытаясь сохранить, запечатлеть это чувство. Оно было таким хрупким, таким новым, таким желанным. И тогда, контрастом, из самых тёмных уголков её памяти поднялось другое воспоминание. Другой поцелуй. Вернее, пародия на него. Санна. Та ночь. Тогда она не целовала — она брала, захватывала, силой прижималась к дрожащим, сопротивляющимся губам, причиняя боль, унижая, вырывая силой то, что должно было рождаться из нежности. Она помнила взгляд Санны — не растерянный, не ошеломлённый, а полный чистого, бездонного ужаса и отвращения. В глазах Санны Элоиз увидела чудовище. И она им и была. А сегодня... сегодня в глазах Амины был шок, смятение, страх последствий... но не ужас. Не отвращение. В этой мысли таилась и мука, и слабая надежда. Элоиз тяжело поднялась с кровати, поправила повязку на животе. Её тело внезапно вновь почувствовало всю свою слабость, но разум работал с холодной, отточенной ясностью. Кто-то видел. Или мог видеть. Чьи-то шаги прозвучали в самый неподходящий момент. Она, герцогиня Валлар, поцеловала послушницу в священной обители Великой Матери. Это было непростительным нарушением всех правил, устава, это был вызов, брошенный самой основе этого места. Элоиз подошла к окну и сжала холодный каменный подоконник пальцами. Её отражение в тёмном стекле было бледным и решительным. Она не позволит никому навредить этой девушке. Никому. Если понадобится, она использует всю свою власть, всё своё влияние, чтобы защитить её. Кто она для вас? Тишина в храме Великой Матери была тяжёлой и плотной, пропитанной покоем и вековыми молитвами. Она обволакивала сознание, вымывая тревоги, превращая ночь в бездонное, мягкое покрывало. Элоиз провалилась в это безмолвие, как в воды озера, и тонула в нём — без мыслей, без сновидений. Её рана, наконец, перестала ныть, убаюканная священным покоем. Первый крик вонзился в тишину, как раскалённое остриё. Один-единственный, женский, отчаянный и пронзительный, он разрезал ночь и сознание Элоиз. Она резко села на кровати, сердце заколотилось в грудной клетке с такой силой, что зазвенело в ушах. Тишина разорвалась. Прежде чем она успела осознать, что это не сон, до неё донеслись новые звуки — перепуганные крики, яростные возгласы, сливающиеся с оглушительным лязгом стали. Элоиз сорвалась с кровати. Её движения, обычно отточенные и плавные, были резкими, сбившимися с ритма. Она натянула штаны, втиснула ноги в сапоги, наспех набросила тунику и кожаный доспех, даже не пытаясь как следует его зашнуровать. Пальцы судорожно сжали рукоять меча, и холодная сталь стала единственной реальностью в наступающем безумии. Она рванулась к двери, распахнула её — и застыла на мгновение, поражённая. За окнами, в сердце обители, полыхало алое зарево, отбрасывая на стены пляшущие багровые тени. В этот миг дверь её кельи с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о каменную стену, и в проёме, очерченная адским сиянием, возникла фигура Розалин. Её лицо было искажено яростью, в глазах плясали отблески пламени. В руке она сжимала длинный меч, и по его клинку, от изогнутой гарды до смертоносного острия, стекала густая, тёмная кровь, отбрасывая в полумраке кельи зловещие багровые блики. — Ваша светлость! Элоиз! Нападение! Элоиз, не отвечая, рванулась вперёд, вытолкнув телохранительницу в коридор. Она вдохнула, и волна жара, смешанного с едким, сладковатым запахом горящего дерева и ткани, ударила ей в лицо, вышибая слёзы. — Кто напал? Где Амина? — её голос прозвучал хрипло. — Те же, что на дороге! Люди в чёрном! Амина… — Розалин, отступая за ней, махом меча парировала выпад появившейся из-за поворота женщины. — Девушка была с детьми! В приюте! Боль в старом ранении пробилась сквозь адреналин тупым, знакомым уколом. Элоиз загнала её обратно, в самые глубины сознания, за стены, возведённые волей и яростью, и выбежала во двор, и мир сузился до картин ада. Храм и все пристройки к нему пылали. Огонь, яростный и ненасытный, пожирал деревянные стены, вздымая к небу, почерневшему от дыма, языки пламени, которые рвали его багровыми когтями. Деревянные галереи, библиотека, трапезная — всё было объято единым ревущим факелом. Дерево трескалось с сильным грохотом, витражные стёкла лопались, осыпаясь вниз стеклянным дождём. Послушницы в посеревших и прожжённых одеждах метались, как перепуганные тени. И охотники были здесь. Воительницы в чёрных, плотно облегающих доспехах, с глухими, скрывающими лица тряпичными масками, безликие и безжалостные воплощения смерти. Одна из них, увидив двух девушек выскачевших из горящего здания, уже занесла короткий меч для удара. Элоиз не думала. Было лишь тело, помнящее годы тренировок, и слепая ярость. Рука выхватила из-за пояса метательный нож, и он, описав короткую сверкающую дугу, вонзился в незащищённый участок, чуть выше ворота кольчуги. Воительница захрипела, странно всхлипнула и рухнула на каменные плиты, издавив неприятный звук. Но ад был многолик. Из-за угла, привлечённые падением товарки, появились ещё две. — Вот они! — Услашала Элоиз крик одной из воительниц. — Розалин шагнула вперёд, закрывая Элоиз, её стойка была непоколебимой. — Я сама, госпожа! Ваша рана! Не вмешивайтесь! — её голос был напряжён до предела. — Не неси чушь, Розалин! — голос Элоиз прозвучал низко и хрипло, но в нём зазвенела сталь. — Я способна драться. Она выставила меч вперёд, чувствуя, как тяжёлая рукоять ложится в ладонь. Одна из женщин в чёрном, высокая и мускулистая, с короткими клинками в каждой руке, издала низкое, гортанное рычание и бросилась на неё. Их мечи встретились с оглушительным лязгом. Элоиз парировала, уходила, атаковала. Силы противницы были велики, каждый удар отдавался болезненной вибрацией в её заживающей рене. Стиснув зубы до хруста, она прижала к ней ладонь и продолжила бой, отступая под градом ударов. Ей потребовалось всё её умение, вся хитрость, накопленная в бесчисленных стычках, чтобы найти брешь, обмануть противницу, заставить её раскрыться и всадить клинок под мышку, в узкую щель между пластинами доспеха. Та отшатнулась, издав удивлённый, сиплый звук, и упала на спину. Взгляд Элоиз метнулся к Розалин. Та, отступая к пылающему зданию храма, сражалась сразу с двумя, её движения были точны, смертоносны и экономичны. И тут её взгляд упал на другую сцену, от которой кровь в жилах застыла. Ещё одна нападавшая, сбросившая маску и открывшая бледное, исступлённое лицо с безумными глазами, повалила на землю молодую послушницу. Девушка извивалась под ней. Воительница в чёрном, сидя верхом, одной рукой прижимала её, а другой рвала на ней тонкую ночную рубашку. Какая-то последняя нить, связующая Элоиз с рассудком, сломалась. С криком, в котором выплеснулись вся её боль, вся ярость, она ринулась вперёд и с размаху, рубящим ударом, вонзила меч в шею насильницы. Та рухнула на свою жертву, и девушка под ней забилась пытаясь столкнуть с себя окровавленное тело. — Где Амина? — закричала Элоиз, поднимая послушницу. Та, рыдая, не в силах вымолвить слова, лишь показала рукой в сторону приюта. Элоиз помчалась туда, обходя пылающее главное здание, спотыкаясь о тела. Приют, небольшое деревянное строение примыкающее к храму, ещё держался, но один его торец был уже охвачен огнём, и пламя рвалось внутрь. Дети, маленькие испуганные фигурки в ночных рубашках, столпились вокруг нескольких жриц и послушниц. Они плакали, в ужасе глядя, как огонь пожирает их дом, прижимаясь к сёстрам. Их лица были бледными и испачканными сажей. — Где Амина? — голос Элоиз прозвучал хрипло от дыма и нечеловеческого напряжения. Одна из жриц, обнимая двух малышей, подняла на неё заплаканное, искажённое ужасом лицо. — Внутри! — её голос сорвался на высокой, истеричной ноте. — Там остался ребёнок, мы недосчитались маленькой Лины… Амина побежала за ней… назад, в огонь! — Проклятье! — вырвалось у Элоиз, короткое и горькое. Она оглянулась. Розалин, закончив бой, стояла, готовая к защите, её грудь тяжело вздымалась, кровь сочилась из пореза на щеке. — Розалин, прикрой тыл! И, не дожидаясь ответа, Элоиз ринулась в пылающее здание. То, что творилось внутри, было сущим адом, физическим проявлением самых мрачных кошмаров. Воздух сам по себе был огнём, каждый вдох обжигал лёгкие, высушивая слизистую, выжигая горло. Огонь ревел, выл, свистел и шипел. Деревянные балки потолка, объятые пламенем, обрушились вниз с оглушительным грохотом, поднимая тучи искр, которые жгли кожу. Деревяные стены пылали, краска пузырилась и слезала. Дым — густой, едкий, удушливый, с примесью сладковатого запаха гари — висел в воздухе тяжёлыми, колышущимися завесами, сквозь которые пробивались слепящие, танцующие отсветы пламени. Он застилал глаза, слепил, лез в нос, в горло, вызывая спазмы, рвотные позывы. Элоиз, заслоняясь согнутой в локте рукой, пробиралась вперёд, крича в оглушительный рёв, но её голос тонул в этом грохоте: — Амина! Амина! Отзовись! Отчаяние, холодное и липкое, начинало опутывать её сердце. Казалось, ничто живое не могло уцелеть в этом аду. Она уже повернула назад, чтобы искать другой путь, когда сквозь всеобщий треск и грохот услышала. Слабый, надрывный, полный слёз и ужаса голос: — Я тут… Госпожа… я тут! Она ринулась на голос, в большую детскую спальню, где стояли кровати для самых маленьких. Потолок здесь уже частично обрушился, завалив проход в соседнюю комнату горящими, дымящимися обломками. И посреди этого хаоса, как видение, стояла Амина. Она поднялась с пола, вся в саже, её светлые волосы почернели, спутались, лицо было исчерчено слезами и грязью, на щеке алел свежий ожог. На руках она, прижимая к груди, держала маленькую девочку лет трёх. Ребёнок выл от ужаса, зарывшись мокрым личиком в её запачканную дымом одежду. — Она… спряталась под кровать… я не могла её найти! — Амина говорила, надрываясь от кашля. Её голос был хриплым. Кашель — глубоким, лающим, выворачивающим наизнанку, разрывающим горло. Дым сделал своё дело. Элоиз подбежала к ней, охватывая рукой за талию. Девушка вся дрожала, её ноги подкашивались. — Нам надо выбираться. Немедленно! Она, поддерживая Амину, потащила её к выходу, тому, через который сама вошла. Та едва переставляла ноги, её тело сотрясали приступы кашля, она задыхалась, хватая ртом раскалённый воздух. — Сейчас, Амина, сейчас, не бойся, — повторяла Элоиз, не веря словам, чувствуя, как паника сжимает её горло. Они пробирались обратно через горящую прихожую, но путь был отрезан стеной огня. Очередная горящая балка рухнула, перегородив коридор, и теперь вокруг них пылало всё, выход казался невозможным. Они были в ловушке. Элоиз в отчаянии оглянулась, ища хоть какую-нибудь щель, но видела лишь сплошную завесу пламени. И вдруг, сквозь эту завесу, рассекая огненный хаос, навстречу им, прорвалась Розалин. Её плащ тлел, на щеке алела свежая, глубокая ссадина, волосы были опалены, но в глазах горел холодный, стальной огонь непоколебимой решимости. — Герцогиня! За мной! Здесь проход! Она действовала молниеносно. Увидев состояние Амины, которая уже теряла сознание от нехватки воздуха и кашля, Розалин просто подхватила её и взвалила себе на плечо, сильной рукой. Элоиз, не медля ни секунды, выхватила прачущую девочку из ослабевших рук Амины, прижала маленькое, горящее от жара тельце к своей груди и крикнула над рёвом огня: — Ведёшь! Я за тобой! Их бегство было последним, отчаянным актом этого кошмара. Розалин, с ношей за спиной, прокладывала путь. Элоиз, прижимая к груди ребёнка, следовала за ней вплотную, чувствуя, как дым выедает глаза, слепит, заставляет кашлять и сплёвывать чёрную, густую слюну. Дым был повсюду — едкий, чёрный, ядовитый. Он заполнял лёгкие, вызывая головокружение, слабость, спазмы в животе. Элоиз кашляла, спотыкалась о разбросанные по полу обгоревшие вещи, но не останавливалась, не отпускала из виду широкую спину Розалин. Мысль о том, что позади неё, на этом могучем плече, бьётся в кашле Амина, а у неё на руках живой, хрупкий комочек жизни, придавало ей силы, выжимаемой из самых глубин воли. И вот, наконец, после того, что показалось вечностью, перед ними возник спасительный прямоугольник двери, окутанный дымом, но ведущий в ночную прохладу. Они вывалились наружу, на холодную, влажную от росы траву, и рухнули на землю, задыхаясь и кашляя, не в силах сделать ни одного движения. Сёстры, уцелевшие и находившиеся снаружи, уже бежали к ним, неся воду и тряпки. Розалин первой пришла в себя. Она осторожно опустила Амину на землю. Девушка не могла говорить, не могла даже плакать. Её тело сотрясали мучительные, безостановочные, выворачивающие приступы кашля. Это был лающий, глубинный, раздирающий кашель, который рвался из самых обожжённых дымом бронхов. Она сидела на коленях, опершись руками о землю, и её выворачивало от напряжения; мышцы живота и диафрагму сводило судорогой. Слёзы текли из её покрасневших, воспалённых глаз ручьями, смешиваясь с сажей и грязью на щеках. Воздух со свистом входил в её опухшее горло и выходил обратно с хрипом. Она была жива, но каждое её дыхание было борьбой, каждая секунда — маленькой победой над смертью, пришедшей не в образе стали, а в образе удушливого смрада. Женщины обители немедленно окружили их. Одна из сестёр быстро приблизилась к Амине, пытаясь помочь: она обливала её лицо водой и заставляла делать глотки из глиняной чаши. Другая женщина аккуратно приняла из рук Элоиз ребёнка, которого герцогиня до сих пор инстинктивно прижимала к себе. Освободившись от ноши, Элоиз тотчас бросилась к Амине. Она опустилась на колени рядом с девушкой и, не заботясь о саже и грязи, принялась гладить её по спине и трясущимся плечам. Жест был неловким, но полным тревоги и нежности. Элоиз видела, как страдает послушница, и ощущала бессильную ярость от того, что огонь не пощадил и её. — Дыши, дитя, дыши, всё кончено… всё хорошо… Она подняла взгляд на Розалин, и в её глазах, налитых кровью от дыма, вновь вспыхнул холодный, командный огонь. — Нападающие? Розалин, тяжело дыша, вытерла окровавленный клинок о плащ и вложила его в ножны. Её лицо было усталым и суровым. — Все мертвы. Я обошла двор. Их было не так много. Человек десять. Странно… Нападающие будто пришли убить одного-двух, а не перерезать всех подряд. Это не похоже на набег. — Опознавательные знаки? Гербы? Знаки отличия? — Ничего. Утром проверим ещё раз, но я ничего не видела. Простые, качественные доспехи. Хорошее оружие. Наёмницы. Элоиз кивнула, продолжая гладить Амину по спине. Девушка постепенно успокаивалась, страшные приступы кашля сменялись прерывистыми, хриплыми всхлипами, она пыталась ровно дышать, заглатывая воздух. Элоиз окинула взглядом двор. Дети из приюта, окружённые жрицами и уцелевшими послушницами, рыдали, прижимаясь к ним, там же рядом были старики и больные, те кого успели вытащить из пристроек храма. Другие сёстры, сами перемазанные сажей, в крови, с обожжёнными руками, уже собирали раненых и убитых, относили их в сторону, подальше от жара догорающих построек. Их было не так много, но каждый лежащий силуэт отзывался в сердце Элоиз жгучим уколом вины. — Я думаю, они пришли за тобой, — наклонясь к самому уху Элоиз, сказала Розалин, чтобы не слышали другие. — Нападение на дороге было сильным… а теперь это. — Но зачем было поджигать храм? Убивать служительниц, детей, больных и стариков… — голос Элоиз дрогнул от ужаса и непонимания. — Не для этого они сюда пришли, — мрачно ответила Розалин, её взгляд скользнул по дымящимся руинам. — Их план был точечным: найти и убить нас. Всё пошло наперекосяк, когда дежурная послушница обнаружила их в жилом крыле. Она закричала. Одна из наёмниц, пытаясь её заставить замолчать, опрокинула свечу на сухое дерево и соломенную циновку. Пламя вспыхнуло мгновенно, перекидываясь на балки и перегородки… а паника сделала всё остальное. Она замолчала, глядя на то, во что превратился мирный храм. — Когда начался пожар и крики, сестры, думая, что на обитель напали варвары, попытались защищаться. Кто-то схватился за серпы, кто-то за кочерги… Наёмницы, оказавшиеся в ловушке между огнём и разъярёнными женщинами, ответили сталью. Резня началась сама собой. Их целью были мы, но получилось это… — Розалин с силой сжала эфес меча. — Получилась бойня, которую никто не планировал. Они искали нас в аду, который сами и создали по глупости. — По возвращении в замок необходимо немедленно выслать сюда помощь, — произнесла Элоиз, взглядом окидывая последствия ночного кошмара. — И тут она увидила как со стороны деревни, расположенной в долине, бегут люди с факелами. — Помощь идёт, — Произнесла Розалин. Элоиз поднялась оставив Амину на попечение сестер и подошла к группе раненых, над которыми склонились сёстры. И тут её взгляд упал на одну из лежащих фигур. Сердце Элоиз замерло. — О, нет… — выдохнула она, и в этом выдохе было столько отчаяния, сколько не было даже в самом пекле пожара. Это была Верховная Жрица. Старая, мудрая женщина, чья жизнь была неразрывно связана с этим храмом. Она лежала на земле, на животе пропитались тёмно-багровым пятном, которое медленно, неумолимо расползалось. Лицо её было цвета мела, губы побелели, веки были полуприкрыты. Рана была смертельной. Элоиз опустилась на колени рядом с ней и бережно взяла её холодную руку. Розалин стояла рядом глядя на умирающую. — Ваша Святейшество… — её голос дрогнул. — Сейчас вам помогут, держитесь. Жрица медленно, с усилием открыла глаза. Взгляд её был мутным, уходящим вдаль, но, упав на Элоиз, он обрёл последнюю, слабую искру осознанности. — Герцогиня… — Жрица говорила тихо. — Я… чувствую… что на пути к Великой Матери… — Я пришлю своих лекарей, лучших! — голос Элоиз сорвался, в нём зазвучала мольба. — Нет… — Жрица слабо покачала головой. — Я чувствую Её зов. Зов Нашей Матери… Наклонитесь, Ваша Светлость… Элоиз, сжав губы, наклонилась так низко, что её губы коснулись уха умирающей, а пряди её тёмных волос упали на окровавленную рясу. — Я всё знаю, — проговорила Жрица. В её голосе не было упрёка, лишь бесконечная, вселенская усталость и последняя, отчаянная настойчивость. — Амину… вы узнали в ней другую. Я слышала, как вы говорили с Розалин… Амина — это Сана. Ваша жена. - Старая женщина закрыла глаза на мгновение, собираясь с силами. — Я беседовала с вашей телохранительницей. Я знаю, что вы совершили по отношению к этому дитя. Как вы могли?.. — Слова повисли в воздухе. Элоиз выдохнула, и её сердце сжалось в ледяной ком от новой, сокрушительной волны вины. Она была не в силах пошевелиться, пригвождённая к месту этим тихим, беспощадным знанием. — Но… — Жрица снова заговорила, и её голос дрогнул. — Но я также видела, как вы смотрите на Амину. И я видела… тот поцелуй… Скажите же мне теперь. Здесь и сейчас. Перед лицом Великой Матери. Скажите, кто Амина — Сана для вас? Дочь убийцы вашей сестры, заложница вашей жестокой мести?.. Или та девушка, за которой вы, не раздумывая, шагнули в пламя? — Ваше Святейшество! — в голосе Элоиз прозвучала мольба. — Ответьте мне, Элоиз, — потребовала Жрица, и её пальцы, холодные и слабые, впились в рукав Герцогини. Элоиз закрыла глаза. Внутри неё всё рушилось. Стены, возведённые годами ненависти, вся её боль — всё рассыпалось в прах перед простым вопросом умирающей женщины. — Она… она важна мне, — голос Элоиз дрогнул, впервые за многие годы в нём послышалась неуверенность. — Я не причиню ей вреда. Я… я раскаиваюсь во всём, что сделала с ней. Во всей той жестокости… И клянусь, перед лицом нашей Матери, защищать и оберегать эту девушку. Клянусь… своей жизнью, своим титулом, всем, что у меня есть… — она вложила в эти слова всю оставшуюся искренность. Жрица слабо выдохнула. На её губах проступила бледная, прощальная улыбка. — Заберите её… Храм сгорел… — голос Жрицы был хриплым, прерывистым, каждый звук давался ей с мучительным усилием. — Куда её направят — не знаю… Здесь… здесь я её защищала… а что с ней будет на новом месте… — Она судорожно сглотнула, пытаясь поймать воздух, и её пальцы слабо сжали складки одежды Элоиз. — Амина такая ранимая… такая добрая… Заберите… и берегите. Вы видели её свет… не дайте ему погаснуть… не дайте ей всмоминить что вы сделали... — её глаза, полные мольбы и страха за девушку, уставились на Элоиз. Взгляд Жрицы затуманился. Рука разжалась и безвольно упала на землю. — Это… моя… последняя… просьба. — Она снова закашлялась, и на её подбородок выступила алая, пенистая кровь. — Я умираю… скоро встречусь с Богиней… и я попрошу её… простить вас за всё содеянное… Я молю, защитите это дитя… — Я сделаю всё, что в моих силах, Ваше Святейшество, — голос Элоиз прозвучал тихо, надрывно. — Позовите ко мне… Амину… — голос Жрицы был уже едва слышен. — Я велю ей уйти с вами… Не тревожьтесь, я не расскажу ей, кто вы, и не позволю ей вспомнить тот кошмар, который вы причиняли ей… Она замолкла, собрав остатки сил. Дыхание стало прерывистым, хрипящим. — Не зря… Великая Мать… даровала ей забвение… Не зря… — её глаза, помутневшие от близкой смерти, внезапно впились в Элоиз с последней пронзительной силой. — Позовите же её… Элоиз кивнула. Она поднялась, её колени дрожали, и медленно подошла к Амине. Девушка сидела на земле, всё её тело била мелкая, дрожь от пережитого кошмара и кашля. — Амина… — сказала Элоиз, и её голос, обычно такой твёрдый, стал тихим и мягким. — Тебе нужно подойти к Матушке. Она хочет поговорить с тобой. Амина подняла на неё заплаканные глаза. — Она… она умирает, — тихо произнесла Элоиз. Амина вздрогнула. Сжала губы, смахнула слёзы и, собрав последние силы, с невероятным усилием поднялась на ноги. Шатаясь, она сделала несколько шагов к тому месту, где лежала Верховная Жрица. Элоиз осталась стоять на колене, наблюдая, как Амина, превозмогая слабость и кашель, опускается на колени у изголовья умирающей, как та проговорила ей что-то, прижавшись губами к её уху, как Амина замерла, а потом её плечи снова начали трястись от рыданий. Она видела, как Амина взяла холодную руку Жрицы в свои и прижала её к щеке. И в этот миг Элоиз поняла, что всё изменилось. Навсегда. Пламя пожара, в котором сгорела её месть, очистило место для чего-то нового. Клятва, данная умирающей, была освобождением. Она смотрела на сгорбленную спину Амины и чувствовала острую боль ответственности. Ты поедешь со мной? Рассвет застал их среди пепелища. Ночной кошмар, пожиравший священные стены и души, наконец отступил, уступив место серому, безрадостному утру. Багровое зарево пожара сменилось бледным, жидким светом, который медленно растекался по окрестностям, озаряя картину полного, абсолютного разрушения. От величественного храма Великой Матери остались лишь почерневшие, дымящиеся остовы стен, похожие на обгоревшие, сломанные рёбра гигантского павшего зверя. Воздух по-прежнему был едким, но теперь к невыносимому запаху гари и тлеющего дерева примешивался сладковатый, тошнотворный дух мокрого пепла и ушедших жизней. Холодный утренний ветер, проносясь над руинами, разносил этот запах, въедавшийся в одежду, кожу и память. Лицо Элоиз было покрыто плотным слоем сажи и засохшей тёмной крови, глаза горели лихорадочным, бессонным огнём. Она смотрела, как деревенские женщины, спешно прибывшие с первыми ещё слабыми лучами солнца, перекладывают раненых на телеги и аккуратно, с немым благоговением, складывают в ряд тела погибших сестёр, накрывая их всем, что нашлось в спешке. Каждое такое движение было тихой частью обряда прощания. К ней подошла старейшина соседней деревни, женщина в возрасте. Её лицо было испещрено глубокими морщинами, но взгляд был суровым и решительным. Её руки, грубые и узловатые, крепко сжимали деревянный посох. — Мёртвых мы похороним, ваша светлость, — сказала она тихо, глядя на Элоиз с уважением. — Не переживайте. Мы совершим все обряды, как положено нашей Матери. Они обретут покой в земле. Элоиз кивнула, чувствуя, что её губы потрескались и пересохли от жары и криков, горло саднило от дыма. Её взгляд скользнул по длинному ряду бездыханных тел в белых, запачканных и прожжённых одеждах. — Детей, — её голос прозвучал хрипло, и она прочистила горло, заставляя себя говорить чётко, властно, как подобает герцогине, даже здесь, среди дымящихся руин. — Детей передайте семьям. Каждой семье, которая возьмёт ребёнка, я выплачу пособие на содержание. Щедрое пособие. Когда отстроят новый приют или найдутся места в других приютах, вы сможете передать сирот туда, если пожелаете. Но сейчас… сейчас моя единственная мысль — чтобы ни один ребёнок не остался без крова и тепла. Это моё первое распоряжение. Она видела, как малыши, маленькие, потерянные фигурки, жались друг к другу, их глаза, ещё полные вчерашнего ужаса, смотрели на взрослых с вопросом. Мир, который они знали, сгорел дотла за одну страшную ночь. — Сделаем, как вы приказали, ваша светлость, — поклонилась старейшина. — Жриц… послушниц… тоже приютите, — продолжила Элоиз, её взгляд блуждал по измождённым, потерянным лицам уцелевших сестёр. — Потом их распределят по другим храмам. Больных, стариков… ваша деревня — единственное ближайшее поселение. Средства я вам выделю, за это можете не переживать. Пошлите гонцов в соседние храмы, в ближайшие города, пусть заберут часть людей к себе, окажут помощь. Пусть знают, что Храм Святой Матери пал, но община жива. — Всё будет исполнено, — снова поклонилась старейшина. Герцогиня не бросала своих людей. Даже здесь, на пепелище, она оставалась правительницей, берущей на себя непосильную ответственность. Женщины, молча и сосредоточенно, принялись копать могилы для сестёр и отдельную — для нападавших, подальше от святого места. Женщины и старшие дети стали рассаживать сирот, стариков и раненых по телегам. Возникала тихая суета, прерываемая сдержанными рыданиями, утешительными шёпотами, окриками возниц, успокаивающих взмыленных лошадей, чуявших смерть и пожар. Элоиз, превозмогая слабость, снова подошла к тому месту, где лежали тела нападавших. Розалин, неотступная как тень, следовала за ней, её рука инстинктивно покоилась на рукояти меча. — Надо понять, почему, им нужна я. Да, у меня есть враги. У власти всегда есть враги. Но такая настойчивость… Такая целеустремлённость… Что им от меня нужно? Она замолчала. Вопрос завис в воздухе, не имея ответа. — Вернёмся в замок, — твёрдо сказала Розалин. — Я пошлю людей, лучших лазутчиков, прочесать окрестности, допросить всех, кто мог что-то видеть. Мы выясним, кто стоит за этим. Здесь, на пепелище, мы ничего не найдём. Элоиз не ответила. Её взгляд сам нашёл ту, о ком она думала, даже говоря об угрозах и политике. Маленькая, сгорбленная фигурка Амины, сидящая на корточках у тела Верховной Жрицы. Плечи девушки сотрясались от рыданий, которые, казалось, вырывались из самой глубины её израненной души. Она была воплощением горя, одинокой, хрупкой песчинкой в море страдания. — Ты слышала, что она сказала? — тихо спросила Элоиз, не отводя взгляда от Амины. — Её Святейшество просила вас позаботиться о девушке, — ответила Розалин, следуя за взглядом госпожи. — Это были её последние слова. Последняя воля. — Да, — выдохнула Элоиз. — Всё решилось само собой. Я забираю её с собой. В голосе Элоиз была только суровая, холодная решимость. — Ваша светлость, вы уверены? — в голосе Розалин прозвучала откровенная опаска. — Не проснётся ли в вас вновь… ваша старая боль? Ненависть? Сможете ли вы видеть в этом дитя не прошлое, а будущее? Элоиз медленно повернулась к ней. Её усталые глаза встретились с настороженным взглядом телохранительницы. — Розалин, пообещай мне кое-что. — Смотря что, ваша светлость, — Розалин не моргнув глазом выдержала её взгляд. — Убей меня, — просто и страшно проговорила Элоиз, глядя прямо в душу своей спутнице. — Убей меня, если я причиню ей вред. Если я подниму на неё руку. Если хотя бы одно моё слово заставит её снова сжаться от страха. Просто убей меня, Розалин. Розалин замерла. Она смотрела на свою госпожу, ища в её глазах хоть каплю неискренности. Но видела лишь бездонную усталость, боль и… странное, новое смирение. Элоиз кивнула, и в её плечах будто что-то ослабло, будто с неё сняли часть невыносимой ноши вины и гнева. Затем Розалин перевела взгляд на Амину. — Вы повезёте её в замок? — спросила Розалин. Элоиз задумалась, её взгляд снова устремился к Амине. Замок… Мрачные, холодные, давящие стены, где Амина была пленницей, где её унижали, где её свет едва не погас под гнётом ненависти Элоиз. Это было невозможно. Возвращение туда было бы равносильно новой пытке. — Нет, — твёрдо ответила она. — Не в замок. Моё южное поместье. На берегу моря. Оно и ближе отсюда, и… я не хочу, чтобы Амину хоть что-то напоминало о том, что случилось в замке. Замок для неё — место кошмара. В поместе о ней никто ничего не знает. Никто не напомнит. Нет, ни в коем случае не в замок... та... там она может все вспомнить... — Как прикажете, ваша светлость. Я подготовлю коней и снаряжение для пути. Нам нужно будет быстро миновать ближайший город. Розалин удалилась, а Элоиз, собрав остатки сил, направилась к Амине. Она шла медленно, походкой человека, несущего на плечах неподъёмный груз, и каждый шаг по выжженной земле отдавался в её сердце эхом прошлых ошибок и новым, острым чувством долга. Амина сидела на земле, всё ещё держа в своей худой, бледной руке холодную руку умершей Жрицы. Она тихо плакала, её слёзы оставляли чистые дорожки на грязных, испачканных сажей и пеплом щеках. — Амина, — тихо позвала Элоиз. Элоиз медленно и неловко опустилась на колени рядом, чтобы быть с ней на одном уровне. Амина подняла на неё заплаканные глаза. Она была грязна, её светлые волосы, лишённые покрова, спутались и почернели от копоти, на щеке краснел небольшой ожог. Простая, грубая роба послушницы висела на ней мешком, подчёркивая худобу и хрупкость. Она всхлипывала, и каждое её дыхание слышалось хриплым, сорванным шёпотом. — Что… что тебе сказала матушка? Перед тем как покинуть этот мир? — спросила Элоиз. Амина снова всхлипнула, сжав руку покойной. — Она… она сказала… чтобы я поехала с вами… что вы… вы защитите меня. — И ты… поедешь? — Элоиз затаила дыхание, ожидая ответа. Амина посмотрела на неё глазами, полными такой бездонной боли и такого страха, что Элоиз почувствовала, как сжимается сердце. В этих глазах не было доверия. Была лишь покорность судьбе и последней воле той, кого она любила как мать. — Амина, — снова начала Элоиз, вкладывая в свои слова всю ту нежность, на которую была способна. — Я клянусь, что не причиню тебе боли. Не обижу тебя. Ни словом, ни делом. Я клянусь Великой Матерью и всеми богами, что буду защищать тебя и оберегать. Я не дам твоему свету погаснуть. Я отвезу тебя в своё поместье на берегу южного моря. Там тепло, там шумят волны, там растут виноградники и оливы. Ты сможешь жить там так, как ты заслуживаешь. Как всегда заслуживала. Свободной. В безопасности. Она смотрела в глаза девушки, умоляя, ожидая. Амина медленно перевела взгляд на тело Жрицы, которое осторожно поднимали, чтобы отнести к свежевыкопанной могиле. В её взгляде была бесконечная тоска прощания. — Я… я сделаю, как меня просила матушка, — тихо проговорила она. — Я поеду с вами. Элоиз закрыла глаза с облегчением. — Хорошо. Амина, пойди, попрощайся. А потом нам надо выдвигаться. Амина едва заметно кивнула, поднялась на ноги и пошла вслед за телом жрицы, которое уносили. Элоиз смотрела на её тонкую, измученную кошмаром и бессонной ночью фигурку. Плечи девушки были безвольно опущены, она уже не рыдала, а лишь тихо всхлипывала — сил на большее у неё просто не осталось. Вернувшись к Розалин, Элоиз застала её седлающей двух оставшихся коней. Животные беспокойно переступали копытами, фыркали, глядя на дымящиеся развалины. — У нас только двое лошадей, — констатировала Розалин, туго затягивая подпругу. — Сейчас она слишком слаба, чтобы управлять лошадью. Я повезу её в своём седле. Розалин кивнула, глядя, как Амина, присоединившись к послушницам, молится над могилами. Её фигурка казалась такой маленькой и потерянной среди скорбящих. — В ближайшем городе купим ей одежду, — сказала Элоиз, глядя на грязную, прожжённую робу Амины. — Еды. И… нам где-то нужно будет остановиться, отдохнуть. Она не выдержит долгой дороги. — Тяжёлая ночь была, — просто констатировала Розалин, и в этих словах был целый океан усталости, боли и пережитого ужаса. Они обе молча наблюдали за завершающим актом трагедии. Телеги с детьми, стариками и ранеными, одна за другой, со скрипом колёс и приглушёнными окриками возниц, покидали пепелище, направляясь в сторону деревни. Мёртвые были преданы земле. Амина, закончив молиться, тихо прощалась с уцелевшими подругами — те, обняв её на прощание, с красными от слёз глазами усаживались в телеги. Пепелище постепенно пустело. Плач и крики стихли, сменившись гробовой, давящей тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием остывающих углей. Амина на мгновение задержалась у свежего холмика земли, где покоилась Верховная Жрица. Она наклонилась и положила на сырую землю маленький, сорванный на опушке полевой цветок. Жест был до боли детским и бесконечно печальным. Затем она выпрямилась и медленно, не глядя по сторонам, пошла к ожидавшим её женщинам. Она шла через пепелище, и Элоиз смотрела на неё, затаив дыхание. Такая хрупкая. Такая измученная, обожжённая огнём и потерей всего, что у неё было. Такая бесконечно напуганная будущим, которое начиналось для неё вот сейчас, в это серое утро, среди развалин и пепла. Элоиз встретила её взгляд и протянула руку. И Амина, после мига колебания, доверчиво вложила свои тонкие пальцы в эту жёсткую, привыкшую к мечу ладонь. Страх живёт в крови — Нет… прошу… не бейте… — тихий, разорванный стон вырвался из груди Амины, заставив Элоиз И Розалин вскочить с постелей. В полумраке комнаты их взгляды встретились — в этом шепоте звучал такой страх, что по коже пробежали мурашки. Амина металась на смятой простыне, её тело извивалось в борьбе с невидимыми демонами. Худые руки судорожно взлетали к лицу, прикрывая голову от несуществующих ударов. — Не надо… пожалуйста… — снова простонала она, и в этом голосе слышалось отчаяние загнанного в угол зверька. Элоиз застыла на мгновение, ощутив, как сердце проваливается в бездну. Она узнавала каждый жест, каждый вздрагивающий мускул. Она видела эту пляску страха прежде — в ту ночь, когда сама дирижировала этим кошмаром. — Кошмар, — хрипло выдохнула она, поднимаясь. Ей не нужно было гадать, какой именно. Она знала его до последней судорожной гримасы. Это был её собственный кошмар, заботливо взращенный и подаренный Амине. Она опустилась на колени у кровати и осторожно перехватила тонкие запястья Амины. — Всё хорошо, Амина, — голос Элоиз дрогнул, но она заставила себя говорить ровно и тихо, как учат успокаивать испуганных животных. — Всё хорошо, просто дурной сон… Ты в безопасности. Я здесь. Я никому не дам тебя обидеть. Амина ещё какое-то время билась в её руках, дыхание её было частым и прерывистым, словно она бежала от невидимого преследователя. Затем тело внезапно обмякло, напряжение ушло, сменившись полным покоем. Дыхание постепенно выровнялось, и она снова погрузилась в глубокий, исцеляющий сон. Элоиз не отпускала её руку. Она сидела на краю кровати, прислушиваясь к стуку собственного сердца — тяжёлым, глухим ударам, полным неизбывного стыда. — Это я, — проговорила она в гнетущую тишину, не глядя на Розалин. — Это всё я. Её душа… её душа помнит каждый мой удар, каждый унизительный взгляд. Память можно стереть, но страх… страх впивается в плоть. Он живёт в крови. В каждом непроизвольном вздрагивании. Я… я никогда не найду пути к искуплению. Никогда. — Ложитесь спать, ваша светлость, — тихо сказала Розалин. Её голос звучал непривычно мягко. — Я посижу с ней до утра. — Нет. — Элоиз покачала головой, её пальцы крепче сжали тонкую, хрупкую кисть Амины. — Нет, Розалин. Моя вина требует этого. И эту ночь… эту ночь я должна провести рядом с ней. Это единственное, что я могу для неё сделать. Единственное, что мне дозволено. Она не выпускала руку Амины до самого рассвета. Сидя неподвижно, она внимала каждому вздоху девушки. С каждым часом чувство вины проникало в Элоиз всё глубже, становясь неотъемлемой частью её существа — тяжёлым, ледяным камнем на дне души. Она наблюдала, как первый луч зари касается бледного лика девушки, и думала, что, быть может, её истинным покаянием являются не подвиги и не искупление, а эти долгие, безмолвные бдения у постели той, чей покой она когда-то отняла. *** Рассвет застал Элоиз на том же месте. Амина спала теперь спокойнее, но тень пережитого кошмара всё ещё лежала на её лице. Они нашли приют в крошечной деревушке, в убогой комнате постоялого двора, чьи стены впитывали запахи дыма и старой соломы. Здесь, вдали от чужих глаз, можно было найти передышку, но покой оставался иллюзией. Девушка была измождена до предела — за время долгого пути она прижималась к твёрдой кирасе Элоиз и пребывала в беспокойном полусне, на грани забытья. Бессонная ночь в пылающем святилище, едкий дым, разъедавший лёгкие, гибель тех, кто был ей близок, — всё это сломило Амину. Ещё вчера её, почти бездыханную, внесли сюда, отпоили травяным отваром, Розалин омыла ее в деревянной кадке, а Элоиз раздобыла в местной лавчонке простое платье из грубого льна. Теперь Амина спала, и сон её напоминал малую смерть. Лицо, обычно озарённое внутренним светом, было мертвенно-бледным, с синевой под закрытыми веками. Время от времени она вздрагивала, губы её шептали нечто неразличимое, а из груди вырывался короткий, лающий кашель — отголосок дыма пожара. — Бедное дитя, — голос Розалин прозвучал приглушённо, нарушая тягостную тишину. — Сколько горя выпало на её долю… Элоиз сжала кулаки. — Вся эта боль — на моей совести. Я — её причина. — Через пару дней будем в поместье, там она получит должный отдых. И вам, ваша светлость, не мешает позаботиться о своей ране. Розалин бросила выразительный взгляд на бок Элоиз. На серой шерстяной тунике, чуть ниже рёбер, расплывалось алое пятно, медленно поглощающее ткань. — Проклятие, — Элоиз, стиснув зубы, сорвала пропитанную кровью повязку. Кожа под ней была воспалённой, края раны разошлись. — Её нужно промыть и перевязать, госпожа, — констатировала Розалин, уже раскладывая чистые бинты. Элоиз, подавляя стон, устроилась на стуле у запотевшего окна, сквозь которое с трудом пробивался жидкий свет утра. Она наблюдала, как Розалин привычными, точными движениями обрабатывает рану, и изо всех сил старалась не выдать, что каждое прикосновение отзывается в теле палящей болью. Внезапно за их спинами раздался испуганный, срывающийся шёпот. — Боги милостивые… Ваша рана! Обе обернулись. Амина сидела на кровати, сбросив одеяло. Её широко распахнутые глаза, в которых читалась и физическая слабость, и отголоски кошмара, были прикованы к окровавленному боку герцогини. — Это из-за вчерашнего! Из-за боя! — Девушка, забыв о собственной слабости, сорвалась с постели и, пошатываясь, устремилась к Элоиз. — Позвольте мне взглянуть! — Амина, успокойся, это просто царапина, — попыталась отмахнуться Элоиз, но девушка проявила неожиданную твёрдость. — Рана открылась! — её тонкие, холодные пальцы уже осторожно исследовали кожу вокруг раны, и это прикосновение, исполненное неподдельной заботы, заставило Элоиз вздрогнуть. — Нужна мазь. На основе окопника, пчелиного воска и сосновой смолы. Госпожа Розалин, не могли бы вы раздобыть? В такой деревне непременно должна быть травница. — Я как раз собиралась, но не решалась оставить герцогиню одну, — ответила Розалин, её взгляд метнулся между Элоиз и дверью. — Я… я останусь с ней, — заявила Амина, и в её тихом голосе вдруг прозвучали стальные нотки. — Я присмотрю. И если что… я сумею её защитить. Уголки губ Элоиз дрогнули в слабой улыбке. — Слышишь, Розалин? У меня появился личный страж. Ступай, я под надёжной защитой. Когда дверь за телохранительницей закрылась, в комнате воцарилась тишина. Амина не отходила от Элоиз, её взгляд, полный тревоги, скользил по уставшему лицу герцогини, задерживаясь на ее плотно сжатых губах. — Это не в первый раз, — хрипло проговорила Элоиз, желая разрядить напряжённость. — И уж точно не в последний. — Богиня едва не забрала вас тогда, — тихо, но настойчиво возразила Амина. — Вы лежали без памяти, в горячке… Я… я боялась, что вы не очнётесь. — Со мной ничего не случится, пока ты рядом, — неожиданно для себя вымолвила Элоиз. — А ты… как себя чувствуешь? Сможешь продолжить путь? Амина сделала глубокий вдох и кивнула, стараясь придать себе уверенности. — Да, госпожа. Я отдохнула. Я справлюсь. — Амина, прошлой ночью тебе снился кошмар, — произнесла Элоиз скрывая волнение. — Ты помнишь, что тебе снилось? Девушка опустилась на край кровати и внимательно посмотрела на герцогиню. — Нет, совершенно ничего не помню. Я знаю, что сны мои ужасны, я просыпаюсь после них разбитой, но не сохраняю их в памяти. Сёстры в обители часто будили меня, прекращая мои метания, и при пробуждении я сразу забывала что мне снилось. Матушка-настоятельница говорила, что мне является то, что было со мной прежде… — Амина тяжело вздохнула. — Тело моё покрыто шрамами. Матушка полагала, что со мной случилось нечто ужасное, и то, что я всё забыла, — величайшее благословение. Элоиз вздохнула. — Мне так жаль дитя… — ей исступлённо хотелось вымолить прощение у этого хрупкого создания, но она не смела нарушить клятву, данную Розалин и настоятельнице. «Не дай ей вспомнить», — прозвучал в её памяти голос Розалин, произнесённый в час её пробуждения. — Не просите прощения, не вы же причинили мне зло… — Элоиз вздрогнула всем телом, пропуская сквозь себя эти слова. «Это я, это всё я, ты просто не помнишь, о боги, что я совершила». Вернувшаяся Розалин прервала их беседу. В её руке покоилась небольшая глиняная баночка. — Вот. Деревенская знахарка оказалась сведуща в своём деле. Амина приняла баночку, приоткрыла крышку, вдохнула густой травяной аромат и кивнула, на лице её мелькнула тень облегчения. — Да, это именно то, что нужно. Её пальцы, прикасаясь к ране, преобразились — стали лёгкими, уверенными, знающими. Она бережно очистила воспалённые края, нанесла прохладную, умиротворяющую мазь и наложила свежую повязку с таким искусством, что та почти не стесняла движений. — Вот так, — Амина отступила на шаг, критически оценивая свою работу. — Теперь постарайтесь её не тревожить. И… — она посмотрела Элоиз прямо в глаза, — …умоляю, не бросайтесь в первую же схватку, что встретится на пути. — Я не ищу их нарочно, — ответила Элоиз. — Знаю, — улыбнулась Амина. Элоиз взяла у Розалин баночку и протянула её Амине. — А для твоего ожога сгодится? Та кивнула, набрала немного снадобья и аккуратно нанесла его на покрасневшую кожу щеки. — Сгодится. Шрам не останется. Всего лишь небольшой ожог. Не тревожьтесь из-за меня, госпожа. Она стояла перед Элоиз — хрупкая, бледная, с ожогом на щеке, в простом одеянии. Но в её глазах, уставших и исполненных пережитой боли, горел тот самый неугасимый внутренний свет. Свет, который Элоиз когда-то едва не погасила. Пристанище Три дня пути стали испытанием для всех троих. Рана Элоиз, постоянно тревожимая движением и тряской, воспалилась и ныла глухим, упрямым огнём. Края её никак не желали смыкаться, и каждое утро на повязке проступали свежие алые росчерки. Сама герцогиня, привыкшая к лишениям, стиснув зубы, переносила боль, но слабость брала своё — сон её был коротким и тревожным, а лицо под слоем дорожной пыли приобрело землистый оттенок. Амина же казалась тенью самой себя. Дорога, наложившаяся на не зажившую травму потери и ужас пожара, иссушила её. Она почти не говорила, цепенея в седле перед Элоиз, и лишь по ночам, в тесных комнатах придорожных постоялых дворов, её тело выдавало внутреннюю бурю — она вздрагивала, всхлипывала во сне, и её пальцы судорожно впивались в простыню. На вотрые сутки, видя, как девушка буквально тает на глазах, а рана Элоиз от каждого неловкого движения посылает по её лицу гримасу боли, Розалин без лишних слов пересадила Амину к себе в седло. Девушка, обессиленная, прильнула к ней спиной, и так, в полудрёме, и продолжила путь. И лишь к концу третьих суток, дорога, петлявшая среди холмов, покрытых виноградниками и серебристыми оливами, вывела их на последний подъём. Элоиз, почувствовав под копытом коня изменение грунта — с жёсткой, выбитой камнем тропы на ухоженную, мягкую подсыпку, — остановила лошадь. — Посмотри, Амина. Мы на месте. Девушка, дремавшая, уткнувшись лбом в плащ Розалин, медленно подняла голову. Её веки, отяжелевшие от усталости, разомкнулись. И замерли. Брови, тонкие поползли вверх от изумления. — О-о-о… — вырвалось у неё беззвучным, заворожённым выдохом. — Как… красиво… Картина, открывшаяся перед ними, и вправду стоила долгого пути. Поместье, белое, как морская пена, раскинулось на вершине холма, спускавшегося к самой воде. Оно не давило величием, как мрачный родовой замок Валларов, террасы, аркады, увитые глицинией и розами балконы словно вырастали из самой земли, утопая в буйстве зелени: тёмные кедры, стройные кипарисы, раскидистые фисташковые деревья. А за ними — бесконечное, ослепительное. — А это… море? — прошептала Амина, не отрывая взгляда от сияющей внизу лазури. — Оно такое… огромное. И блестит, как расплавленное серебро… Элоиз, наблюдавшая за её реакцией, мягко улыбнулась. — Ты разве никогда не видела моря? — Я не помню, — честно ответила девушка, и в её голосе не было горечи, лишь чистое, детское изумление перед грандиозностью мира. — Ничего такого… не помню. — Отдохнём с дороги, и я сведу тебя к воде. Ты, наверное, не помнишь, умеешь ли плавать? — Нет, госпожа, не помню, — смущённо призналась Амина, и лёгкий румянец тронул её бледные щёки. Они въехали во внутренний двор, вымощенный светлым, теплым песчаником. Элоиз, собрав волю в кулак, тяжело сползла с седла. Нога, коснувшись земли, подкосилась, и она едва удержалась, вцепившись в луку. В тот же миг рядом возникла Амина, выскользнувшая из объятий Розалин. Хрупкая, как тростинка, она инстинктивно подставила плечо. — О, боги, Амина, ты сама еле стоишь! — воскликнула Элоиз, пытаясь отстраниться. — Но ваша рана, — упрямо, почти сурово проговорила девушка, и в её потухших глазах вспыхнула знакомая искра целительницы. — Вы не должны так напрягаться. — Тебе самой нужна забота, дитя, — смягчив тон, сказала Элоиз, осторожно высвобождая руку. Её взгляд метнулся к старшей служанке, степенной женщине с умными, добрыми глазами и руками, привыкшими и к работе, и к ласке. — Милли... — Ваша милость, — женщина сделала реверанс, но взгляд её уже оценивающе скользнул по бледному, испачканному дорожной пылью личику Амины. — Господи, да она прозрачная, как фарфор! И вы… вид у вас, простите, не лучше. — Не причитай, Милли, мне нужно толко пару дней покоя — и всё придёт в норму. А вот о нашей гостье позаботься со всем твоим умением и сердцем. Это Амина. Она жила в обители Великой Матери и теперь вверена моему попечению. Я хочу, чтобы она чувствовала себя здесь в полной безопасности и покое. Чтобы каждый в этих стенах относился к ней с той же нежностью, с какой ты растила своих внучек. Милли кивнула, и её лицо расплылось в материнской улыбке. Она мягко обняла за плечи смущённую, растерянную Амину. — Будет исполнено, ваша милость. Мы все её согреем. Такая милая пташка… Пойдём, дитя, тебе нужна теплая ванна и чистая постель. — Отведи её в купальни, — дала последнее указание Элоиз. — Лекаря так же вызовите. Как только она прибудет, пусть сначала осмотрит Амину, а затем немедленно является ко мне с докладом. — А вы, ваша светлость? — снова спросила Милли, не отпуская девушку. — Я приму ванну позже и покажу рану лекарю. Но сначала — Амина. Мне нужно знать, что с ней всё в порядке. Герцогиня сделала шаг к девушке, которая стояла, робко озираясь, словно попав в незнакомый, слишком яркий мир. Элоиз наклонилась, стараясь казаться спокойной и уверенной. — Не бойся, Амина. Милли — сама доброта. Она отведёт тебя в купальни, ты смоешь с себя дорожную усталость, а потом тебя проводят в комнату. Я скоро зайду проведать тебя. Хорошо? Девушка молча кивнула, сжимая в руках край своего потрёпанного платья. Потом, словно вспомнив что-то важное, подняла на Элоиз тревожный взгляд. — А вы?.. Вам нужно обработать раны. Сердце Элоиз дрогнуло от неожиданного тепла. Даже здесь, на краю собственных сил, эта девушка думала о ней. — Лекарь осмотрит нас обеих, — успокоила она, и улыбка на этот раз была искренней и мягкой. — У нас здесь замечательный врач. Не волнуйся ни о чём. Иди с Милли. Амина, ещё раз оглянувшись, позволила служанке увести себя в прохладную полутьму широких каменных сводов. Элоиз смотрела ей вслед, пока хрупкая фигурка не скрылась за дверьми. Лишь тогда она позволила себе расслабиться, судорожно прижав ладонь к воспалённому боку. Боль, заглушённая адреналином и заботой о другом, хлынула с новой силой. — Розалин, — позвала она, и голос её прозвучал устало, но чётко. Телохранительница, отдававшая коней стремянному, мгновенно оказалась рядом. — В столовой — та большая картина с видом моего замка. Её нужно убрать. Сейчас же. Пройдись по всем комнатам, особенно по тем, куда Амина может зайти. Убери всё, что может хоть как-то напомнить ей о том месте. Картины, гобелены, безделушки, оружие… Всё. И поговори с прислугой. Каждой. Никаких упоминаний о Сане. Никаких историй, никаких намёков. Она — Амина, наша гостья из обители. И точка. — Будет исполнено, ваша светлость, — кивнула Розалин. Ни тени удивления, ни лишних вопросов — лишь холодная, профессиональная готовность. Она развернулась и зашагала в дом, её твёрдые шаги отдавались эхом по камню. Элоиз, превозмогая слабость, двинулась следом. Каждый шаг отдавался пульсирующей болью в боку, но остановиться она не могла. Её острый взгляд, острый, выхватывал детали интерьера, знакомого до мельчайших трещин в штукатурке. Просторный холл, залитый солнцем, падающим сквозь высокие окна. Светлые стены, украшенные фресками с морскими пейзажами и мифологическими сценами. И — там, в нише… — Лизи! — её голос, резкий и властный, заставил вздрогнуть молодую служанку, суетившуюся с вазой цветов. Девушка замерла, широко раскрыв глаза. — Эту картину. С утёсом и горной рекой. Немедленно убери. И ту, в голубой гостиной — портрет моей матери. И миниатюру с сестрой из моей библиотеки. Всё. — Ваша светлость? — Лизи нерешительно переступила с ноги на ногу. — Вы уверены? Даже портрет госпожи Лили?… — Абсолютно уверена, — отрезала Элоиз. Боль и усталость делали её резкой. — Всё. И чтобы к вечеру здесь не осталось ничего, что могло бы напоминать мой родовой замок. Поняла? Служанка, побледнев, кивнула и бросилась исполнять приказ. Элоиз медленно поднялась по широкой лестнице, держась за резные перила. Казалось, каждый мускул в её теле кричал о необходимости немедленно рухнуть на ближайшую мягкую поверхность. Но она продолжала осмотр. Голубая гостиная, будуар, маленькая читальня… Её память, тренированная годами командования и стратегического планирования, выискивала малейшие детали: серебряный кубок с гербом Валларов на камине убрать , шкатулка из чёрного дерева, привезённая из замка убрать, даже узор на одном из ковров показался ей знакомым, как в замке убрать. Она остановилась на площадке между этажами. Отсюда был виден внутренний дворик с фонтаном, где уже суетились служки, разнося свежее бельё и кувшины с водой. И сад, спускающийся террасами к морю. И само море — бескрайнее, успокаивающее, обещающее забвение. «Забвение, — горько подумала она. — Для неё — благословение. Для меня — тюрьма». Она представила себе Амину сейчас. Тихую, покорную, доверяющуюся рукам чужих женщин. Девушку, которая боится даже собственных снов. Девушку, в глазах которой она когда-то видела только ужас. А теперь… Теперь она видела растерянность, благодарность, заботу. И этот хрупкий, необъяснимый свет, который, казалось, горел тем ярче, чем больше тьмы его окружало. Элоиз глубоко вздохнула, заставляя боль отступить на второй план. Она не имела права на слабость. Не сейчас. Она создала этот узел из вины, страха и надежды. И теперь должна его распутать. Или, по крайней мере, сделать так, чтобы он не затянулся петлёй на шее той, кто уже пострадал больше, чем кто-либо заслуживает. Элоиз твёрдыми шагами, хотя каждый из них давался ценой невероятных усилий, направилась в свои покои. Нужно было умыться, переодеться, приготовиться к визиту лекаря. А потом — проверить Амину. Убедиться, что комната ей нравится, что постель мягкая, что в окнах её комнаты видно море. И что на этих стенах, в этом воздухе, в самом ритме этого дома нет ни единого намёка на тот мрачный северный замок, где когда-то закончилось детство одной девушки и начался кошмар другой. Здесь должен был начаться новый отсчёт. Для них обеих. Она зашла в свою спальню — просторную, светлую, с балконом, выходящим прямо в сад. Здесь тоже были изменения. Исчез тяжёлый гобелен с батальной сценой, убраны доспехи на подставке, даже любимый кинжал в серебряных ножнах пропал с прикроватного столика. Розалин работала быстро и тщательно. Элоиз подошла к умывальнику и плеснула в лицо холодной воды. Вода смыла пыль дороги, но не тень усталости под глазами. В зеркале на неё смотрела не непобедимая герцогиня Валлар, а измождённая женщина с глазами полными боли и решимости. «Ничего, — сказала она своему отражению. — Здесь, у моря, всё будет иначе. Здесь мы обе сможем залечить раны. Или, по крайней мере, научимся с ними жить». Она распахнула дверь на балкон. Тёплый, солёный ветер с моря ворвался в комнату, принеся с собой запах цитрусовых цветов, нагретых камней и далёкой, бескрайней свободы. Элоиз закрыла глаза, позволив ветру обвевать её лицо. Следы прошлого Тяжесть, осевшая в костях за три дня пути, начала понемногу отступать после тёплой ванны и смены грубой дорожной одежды на простое, но мягкое платье из тонкого льна. Элоиз, высушив волосы перед открытым окном своей спальни, чувствовала, как усталость медленно превращается в глухую, ноющую потребность в сне. Однако покой мог подождать. Сначала она должна была убедиться что с её гостьей все хорошо. Она вышла в коридор — прохладный, залитый последними лучами заходящего солнца, которые ложились длинными золотыми полосами на полированный камень пола. Воздух здесь пах не дымом и пылью, а свежим воском, травами, разложенными в блюдцах для аромата, и едва уловимым, знакомым запахом самого дома — соли, солнца и старого доброго дерева. Из покоев Амины ей навстречу вышли две молодые служанки. Одна несла медный таз с мутной водой, другая — сложенные в аккуратную стопку полотенца. Лицо последней было красно от слёз, она торопливо утирала щёки краем фартука. — Лекарь ещё у нашей гостьи? — спросила Элоиз, останавливаясь. Голос её прозвучал тише обычного, но в нём была привычная властность. Девушка, плакавшая, всхлипнула и кивнула, не решаясь поднять глаза. — Она уже закончила осматривать госпожу Амину. Я сейчас… я сейчас позову её. — Ты чего слезы льешь, Луиза? — мягче спросила Элоиз, узнав служанку. Та снова всхлипнула, сжимая полотенца так, что костяшки пальцев побелели. — Лучше… лучше пусть вам сама госпожа Леония всё расскажет, ваша светлость. Сделав реверанс, девушки поспешили скрыться в тени бокового прохода. Через мгновение из покоев Амины появилась Леония — пожилая, но прямая, как кипарис, женщина с седыми, туго заплетёнными волосами и проницательными, тёмными глазами. Лицо её, обычно спокойное и сосредоточенное, было омрачено глубокой озабоченностью. — Ваша светлость, — поклонилась она. — Как она? — вопрос прозвучал резко, выдавая напряжение, которое Элоиз пыталась скрыть. — Отдыхает, — отрезала Леония, и в этом слове было больше смысла, чем в долгом докладе. — Устала до изнеможения, истощена, силы на исходе. Вы правильно сделали, что привезли её сюда, на юг. Солнце и покой — лучшие лекари для такой хрупкости. Элоиз почувствовала, как сжавшиеся было лёгкие немного отпустили. — Она скоро придёт в себя? — Дня три, может, четыре — только покой. Постельный режим. Потом можно будет выходить её в сад, на веранду — пусть греется на солнце, дышит морским воздухом. Но, ваша светлость, — Леония сделала шаг вперёд, и её взгляд стал непреклонным, — у меня есть другие вопросы. Сердце Элоиз упало. Она кивнула, давая продолжать, хотя каждый инстинкт кричал ей остановить этот разговор, убежать, спрятаться. — У девушки… — Леония запнулась, подбирая слова, что для этой всегда точной женщины было нехарактерно. — На её теле множество старых шрамов. Очень много. Вся спина и бёдра покрыты старыми рубцами от плети. Глубокие, застарелые. Они останутся с ней навсегда. Я могу дать мазь для смягчения рубцов, но скрыть их… Следы эти не скрыть. Тот, кто это сделал… — она замолчала, сжав губы, и в её глазах мелькнула редкая для неё ярость. — Это было чудовищно. Даже на войне я редко видела такое. Элоиз стояла недвижимо, в ушах у неё звенело. Она знала о шрамах. Она их и нанесла. Но слышать это от постороннего, от профессионала, измеряющего страдания с холодной клинической точностью, было иным. — Другие следы, — продолжала Леония, и её голос смягчился, но стал ещё более безжалостным в своей ясности. — Она упала с высоты. Были сложные открытые переломы, которые срастались уже без должного ухода. Шрамы на рёбрах, на руках, старый, глубокий рубец на затылке… Ваша светлость, тело этой девушки — это карта невыразимых страданий. Что вам о ней известно? — Её… — голос Элоиз сорвался. Она прочистила горло, чувствуя, как ком подступает к самому горлу. — Её выходили жрицы обители Великой Матери. Её нашли на берегу горной реки. Всё. Это всё, что я могу вам сказать. Леония смотрела на неё долгим, пристальным взглядом, в котором читалось недоверие, но и понимание, что дальше этого пути нет. — После таких травм, после всего, что с ней случилось, ей потребуется постоянный, бережный уход до конца дней, — сказала она наконец, и в её словах не было осуждения, лишь констатация факта. — Здоровье её подорвано. Никаких тяжёлых работ. Никакого холода — старые переломы будут ныть при каждом похолодании. Она… она очень хрупкий сосуд, ваша светлость. — Она останется здесь, в этом поместье, — твёрдо произнесла Элоиз, и её глаза вновь обрели привычную сталь. — Навсегда. А вы, Леония, будете наблюдать за ней. Всё, что потребуется — любые лекарства, средства — я закажу. Деньги не имеют значения. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы облегчить её жизнь, — кивнула Леония. Потом она снова наклонилась чуть ближе, понизив голос. — Есть ещё одно. Девушка упоминала, что не помнит ничего из прошлого. У меня есть некоторый опыт работы с подобными состояниями. Есть методики, травяные настои, которые могут помочь памяти… — Нет! — слово вырвалось у Элоиз с такой силой, что эхо отозвалось в каменном коридоре. Она сама вздрогнула от резкости собственного голоса, но тут же продолжила, уже тише, но с той же непреложной решимостью: — Нет. Не трогайте её память. Настоятельница обители, где она жила, считала, что эта потеря — благословение свыше. Не смейте ей напоминать. Не смейте будить в ней вопросы о том, откуда эти шрамы. Я привезла её сюда, чтобы дать ей новую жизнь. Покой. Возможность быть счастливой. Пусть живёт, не оглядываясь назад. Долгая пауза повисла между ними. Леония изучала лицо герцогини, и в её взгляде постепенно угасало профессиональное любопытство, уступая место чему-то более глубокому и печальному. — Она вам небезразлична, — констатировала она. Элоиз не стала отрицать. Она лишь кивнула, и в этом движении была вся её усталость, вся её вина и вся её новая, странная надежда. — Я хочу, чтобы она обрела здесь мир. Чтобы её душа наконец получила покой. — Хорошо, — просто сказала Леония. Её взгляд упал на руку Элоиз, которой та всё ещё бессознательно прижимала к боку. — Теперь о вас. Мне сказали, что вас тоже необходимо осмотреть. — Рана в боку. От меча. Достаточно глубокая, чтобы доставить массу хлопот и надолго уложить в постель, но недостаточно серьёзная, чтобы убить, — с лёгкой, кривой улыбкой ответила Элоиз. — Идеальный баланс, как говорится. — Мне нужно её увидеть. — Обязательно. Но сначала я хочу поговорить с Аминой. Подождите меня в моих покоях. Луиза! — служанка, выглянувшая из-за угла, подбежала. — Отведи госпожу Леонию в мою спальню. Я подойду скоро. Когда шаги Леонии и служанки затихли в коридоре, Элоиз на мгновение закрыла глаза. Она чувствовала дрожь в коленях — не от слабости, а от того потока ужаса и стыда, что обрушился на неё. Карта страданий. Чудовищно. Навсегда. Каждое слово Леонии вонзалось в неё, как отравленное лезвие. Она сделала глубокий вдох, выпрямила плечи и толкнула дверь в комнату Амины. Комната была залита тёплым, янтарным светом заката. Воздух в ней пах свежим бельём, травами и слабым, едва уловимым ароматом лаванды — Милли, должно быть, положила мешочек с ней в постель. Амина не спала. Она лежала на высоких подушках, укрытая лёгким шёлковым покрывалом, и её широко раскрытые глаза медленно скользили по стенам, по высокому потолку с лепниной, по узорным шторам, колышущимся от лёгкого ветерка с моря. На ней было чистое ночное платье из мягкого батиста, её светло русые волосы были аккуратно расчёсаны и лежали на подушке распущенным сияющим шлейфом. Она была бы абсолютно, ослепительно прекрасна, если бы не мертвенная бледность кожи, не синева под глазами и не тот маленький, розовый ожог на щеке, который теперь почти зажил. Увидев Элоиз, она инстинктивно попыталась приподняться. — Нет, нет, не двигайся, дитя, — мягко, но твёрдо произнесла Элоиз, подходя к кровати. Она опустилась на край, стараясь не потревожить девушку. — Тебе предписан строгий постельный режим на несколько дней. Понятно? Амина послушно кивнула, но её глаза тут же с тревогой перебежали на фигуру герцогини. — А вас? Вас уже осмотрели? — Сейчас осмотрят. Не беспокойся обо мне. — О, нет… вас надо было осмотреть в первую очередь! — в голосе Амины прозвучала настоящая паника. — Я просто устала, а вы серьёзно ранены… Что-то тёплое и острое, одновременно сладкое и болезненное, сжало сердце Элоиз. Она невольно улыбнулась, и в этой улыбке была вся её израненная нежность. — Ты настоящий ангел, Амина, — прошептала она. — Переживаешь обо мне, а я… — Она запнулась, не в силах выговорить: «а я не заслуживаю и тени твоей заботы». — А я уже почти в порядке. Она посмотрела на девушку, такую хрупкую в огромной кровати, и странное, непривычное чувство умиротворения смешалось в ней с виной. Здесь, в этой солнечной комнате, далёкой от ужасов прошлого, Амина казалась не жертвой, не напоминанием о преступлении, а просто… девушкой. Милой. Беззащитной. Нуждающейся в покое. — Ты поспи сейчас, — сказала Элоиз, и её голос сам собой стал тише, ласковее. — Тебе принесут ужин прямо сюда, покормят. Отдыхай, милая… Сама произнеся это слово, она внутренне удивилась. «Милая». Оно сорвалось с её губ само собой, без усилия, без фальши. И оно было правдой. Амина и правда была милой. В своей тихой стойкости, в своей заботе, в самой своей хрупкости. — Прислуга будет рядом по первому твоему зову, — Элоиз указала на шёлковый шнурок у изголовья кровати. — Пока не пытайся вставать и выходить из комнаты. Поместье большое, ты можешь запросто заблудиться. Завтра утром я сама приду и посижу с тобой, а когда ты ты будешь чувствовать себя лучше я покажу тебе всё. Хорошо, Амина? — Да, ваша светлость, — девушка улыбнулась своей робкой нежной улыбкой. — Молодец, — снова само собой вырвалось у Элоиз. Она не удержалась, протянула руку и очень осторожно, почти невесомо, провела тыльной стороной пальцев по здоровой щеке Амины. Девушка смутилась, её ресницы дрогнули, и она опустила глаза, но не отстранилась. В её позе не было страха — лишь лёгкая, смущённая неловкость. Элоиз медленно поднялась с кровати. — Отдыхай, дорогая, — сказала она уже у двери. Она вышла в коридор, мягко закрыв за собой дверь. Прислонилась спиной к прохладной деревянной панели, чувствуя, как трясётся её собственная рука — которой она токо что коснулась щеки Амины. В груди бушевал ураган из противоречивых чувств: сжигающий стыд за совершенное и щемящая нежность и эта новая, хрупкая, как первый весенний лёд, решимость — защитить, согреть, дать забыть. Она оттолкнулась от двери и твёрдыми шагами направилась в свои покои, где ждала Леония. Осмотр раны. Но теперь у неё внутри горел маленький, тёплый огонёк — образ той тихой, милой улыбки и доверчиво опущенных ресниц. Это было мало. Это было ничто по сравнению с той бездной, что она когда-то вырыла. Но это было начало. Первый шаг на долгом, трудном пути, который она теперь должна была пройти. Не для искупления — искупить это было невозможно. А просто потому, что иного пути у неё не оставалось. Прогулка к морю — Амина… Амина, проснись. А то потом, ночью, сон к тебе не придёт. Голос был тихим, бережным, почти неслышным над мерным шумом прибоя и шелестом сосен. Амина медленно открыла глаза, и мир, который явился ей, был соткан из золота и лазури. Над ней, заслоняя собой ослепительное садящиеся солнце, склонилась Элоиз. Не грозная герцогиня в латах, а просто женщина в простом платье из светлого льна, с распущенными, чуть влажными от морского ветра тёмными волосами. В её глазах, обычно таких жёстких и уставших, светилось нечто новое — мягкая, осторожная нежность. — Я уже третий день отсыпаюсь, госпожа, — прошептала Амина, её голос был хрипловатым от долгого безмолвия и сна. — Вы правы… высплюсь днём — потом ночь кажется бесконечной и пустой. — Лекарь разрешила тебе гулять. Ты уже достаточно окрепла. Я хочу предложить тебе спуститься к морю. Слова эти, такие простые и будничные, прозвучали для Амины невероятно заманчиво. Амина приподнялась с глубокого плетёного кресла, в котором до этого дремала, убаюканная солнцем и пением цикад. Лёгкое покрывало соскользнуло с её колен и упало на траву. В её движении не было прежней болезненной осторожности, лишь лёгкая, грациозная медлительность выздоравливающего. — К морю? Правда, можно? — В её глазах все ещё отуманенных сном, вспыхнули настоящие искорки восторга. Она была похожа на ребёнка, которому пообещали чудо. — Конечно. Здесь есть тропинка. Она пологая, но я помогу, если нужно. Мы не будем спешить. Амина, не скрывая радости, накинула на плечи тонкую шаль цвета морской волны. Тропинка вилась меж гигантских валунов, поросших серебристым лишайником, и зарослей дикого можжевельника, источающего терпкий, чистый аромат. Элоиз шла впереди, время от времени оборачиваясь и протягивая руку, чтобы поддержать Амину на особенно крутом повороте. Но её помощь почти не требовалась — девушка двигалась легко, с любопытством разглядывая мир вокруг. Её взгляд ловил всё: нежные, похожие на фарфор, чашечки цветов, прячущихся в расщелинах камней; тяжёлую гроздь дикого винограда, свисающую с древней каменной стены; стремительную ящерицу, мелькнувшую в траве. Она замирала, заслышав над головой оглушительный, ликующий хор птиц, хрипловатые крики чаек, режущий, одинокий клекот орлана высоко в синеве. Каждый звук, каждый запах был для неё откровением, буквой в книге мира, которую она только начинала читать. И вот тропинка сделала последний изгиб, сосны расступились, и оно предстало перед ней во всей своей необъятной, ослепительной мощи. Море. Амина замерла на краю небольшого песчаного обрыва, словно её ноги вросли в землю. Глаза её, и без того большие, стали казаться бездонными. Она не сказала ни слова, а лишь медленно выдохнула. — О, Боги… — наконец прошептала Амина, и голос её дрогнул. — Как же… как же это красиво… Мне кажется, я никогда не была на море. Я не забыла его… я просто, наверное, никогда его не видела. Как можно было бы забыть такое? Она не могла оторвать взгляда. Это была не просто вода. Это была стихия, живая и дышащая. Лазурная вблизи, переходящая в сапфировую, а затем в густо-фиолетовую даль, где она сливалась с небом в сияющем, размытом горизонте. Поверхность искрилась под солнцем миллиардами алмазных бликов, и каждый из них казался обещанием. Широкая полоса песка, золотистого и тёплого, мягко уходила в воду. А над всем этим раскинулось небо, пронзительно-чистое, с редкими, будто нарисованными кистью, барашками облаков. Начинался закат. У горизонта небо вспыхнуло первым румянцем — нежно-розовым, персиковым, алым, и эти краски медленно растекались по воде, окрашивая её в тона драгоценных камней. — Пойдём, Амина, — тихо сказала Элоиз, протягивая руку. — Подойди ближе. Амина доверчиво схватилась за её пальцы. Они спустились по узкой тропке, вырубленной в песчанике, на пляж. Песок был мягким, чуть влажным у кромки воды и горячим. Амина наконец оторвала взгляд от горизонта и посмотрела под ноги. — Пойдём к воде. Снимай обувь, — предложила Элоиз, уже стягивая свои кожаные сандалии. Амина послушно сбросила лёгкие туфли и сделала первый шаг босиком. Её ступня утонула в песке, и она ахнула от неожиданного ощущения — тепла. Она сделала ещё несколько шагов, медленно, впитывая каждое ощущение, и остановилась у самой кромки, где тончайшая плёнка воды набегала на песок, оставляя кружевной след. — Я… я могу зайти? — спросила она, глядя на Элоиз. — Ну, конечно, Амина. Зачем же я тебя сюда привела? Делай что хочешь. Можешь даже искупаться, если захочешь. — Я не уверена, что умею плавать, — призналась Амина, но её ноги уже делали это за неё. Она постояла секунду, наблюдая, как вода омывает её ступни, оставляя на коже мелкие крупинки песка, и затем вошла по щиколотку. Холодок заставил её вздрогнуть и издал короткий, счастливый взвизг. — Какая тёплая! — воскликнула девушка. Она покрутила ступнёй, наблюдая, как вода расступается, как песок уходит из-под пятки. — Но я не уверена, что хочу зайти дальше… — Ничего страшного. Просто погуляй по берегу. Я не буду тебе мешать. Элоиз отступила на несколько шагов и опустилась на тёплый песок, подставив лицо последним лучам солнца. Но её взгляд не отрывался от Амины. Она наблюдала, затаив дыхание, как эта девушка, ещё недавно напоминавшая сломанную тростинку, начинает оживать. Амина бродила вдоль кромки моря, она то шла медленно, задумчиво, то вдруг делала несколько резких, почти танцующих шагов, убегая от набегающей волны, и тогда её смех, подхваченный ветром, разносился по пляжу. Она наклонилась и подняла ракушку — перламутровую, закрученную в спираль, — и приложила её к уху, и её лицо озарилось удивлением и восторгом от услышанного в ней шума. Девушка писала что-то пальцем на влажном песке и смотрела, как волна стирает её послание, или просто стояла, лицом к ветру, закрыв глаза, и вдыхала полной грудью воздух, пахнущий солью, водорослями и бесконечной свободой. Элоиз смотрела на неё, и в её груди происходило что-то странное и необъяснимое. Чувство, которое она не могла назвать, разливалось теплом, щемящим и сладким. Она вспоминала другое лицо этой девушки. Искажённое страхом. Заплаканное. Молящее о пощаде, которую она не давала. Она вспоминала, как когда-то, в пылу мести и ярости, находила в этом ужасе какое-то извращённое, горькое удовлетворение. Как могла она? Как могла она, видя эту боль, эту беззащитность, черпать в них силу? А сейчас… Сейчас она смотрела на лицо, сияющее чистым, ничем не омрачённым, счастьем. На улыбающиеся губы, на глаза, в которых отражалось небо и море, а не тень страха. И Элоиз поняла с внезапной, ослепительной ясностью: она никогда, ни за что не хочет видеть это лицо иным. Она хочет видеть его вот таким — мирным, удивлённым и радостным. Она хочет, чтобы этот свет никогда не гас. И если для этого потребуется удерживать целый мир на расстоянии, если нужно будет вырвать с корнем каждое тёмное воспоминание, замуровать каждую щель, через которую может просочиться прошлое, — она сделает это. Она построит для этой девушки крепость из тишины, морского ветра и солнечного света. Она станет стражем у её покоя. Потому что в этом сияющем лице она, Элоиз Валлар, видевшая кровь и предательство, познавшая только власть и долг, вдруг увидела нечто бесконечно более ценное. Увидела хрупкий, живой смысл, ради которого стоит дышать. Ради которого можно попытаться стать другим человеком. Или, по крайней мере, тем, кто способен защитить этот свет от любых, даже своих собственных, демонов. Амина, нагулявшись, вернулась к ней, её платье было мокрым по подол, а щёки раскраснелись от ветра и восторга. Она села рядом на песок, не говоря ни слова, просто глядя на закат, который теперь полыхал на горизонте во всём своём багрово-золотом великолепии. Тишина между ними была не пустой, а наполненной — шумом волн, криками птиц, биением двух сердец, одно из которого медленно залечивало раны, а другое — только начинало понимать тяжесть и красоту своего нового обета. Солнце коснулось воды, растеклось по горизонту жидким огнём, и длинные тени побежали по песку. Но в сердце Элоиз, вопреки наступающим сумеркам, светило своё, новое, неугасимое солнце. Медленный вдох… и медленный выдох… День в поместье начался с тишины, нарушаемой лишь дальним шумом прибоя и щебетом птиц в саду. Утро началось визитом Леонии, которая с привычной деловитостью осмотрела рану Элоиз, отметила хороший цвет лица и разрешила герцогине заниматься делами поместья. Затем герцогиня удалилась в свой кабинет с прибывшим курьером и наконец — с Розалин. Амина брела по коридору, ощущая лёгкую потерянность, когда заметила вдали, в окне залитого солнечном светом кабинете, две фигуры. Элоиз, высокая и прямая, в простом тёмно-синем платье, жестом что-то поясняла. Розалин, неотступная тень, слушала, кивая, её лицо было сосредоточенным. Они говорили о чём-то важном, о делах о королеве, о долге. Мир, который казался таким прочным здесь, у моря, всё ещё держался на этих тихих, деловых разговорах. Амина не решалась приблизиться, чувствуя себя чужой в этой сфере ответственности и власти. Она просто смотрела, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, кладут на полированный камень пола длинные, золотые прямоугольники, в которых кружились пылинки. Оставшись наедине с тишиной поместья, она предалась бесцельному, но приятному блужданию. Это не было тоскливым шатанием — это было медленное, внимательное изучение нового мира. Она заглядывала в полуоткрытые двери: вот светлая комната для рукоделия с пяльцами и корзинами шерсти; вот маленькая библиотека с низкими полками, пахнущая старой бумагой и кожаными переплётами; вот зимний сад, где даже сейчас цвели какие-то незнакомые ей белые цветы с тяжёлым, сладким ароматом. Прислуга, встречавшаяся ей, не суетилась и приветливо улыбалась, иногда Амине кивали, продолжая своё дело. Здесь царила атмосфера доброжелательного порядка. Амина наблюдала, как садовница, седая, коренастая женщина с загорелым лицом, обрезала розы, её движения были точны и бережны. Как двое юных служанок, перешёптываясь и смеясь, несли в погреб корзины с только что собранными яблоками, от которых в воздухе стоял свежий, чуть сладковатый запах. Эта простая, ясная жизнь, наполненная конкретными заботами, успокаивала её. Это напоминало обитель — тот же ритм труда, те же тихие разговоры, та же ощутимая польза каждого действия. Но здесь не было суровых стен храма, строгого распорядка молитв. Здесь было пространство, воздух, море за окнами. И вместо молитв — пение птиц и вечный гул волн. Она остановилась у широкого окна в западном крыле, опершись лбом о прохладное стекло. Внизу, во внутреннем дворике, замкнутом стенами, поросшими плющом, молодые служанки развешивали бельё. Девушки в простых светлых платьях, с засученными рукавами, перекликались шутками, их голоса, чистые и звонкие, долетали до неё приглушённо. Они встряхивали простыни, и те взлетали, словно огромные белые паруса, на мгновение заслоняя солнце, чтобы затем мягко лечь на верёвки. Солнечный свет пронизывал тонкую ткань, делая её почти невесомой, сияющей изнутри. Амина смотрела и улыбалась. Она и сама так делала когда-то. Помнила тяжесть мокрого холста в руках, запах чистоты, ветер, обдувающий лицо, и чувство глубокого, простого удовлетворения от хорошо сделанной работы. Здесь, на юге, было теплее, светлее, пахло морем, а не горными травами. Но эта сцена была мостом через время, соединяющим её нынешнюю, растерянную и неуверенную, с той девочкой из обители, которая знала своё место в мире и находила в нём тихую радость. Потом, уже без определённой цели, её ноги сами принесли её в дальний угол поместья, откуда доносились звуки работы и смеха. Дверь в прачечную была распахнута настежь, выпуская клубы густого, влажного пара, пахнущего щёлоком, кипятком и свежестью. Внутри царил свой, шумный мирок. Огромные медные котлы стояли на огне, и от них волнами исходил жар. Прачки, женщины разных возрастов, с сильными загорелыми руками и лицами, сияющими от усердия и добродушия, перекрикивались через шум воды, перебрасываясь короткими фразами, смеялись громко и открыто. Здесь не было места томности или изяществу — здесь царила здоровая, простая энергия труда. Амина замерла на пороге, улыбаясь этой картине. Её охватило тёплое чувство созерцания жизни в её самом непритязательном и настоящем проявлении. Одна из девушек, самая молодая, стояла над низким тазом, старательно полоская тонкие ткани из белого батиста. Увидев Амину, она широко улыбнулась и помахала ей мокрой рукой. — Тут жарко, госпожа! Идите в сад, отдохните! — крикнула она, выпрямляясь и смахивая тыльной стороной ладони пот со лба. В этот миг её локоть задел край таза. Девушка, отвлёкшись, не удержала тяжести мокрой ткани, которую только что подняла. Всё произошло в одно мгновение. Таз с глухим стуком опрокинулся. Хлынувший поток мыльной воды брызнул во все стороны, серебристой волной накрыв пол и обдав брызгами подол платья Амины. Вода, смешанная с мыльной пеной, растеклась по каменным плитам. — О, Боги, какая же я неловкая! — вскрикнула девушка, хлопнув себя по лбу, и тут же бросилась поднимать тонкую ткань с пола. Но Амина уже не видела её движения. Мир вокруг поплыл. Звуки прачечной — смех, плеск, бряцание котлов — отступили, заместившись оглушительным, нарастающим гулом в ушах. Перед её глазами поплыли тёмные пятна, а в висках застучала резкая, разрывающая боль — точная и жгучая, словно раскалённая игла вонзилась прямо в мозг. Она смотрела на мокрую ткань, раскинувшуюся на тёмном мокром камне. Но видела не её. Видела другую ткань. Простыню. Тяжёлую, промокшую насквозь, алую от… от чего-то ужасного, что её ум отказывался назвать. Она пыталась поднять её, её руки — нет, не её руки, руки какой-то другой, беспомощной девочки — тряслись, пальцы не слушались, соскальзывали с мокрой материи. За первой молнией воспоминания ударила вторая, сокрушительная. Не образ, а ощущение. Давящий, всепоглощающий ужас. Пена. Густая, белая, липкая пена, забивающая рот, нос. Мыльная вода. Не тёплая и пахнущая чистотой, а холодная, едкая, заполняющая лёгкие. Невозможность вдохнуть. Судорожный спазм диафрагмы, отчаяние от того, что тело, жаждущее воздуха, получает лишь жгучую жидкость. Она пыталась сделать глоток, один-единственный глоток воздуха, и это удавалось — короткий, хриплый всхлип, но потом… потом её снова погружали. Сильные, безжалостные руки вцеплялись в её волосы, держали голову под водой, не давая вырваться, не давая подняться, не давая жить. Она задыхалась. По-настоящему. Сознание уплывало в чёрную, пульсирующую пустоту, а единственной мыслью, последней искрой в гаснущем разуме, было: ХОТЬ ГЛОТОК! ХОТЬ ОДИН ГЛОТОК ВОЗДУХА! — Госпожа?.. Госпожа, что с вами? Голос донёсся будто из-под толстого слоя воды, из другого мира. Амина сидела на полу, в луже прохладной воды, прижавшись спиной к шершавой каменной стене. Она не помнила, как опустилась. Всё её существо было сконцентрировано на одной, невыполнимой задаче: ДЫШАТЬ. Вдохнуть получалось — коротко, прерывисто, с мучительным усилием, будто грудную клетку сдавили железным обручем. Но выдохнуть… выдохнуть она не могла. Воздух застревал внутри, становясь тяжёлым, ядовитым шаром. Она пыталась заставить диафрагму работать, но мышцы не слушались, скованные ледяным параличом паники. В голове кололо, будто её изнутри разрывали осколки стекла. Кончики пальцев онемели, стали чужими, холодными. Всё тело начало бить неконтролируемой дрожью — сначала внутренней, невидимой, а затем и снаружи: затряслись колени, руки, сжатые в беспомощные кулаки, задрожала челюсть. Она закрыла глаза, пытаясь хоть как-то совладать с этим накатывающим ужасом, но под веками продолжали мелькать обрывки: мыльная вода, пена, чьи-то руки, боль, леденящий, страх смерти, такой близкой, такой желанной в тот миг, лишь бы это прекратилось. — Немедленно позовите её, светлость! — чей-то отчаянный крик, прорезал гул в её ушах. Амина вздрогнула всем телом, инстинктивно закрыла голову руками. Ещё вдох… ещё один вдох нужно сделать… а потом выдохнуть… но ничего не получалось, ничего! Она просто сидела, сжавшись, цепляясь за само это простое действие — за жизнь — кончиками онемевших пальцев и последними остатками воли. В глазах потемнело. Дрожь стала такой сильной, что зубы выстукивали дробь по сведённой челюсти. Опять перед внутренним взором — вода. Мыльная, холодная. И окровавленные простыни. И та рука, та самая, что держала её, не давая вздохнуть… Быстрые, твёрдые шаги, отдающиеся эхом по каменному полу. Голоса, сливающиеся в неразборчивый гул. — Что произошло? — этот голос, низкий, напряжённый, она узнала бы его среди тысяч. — Я не знаю, ваша светлость! — пролепетала девушка-прачка. — Я таз опрокинула, случайно… и вдруг госпожа Амина… она закрыла голову руками, вскрикнула и… стала вот так трястись… — голос её сорвался. — Не твоя вина, дитя... И тут Амина почувствовала. Сильные, уверенные руки обхватили её. Её поднимали с мокрого, холодного пола. Вес её тела, казавшийся невыносимым, вдруг исчез. — Ваша светлость, ваша рана! — тревожный голос Розалин. — Ничего, Розалин. Её надо забрать отсюда. — Дайте мне, я понесу… — Нет. Ты знаешь… это все я... Я должна сама... Амину несли. Быстро и осторожноо. И сквозь грохот крови в ушах, сквозь прерывистое, хриплое дыхание, она услышала другой звук. Тихий, спокойный, ритмичный. Голос. Он звучал прямо над её ухом, ровно и настойчиво. — Всё хорошо, дитя. Всё хорошо. Дыши. Дыши. Медленный вдох… и медленный выдох… Давай со мной. Вдох… Амина попыталась. Слабо, безнадёжно. Лишь короткий, захлёбывающийся всхлип. — И выдох… — голос не сдавался. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Вдох… Она почувствовала расширение грудной клетки под её щекой. Она попыталась подстроиться, ухватиться за этот ритм. Затем — поток свежего воздуха, чистого и солёного, наполненного запахом моря и нагретых солнцем камней. Амина приоткрыла глаза. Неясные очертания колонн, зелени, белого камня. Она на веранде, её держат, крепко и нежно. Элоиз опустилась в глубокое плетёное кресло, прижимая Амину к себе, к своей груди, слегка покачивая, как ребёнка. — Всё кончилось, — тот же голос, теперь ещё тише, ещё ближе. — Всё хорошо, дитя. Дыши. Медленный вдох… и медленный выдох… Давай со мной… И Амина слушала. Она закрыла глаза и только слушала. Этот голос был якорем в шторме её паники. Она подчинялась ему. Вдох… выдох… Ещё вдох, чуть глубже… выдох, чуть длиннее… Грудная клетка понемногу разжималась, ледяные тиски страха ослабевали. Дыхание, сбившееся, хриплое, начало выравниваться, входить в русло, навязанное тем размеренным, спокойным ритмом. — Дыши, дитя, дыши, — повторяла Элоиз, и её губы касались волос Амины. — Прости меня… прости… прости… — шептала она, и в этом шёпоте была такая мука, такая бездонная, отчаянная скорбь, что Амина, ещё не придя в себя, почувствовала её всем своим существом. Постепенно мир вернулся в свои границы. Дрожь утихла, оставив после себя странную, ломящую слабость. Ощущение удушья сменилось глубокой, почти болезненной жаждой воздуха, которым она теперь дышала полной грудью. Она просто лежала, прислушиваясь к чужому дыханию, к чужому сердцебиению — сильному, ровному, живому. Это биение было реальностью, твёрдой почвой под ногами. Осторожно, как бы боясь спугнуть хрупкое спокойствие, Амина приподняла голову. Элоиз сидела, всё так же крепко держа её, и смотрела на неё. Не отводя взгляда. И на её ресницах, в уголках глаз, ещё блестели следы слёз. Амина встрепенулась, отстранилась на пол-дюйма. — Вы… вы плакали? — её голос прозвучал хрипло и неуверенно. Уголки губ Элоиз дрогнули. — Ты очнулась, дитя? — она прошептала, и её голос сорвался. — Слава Великой Матери… Я так… я так за тебя испугалась. Прости меня… прости… Руки её слегка дрожали, и Амина почувствовала это дрожание сквозь ткань платья. — Ты что-то вспомнила, Амина? — спросила Элоиз, и в её глазах был не только вопрос, но и тихая мольба, в которой угадывался страх. Амина медленно покачала головой. — Ничего связного. Только… что задыхалась. В мыльной воде. И не могла дышать… Бывает. Такие обрывки. Страшные. И совершенно… несвязанные. Я не могу сложить их в картину. Не могу восстановить, что было… Не могу вспомнить. — Она сделала паузу, глядя куда-то внутрь себя. — И, наверное… не хочу. — Не вспоминай, — быстро сказала Элоиз, и её руки снова чуть сжали Амину. — Не надо. Ты же сейчас счастлива здесь, в этом поместье? — Очень, ваша светлость, — искренне ответила Амина. — Вот и отлично. Именно этого я и хочу. Хочу, чтобы ты просто жила настоящим. Здесь, среди сада и цветов, под пение птиц, у моря. А я… я буду заботиться о тебе. Сделаю всё, чтобы ты была счастлива, Амина. Девушка посмотрела прямо в лицо герцогини, изучая каждую черту, каждый оттенок в этих уставших, прекрасных глазах. — Почему? — тихо спросила она. — Почему вы так добры ко мне? Элоиз замерла. Её губы приоткрылись, чтобы произнести что-то, и Амина увидела, как в её глазах мелькнула целая буря: боль, вина, отчаяние и решимость. Элоиз напряглась, Амина увидела, как её взгляд на мгновение метнулся в сторону, будто она услышала некий внутренний голос. — Потому что… — начала Элоиз, и в ее голове прозвучал голос Розалин «Не дай ей вспомнить», — потому что ты самая добрая. Самая прекрасная душа из всех, что я встречала. И я хочу подарить тебе только счастье. Хочу, чтобы ты жила в покое, в тепле… и в любви. Слова повисли в воздухе, Амина слушала их, и что-то внутри неё откликалось на эту нежность, на эту, странную, искренность. Она вздохнула, чувствуя, как остатки паники окончательно растворяются, уступая место иной, тёплой и трепетной слабости. — Мне тепло и спокойно с вами, — прошептала она, не отрывая взгляда от губ Элоиз. И потом случилось это. Само собой, будто её тело действовало помимо разума, повинуясь какому-то глубинному, забытому инстинкту тяготения к теплу, к безопасности, к этой странной, мучительной и прекрасной близости. Она потянулась вперёд и очень легко, коснулась своими губами губ Герцогини. Мимолётное, пугливое прикосновение. Затем осознание ударило её возвращая в реальность. Она отпрянула, глаза её расширились от страха перед собственной дерзостью. — Простите! — выдохнула она, и щёки её залил густой румянец. Элоиз не рассердилась и не отстранилась, а просто смотрела на неё. — Ты хочешь, чтобы я поцеловала тебя, Амина? — спросила она так тихо, что слова почти потонули в шуме моря. Амина не смогла ответить. Она лишь робко, едва заметно кивнула, опустив глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. И тогда Элоиз склонилась. Её поцелуй не был стремительным или страстным. Он был… другим. Осторожным. Бережным, как прикосновение к хрупчайшему фарфору, который уже был разбит однажды и склеен с величайшим трудом. Её губы были мягкими и тёплыми, и в них не было ничего от той грубой силы, что мерещилась Амине в кошмарах. Это была ласка. Чистая, простая ласка. И Амина… Амина растворилась в ней. Всё напряжение, вся остаточная дрожь, весь страх — всё ушло, растаяло под этим нежным, настойчивым прикосновением. Она расслабилась в её руках полностью, отдаваясь новому, потрясающему ощущению. Это было не просто приятно. Это было… целое открытие мира. Внутри неё пробудилось странное, тёплое содрогание, которое зародилось где-то глубоко внизу живота и медленно, волнами, разлилось по всему телу, наполняя его томной, тягучей сладостью. Она покраснела ещё сильнее, чувствуя этот внутренний жар, это смутное, но могучее влечение. Элоиз заметила её смущение. И в ответ лишь улыбнулась — по-настоящему, впервые за этот день, и в этой улыбке была вся нежность мира. Она не отпускала её, а лишь продолжила, покрывая её лицо — лоб, веки, щёки — лёгкими, как дуновение, поцелуями, каждый из которых был обетом, каждый — извинением, каждый — мольбой и даром одновременно. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, окрасив небо и море в последние, пастельные тона: персиковый, сиреневый, цвет увядающей розы. На веранде спустились сумерки, но они сидели так ещё долго — Амина, полулежа в крепких, надёжных руках герцогини, а Элоиз, держала её, как сокровище, которое она когда-то потеряла и чудом обрела вновь. Они не говорили. Им не нужны были слова. Гул моря, первый вечерний ветерок, несущий запах ночных цветов, и тихое, синхронное дыхание — вот и вся вселенная, что им была нужна в этот миг. Вселенная, выстроенная на руинах кошмара, хрупкая, как стекло, и бесконечно дорогая. И они просто были в ней. Две женщины. Две души. Я буду беречь твой свет... День подходил к концу, и солнце, медленно опускаясь к горизонту, окрасило небо в теплые персиковые и лавандовые тона. Воздух был наполнен ароматом нагретой за день земли, морской солью и диким чабрецом, растущим на склонах холмов. Амина чувствовала, как мягкий ветерок ласкает ее разгоряченные щеки, и в душе ее царило непривычное спокойствие. Она действительно держалась в седле отлично, и сама была удивлена этому. Мускулы лошади под ней двигались плавно и мощно, а ее тело, казалось, помнило каждое движение — легкий наклон корпуса, едва заметное смещение веса, мягкое давление коленей. Это знание жило в ней глубже сознания, в тех слоях памяти, которые еще не были доступны. — Наверное, ты неплохо ездила верхом когда-то, — проговорила Элоиз, наблюдая за ее уверенной посадкой. Голос герцогини звучал мягко, почти задумчиво. Она прекрасно помнила, что Сана — та, кем была Амина до того, как потеряла память — прекрасно ездила верхом. — Мне очень нравится, — ответила девушка, и на ее лице расцвела чистая, беззаботная улыбка. — Передать не могу, как мне нравится! И я кажется, очень люблю лошадей. Только… — она на мгновение запнулась, взгляд ее стал рассеянным, устремленным куда-то вглубь себя. — Что только, Амина? — спросила Элоиз, слегка пришпоривая свою лошадь, чтобы поравняться с ней. — Почему-то мне грустно, когда я смотрю на лошадь, — тихо призналась Амина, гладя рукой шею своей спокойной кобылы. В ее глазах промелькнула тень и Элоиз ее заметила. — Это теперь твоя лошадь, Амина. Я выбрала самую спокойную, чтобы тебе было комфортно, — сказала Элоиз, и в ее голосе прозвучала нежность, которая за последние недели стала для Амины таким же привычным явлением, как восход солнца. Они свернули на тропинку, ведущую к морю. Элоиз хотела, чтобы Амина насладилась этим тихим летним вечером, чтобы звук прибоя и бескрайний простор успокоили ту тревогу, что иногда вспыхивала в глубине ее глаз. Они спустились к самой кромке воды, где песок был плотным и влажным, а затем повернули назад, в сторону замка по живописной тропе, пролегавшей вдоль обрыва. — Давай остановимся, Амина, — предложила Элоиз, когда они выехали на небольшую поляну, с которой открывался захватывающий вид на залив. Солнце уже почти касалось воды, превращая ее в расплавленное золото. — Ты выглядишь уставшей. У меня есть еда с собой. Отдохнем и поедем домой. Амина кивнула. Идея просто посидеть, любуясь закатом на море, казалась ей прекрасной. С каждым новым днём, отмеренным спокойным звоном часов в зале, Амина словно расцветала, раскрываясь, как бутон цветка под южным солнцем. Её жизнь в поместье обретала свой неспешный, целительный ритм. Утро она начинала в саду, где росли розы и пряные травы. Там, в тени старой перголы , она доставала акварели и пыталась запечатлеть игру света на лепестках или причудливый изгиб ветви. Рисунки выходили робкими, но в них была искренняя попытка уловить красоту. Потом могла прийти маленькая рыжая кошка, забредшая с кухни, и Амина играла с ней, забавляясь её прыжками за солнечным зайчиком или клубком ниток. За обедом она уже смело болтала с молодыми служанками, расспрашивая о их делах, и те, сначала робевшие, скоро отвечали ей улыбками, находя в ней не госпожу, а добрую и любопытную подругу. После полудня, если солнце было слишком жарким, она уходила в библиотеку — прохладную, пахнущую старым пергаментом и воском. Она не искала ничего конкретного, а просто бродила между стеллажами, проводя пальцами по корешкам, пока какая-нибудь книга не «звала» её. Чаще всего это были сборники легенд, или тома со стихами. Взяв понравившуюся книгу, она возвращалась в сад и читала, растянувшись на мягком покрывале, пока слова не начинали сливаться, а веки не тяжелели под тёплым ветром. Но истинным праздником для неё были те часы, когда у Элоиз заканчивались дела. Амина научилась узнавать особенный звук её шагов по гравию. Герцогиня появлялась на террасе, сбрасывая с плеч мантию дел, и в её глазах, обращённых к Амине, таял лёд ответственности. Тогда они шли к морю. Любовь Амины к морю была чистой, восторженной и поначалу беспечной. Она резвилась на мелководье, подпрыгивала на маленьких волнах, смеялась, когда солёные брызги щипали кожу. Амина не умела плавать, и это выяснилось довольно быстро когда в один из дней, увлёкшись, она сделала шаг дальше, чем следовало. Дно внезапно ушло из-под ног, а вода обрушилась на голову. Паника, сковшая её показавшийся вечностью. Крепкие руки обхватили её, подняли, вынесли на песок. Элоиз, промокшая насквозь, с каплями морской воды на ресницах, смотрела на неё с облегчением. Долгие дни после этого она не решалась подойти к воде ближе, чем на несколько шагов. Но Элоиз была рядом. Не настаивала, не торопила. Просто стояла с ней у кромки, крепко держа за руку, а потом и вовсе заходила с ней в воду по колено, и постепенно, медленно, страха перед водой в груди Амины начал таять. На смену ему пришло нечто новое — не беспечная удаль, а осторожное, внимательное любопытство. Она училась чувствовать воду, доверять ей и, главное, доверять той, чьи руки всегда были готовы её поддержать. Элоиз возила её посмотреть на оливковую рощу. И там Амина отдалась чувствам полностью. Она бегала между серебристыми, причудливо изогнутыми деревьями, касалась шершавой коры, вдыхала горьковатый, пьянящий аромат листвы, смеялась, подставляя лицо солнцу, пробивавшемуся сквозь листву. Элоиз шла следом наблюдая, и в её взгляде, устремлённом на эту светящуюся изнутри фигурку, была странная смесь нежности, глубокой печали и тихого, незнакомого ей доселе покоя. Она видела, как с Амины спадают, один за другим, невидимые оковы прошлого. Как на её щеках закрепляется здоровый румянец, как её смех становится громче и звонче, а в глазах поселяется не просто отсутствие страха, а живой, лучистый интерес к миру. Амина училась жить заново. И самым ярким солнцем в этом новом мире была для нее Элоиз — та, чьё появление наполняло день особым смыслом, чей смех был самой желанной наградой, а чьё присутствие делало даже самый простой момент — будь то молчаливая прогулка или совместная трапеза — бесценным и полным безмолвного понимания. Она выздоравливала и телом и душой. Элоиз наблюдала за ней, и в ее сердце, привыкшем к холодному расчету и бремени власти, расцветало что-то новое, хрупкое и невероятно теплое. «Почему я раньше не видела ее? — терзалась она в тишине своих мыслей, следя, как Амина, смеясь, пытается поймать солнечного зайчика на своей ладони. — Почему я была так ослеплена ненавистью? Матушка… зачем ты взрастила во мне эту жестокость по отношению к этому роду? Это солнечное, светлое дитя едва не погибло по моей вине». Рядом с Аминой ей было легко и спокойно, как никогда ранее. Этот покой был похож на тихую гавань после долгого и яростного шторма. И ей отчаянно хотелось сохранить его, уберечь от бурь внешнего мира и от мрачного прошлого. Остановившись на привал, Элоиз наблюдала, как Амина, с серьезным, сосредоточенным видом, расстилает на мягкой траве покрывало и аккуратно раскладывает привезенные с собой дары лета: виноград, персики, кусок свежего хлеба и сыр. Девушка что-то рассказывала — обрывки воспоминаний из жизни в обители Великой Матери, о том, как они устраивали обеды для детей, — а Элоиз просто слушала, и от этой беспрерывной, легкой болтовни на душе становилось светло и безмятежно. Королевский указ, скрепленный печатью, давал ей отсрочку — отпуск до полного восстановления от ран. Она могла оставаться здесь, в своем прибрежном поместье, наслаждаться покоем и ждать, пока раны затянутся. Но она знала, что это не навсегда. Ей придется вернуться на запад Королевства, в свой мрачный замок Воллор, оплот ее власти и свидетель ее жестокости. И Амину придется оставить здесь. Элоиз не хотела, чтобы даже тень от тех башен упала на это девушку. Амина и так страдала от ночных кошмаров, вздрагивала от внезапных вспышек памяти. Того инцидента в прачечной, когда звук падающего таза заставил ее в ужасе прижаться к стене, закрывая голову руками, было более чем достаточно. Элоиз поняла: есть вещи, звуки, жесты, которые могут вернуть Амину в кошмар прошлого. И причиной этого кошмара была она, Элоиз. — О чем вы задумались, ваша светлость? — раздался тихий голос совсем рядом. Элоиз оторвалась от созерцания багряного заката. Амина стояла перед ней, ее большие глаза смотрели с легкой тревогой. — Не о чем таком, о чем тебе следовало бы волноваться, Амина, — мягко ответила Элоиз. Она подошла к покрывалу и опустилась на него. Амина устроила все с той трогательной заботой, на которую была способна только она. Простота этого жеста тронула Элоиз до глубины души. — Как ты красиво все сделала, Амина. Руки у тебя золотые. Девушка смущенно улыбнулась, и по ее щекам разлился нежный румянец. Они начали есть. Амина, оживившись, рассказывала о обедах на природе в обители, а Элоиз не спускала с нее глаз. Она всматривалась в мягкие черты ее лица, в темные ресницы, отбрасывающие тень на щеки, в губы, испачканные соком персика. Она наблюдала, как смеется Амина, как она жмурит глаза от удовольствия, когда она откусывает кусочек сыра. И внезапно, с непреодолимой силой, ее охватило желание. Желание прикоснуться. Желание поцеловать. Амина на мгновение замолчала, почувствовав этот взгляд. Воздух между ними сгустился. Щеки Амины вспыхнули ярче заката. — Элоиз? — произнесла она, слегка склонив голову набок. Это был вопрос и одновременно приглашение. Элоиз, повинуясь порыву, двинулась ближе. Шелк ее юбки зашелестел по траве. Она медленно, как бы давая время Амине отстраниться, протянула руку и кончиками пальцев коснулась подбородка Амины. — Какая ты красивая, Амина. Очень красивая, — ее голос прозвучал низко и хрипло. Она наклонилась. Мир сузился до пространства между их лицами. Элоиз почувствовала сладкое дыхание Амины, смешанное с ароматом фруктов, и затем — нежность первых прикосновений губ. Это был осторожный поцелуй, вопрос, на который тут же последовал ответ. Амина не отстранилась. Её губы отозвались — сначала робко, вопросительно, а затем с такой же стремительной нежностью, что в одно мгновение переплавилась в ясное, неоспоримое желание. И тогда уже Элоиз не сдерживалась. Она приняла этот ответ, углубила поцелуй, а пальцы её, скользнув от виска, ласково коснулись щеки, затем опустились ниже, к нежной, трепещущей коже под подбородком — будто заново узнавая, запоминая каждую черту. Элоиз осторожно притянула девушку к себе, укладывая ее на мягкую ткань покрывала, и сама склонилась над ней, заслоняя последние лучи солнца. Ее поцелуи переместились на щеку, на виски, на закрытые веки, а затем спустились ниже, к тонкой ключице. Она развязала шнуровку на легком летнем платье Амины и отодвинула ткань, обнажив плечо. Ее губы прикоснулись к нежной коже, и Амина вздохнула, запракинула голову под этим прикосновением. — Ты хочешь большего, Амина? — прошептала Элоиз, отрываясь на мгновение, чтобы заглянуть в ее глаза. Ей был нужен ответ. Согласие. Разрешение. Взгляд Амины был затуманенным, темным от желания, но в нем было доверие и жажда. — Да, — выдохнула она. — Пожалуйста. Элоиз помогла ей сбросить легкое платье. Амина лежала перед ней, озаренная алым светом уходящего дня. Элоиз целовала её тело, не спеша. Её руки водили по гладким бокам, мягким бёдрам. Кожа Амины была тёплой и живой под её ладонями, и от этого тепла по самой Элоиз пробегала тихая дрожь. Амина отдавалась этой ласке полностью. Ее тело выгибалось навстречу прикосновениям, а из полуоткрытых губ вырывались тихие, прерывисто-сладкие стоны, сливавшиеся с шелестом волн. Она была цветком, раскрывающимся под лучами долгожданного солнца, и в этом раскрытии была такая первозданная чистота, что у Элоиз перехватило дыхание. В самый разгар нежности сознание герцогини пронзило воспоминание. Не Амина, а Сана. Не этот мягкий шепот и доверчивые объятия, а хриплые крики отчаяния, Элоиз зажмурилась пытаясь прогнать воспоминание. «Здесь и сейчас, — приказала она себе с жестокой чёткостью. — Это Амина.» Она вернулась к девушке с новым рвением, как будто пытаясь своими ласками стереть память о былой жестокости. Ее поцелуи стали глубже, настойчивее. Она спускалась ниже, целуя трепетный живот, чувствуя, как под ее губами вздрагивают мышцы. — Элоиз… — простонала она, и в этом имени было все: и мольба, и восторг, и полная капитуляция. Элоиз заставила ее сесть, устроив ее так, чтобы Амина оказалась у нее на коленях, лицом к лицу ней. Ноги девушки обвили ее бедра, руки вцепились в плечи герцогини. Элоиз, не отрывая взгляда от ее темных, расширенных зрачков, продолжала ласкать ее, нежно и глубоко. Она чувствовала, как Амина теряет контроль, как ее тело начинает содрогаться в предвкушении. Девушка запрокинула голову, обнажив длинную линию шеи. Элоиз прикоснулась губами к её шее, к тому месту, где под тонкой кожей отдавался частый, живой ритм. И тогда Амина ева слышно вскрикнула. Все ее тело вздрогнуло, выгнулось в последнем, отчаянном порыве, а затем безвольно опустившись на плечо Элоиз. Дыхание ее было горячим и прерывистым. Элоиз нежно гладила ее по спине, по влажным от пота волосам, прижимая девуку к себе. Она опустила голову, касаясь губами ее виска. Взгляд упал на спину Амины. Кожа под ее ладонями, была покрыта шрамами. Тонкими, белесыми линиями старых ударов плети. Паутина страданий, нанесенная её рукой. Элоиз осторожно, будто боясь причинить новую боль, провела пальцами по одному из шрамов на лопатке. Потом по другому, у локтя. Ее пальцы нащупали неровность на бедре. Девушка, безмятежно прижавшаяся к ней, была вся покрыта шрамами. В горле встал ком. Всепоглощающая ярость. На себя. Ярость, направленная внутрь, разъедающая душу. "Все это. Все эти шрамы. Это я. Я виновна в ее страданиях, в каждом крике, который теперь стерт из ее памяти, но навсегда врезан в ее плоть". Она прижала Амину к себе крепко и отчаянно. И почувствовала, как по ее щеке скатывается слеза. Амина что-то пробормотала, уже почти спящая, умиротворенная и счастливая. Элоиз накинула на ее плечи свой темный плащ и укутала. Взгляд ее не отрывался от лица девушки — беззащитного, расслабленного и прекрасного. — Прости меня, Сана, — выдохнула она едва слышным шепотом, в котором было раскаяние и мольба, ее гобы коснулись лба спящей. — Прости меня… Я не знаю, как это исправить. Но клянусь… клянусь этим закатом, этим морем… я буду беречь твой свет.... до конца своих дней. Я люблю тебя, Элоиз… Амина открыла глаза, и сердце ее забилось учащенно и тревожно. Незнакомый потолок, высокий, украшенный лепниной в виде виноградных лоз. Воздух пахнет — сандалом, старой кожей книг и… Элоиз. Здесь витал ее аромат — тонкая смесь холодного железа, пергамента и ее духов. Она была обнажена. Легкая прохлада утра касалась ее кожи, но тело под тонкой шелковой простыней хранило остаточное тепло. Широкое ложе, огромное, утопало в мягких подушках и бархатных покрывалах темно-синего цвета. Девушка резко села, охваченная страхом. Простыня соскользнула, обнажив плечи. Глаза, широко распахнутые, метались по незнакомым покоям. Все было чужим, властным, подавляющим своим величием. — Амина? Голос прозвучал мягко, но Амина вздрогнула и обернулась. Элоиз стояла в дверном проеме. Она была одета в простой домашний халат из темно-бордового бархата, наброшенный поверх белоснежной ночной сорочки с кружевными манжетами. Ее распущенные волосы, цвета воронова крыла, спускались тяжелыми волнами на плечи. В ее позе не было ничего угрожающего, но Амина на мгновение застыла, снова окинув взглядом комнату. — Амина, все хорошо, — Элоиз сделала несколько быстрых шагов к кровати. Ее босые ноги неслышно ступали по толстому ковру. — Ты в моих покоях. Что ты так испугалась? Что-то вспомнила? Голос ее был спокойным, но в ее глубоких синих глазах мелькнуло беспокойства. Амина пришла в себя и вздохнула. — Просто… просто заснула я на пляже, а теперь тут… — прошептала она, натягивая простыню повыше. Она вспомнила. Золотой закат. Шепот волн. Покрывало на траве. Прикосновения… — Ты очень крепко заснула, — улыбка тронула губы Элоиз. Она села на край ложа. — Какая сильная реакция была у тебя… Я не могла тебя разбудить. Принесла на руках. Ты даже не шелохнулась. Амина покраснела. Весь вчерашний вечер, каждое прикосновение, каждый стон, дрожание ее тела под руками Элоиз — все это вспыхнуло в памяти с невероятной яркостью. Она опустила глаза, разглядывая причудливую вышивку на покрывале. Элоиз мягко коснулась пальцами ее подбородка, заставив поднять взгляд. — Ну что ты, Амина. Ты прекрасна. Не смущайся. Элоиз подвинулась ближе и обняла девушку. Амина доверчево прильнула к ее теплому телу, чувствуя, как напряжение понемногу уходит, растворяясь в этом знакомом запахе и чувстве защищенности. — Ты же не сожалеешь о том, что случилось? — спросила Элоиз тихо, губами касаясь ее волос. Амина покачала головой, уткнувшись лицом в ее плечо. — Мне было так… так хорошо, — выдохнула она, и слова эти были такими же горячими и искренними, как ее поцелуи накануне. Элоиз отодвинулась, чтобы видеть ее лицо. Ее пальцы мягко провели по щеке Амины, подняли подбородок. — Правда, Амина? Девушка подняла на нее глаза — темные, глубокие, все еще сщенные и кивнула. — Хочешь еще? — спросил Элоиз шепотом, обжигающим и нежным одновременно. Амина вздохнула. Ее сердце, только-только успокоившееся, снова забилось учащенно. От предвкушения. От вспыхнувшего жара, который разлился по жилам, едва она позволила себе вспомнить. Вспомнить, как сильные, умелые руки Элоиз ласкали ее, исследуя каждый ее изгиб. Как ее губы, то нежные, то требовательные, жгли кожу, оставляя невидимые следы. Как волны наслаждения, о которых она не смела даже мечтать в своих самых тайных фантазиях, накрывали ее с головой, унося в какой-то ослепительный вихрь, где не было ничего, кроме ощущений и голоса Элоиз, ведущего ее через этот вихрь. Элоиз погладила ее по щеке, и это простое прикосновение стало последней каплей. Амина сдалась, растворилась в этом взгляде. — Да, — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Хочу… Улыбка Элоиз стала торжествующей и бесконечно нежной. Она не стала говорить больше. Элоиз наклонилась, и их губы встретились в поцелуе. Она медленно, ласково уложила девушку обратно на подушки, снова погрузив ее в море шелка и бархата, и начала. На этот раз не было робости, только нарастающее, обоюдное желание. Амина запрокинула голову, обнажив шею, и позволила губам Элоиз путешествовать по своей коже, зажигая на ней новые звезды. Ее руки вцепились в складки простыни, потом перебрались на плечи герцогини, чувствуя под ладонями крепкие мышцы. — О боги… — вырвалось у Амины прерывистым шепотом, когда поцелуи спустились к ее груди. — Я даже представить не могла, что может быть так хорощо! — Я многому тебя научу, если ты мне позволишь, — ответила Элоиз, ее голос был низким. Ее руки не прекращали своего путешествия, поглаживая, задерживаясь, вызывая дрожь. — Расслабься. Позволь мне доставить тебе удовольствие, милая. Амина откинулась, отдаваясь потоку ощущений. Ее тело стало податливым инструментом в умелых руках музыканта. Она выгибалась навстречу губам Элоиз, целующим ее трепетную грудь, пылающий живот, бедра. Когда губы и дыхание герцогини опустились ниже, Амина сама развела ноги, приглашая, открывая доступ к самому сокровенному. И тут Элоиз замедлила ход. Ее прикосновения стали игрой. Легкими, едва уловимыми штрихами она скользила по чувствительной кожи, вызывая мурашки и тихие всхлипы. Она дразнила, касаясь, но не давая давления, убирала руку в самый последний миг, когда Амина уже была на грани, готовая отдаться волне ощущений. Элоиз водила кончиками пальцев по внутренней поверхности бёдер, дразня, обходя самое чувствительное место, где желание сжималось тугой, горячей волной. Это была сладкая, невыносимая пытка. Амина извивалась на простынях, ее дыхание стало частым и прерывистым, тело покрылось испариной. Каждое мимолетное прикосновение Элоиз было как вспышка молнии в темноте — ослепительная и тут же исчезающая, оставляющая после себя еще более густую тьму томления. — Пожалуйста, Элоиз… пожалуйста… — простонала она, и в ее голосе звучала настоящая, неподдельная мука желания. Элоиз замерла, наблюдая за ней, ее дыхание тоже участилось. — Ты просишь меня, Амина? — спросила она тихо. — Умоляю! — вырвалось у Амины. Она уже не могла думать, могла только чувствовать и хотеть. — Хорошо милая — произнесла Элоиз, но снова легонько коснулась, заставив Амину вздрогнуть всем телом и бессильно застонать. — Элоиз! — это было уже почти рыдание, полное отчаяния и нетерпения. — Сейчас, не мучай меня! Тогда Элоиз наклонилась и поцеловала ее. Глубоко, властно, заглушая ее стоны, вбирая их в себя. — Никогда, Амина… Никогда не стану мучать тебя, — произнесла она с нежностью. И тогда пришло обещанное избавление. Рука Элоиз нашла свою цель. Точную, уверенную. Она вошла в нее, наполнила ее, и начала двигаться. Ритмично и неумолимо. Ее тело выгнулось и девушка вцеплялась за простыни, теряя опору в реальности, находя ее только в этом ритме, в этих движениях, в этом любящем взгляде, прикованном к ее лицу. Она всхлипывала, вздыхала, и наконец, содрогнулась в финальном, ослепительном спазме, который вырвал у нее тихий стон. Мир на мгновение взорвался белым светом, а затем медленно, осколок за осколком, стал складываться в прежние очертания. Элоиз осторожно опустила ее на подушки. Ее рука легла на плоский, трепещущий живот Амины, и от этого простого прикосновения по измученному наслаждением телу снова пробежала сладкая, отдаленная волна удовольствия, заставив девушку вздрогнуть. — О боги… — выдохнула Амина, когда смогла снова дышать. Глаза ее были закрыты, ресницы мокрые. — Это было… — Как это было? — спросила Элоиз, наблюдая, как ее тело все еще время от времени вздрагивает от остаточных разрядов наслаждения. — Незабываемо, — простонала Амина. Она открыла глаза, нашла руку Элоиз и слабо сжала ее. — Обними меня, Элоиз. Прошу. — Конечно, милая. Конечно. Элоиз легла рядом, притянула девушку к себе, закутывая ее в теплое покрывало. Амина прильнула к ней, уткнувшись носом в шею, и почти сразу ее дыхание стало ровным и глубоким. Она задремала, доверчивая и умиротворенная. Элоиз лежала, гладя ее по волосам, по спине, по руке. Она старалась вложить в каждое прикосновение всю ту заботу, нежность и раскаяние, которые бушевали в ее душе. Она смотрела на спящее лицо, на расслабленные губы, на тень ресниц на щеках, и чувствовала, как что-то в ней тает и перестраивается навсегда. Так они и лежали, в тишине утренних покоев, пока Элоиз сама не погрузилась в легкую дрему, все еще обнимая Амину. Их разбудил стук в дверь, сильный и требовательный, настойчивый. Стук, не терпящий отлагательств. Амина вздрогнула и проснулась, глаза снова полные мгновенной тревоги. — Все хорошо, милая, ты отдыхай, — мгновенно проснувшаяся Элоиз была уже на ногах. Ее лицо стало привычной маской хладнокровия и власти. Она накинула халат и подошла к двери. На пороге стояла Розалин. Женщина в кожаных доспехах, с жестким, непроницаемым лицом. В руке она держала свернутый пергамент, перевязанный черной лентой с печатью. — Послание, ваша светлость. Элоиз взяла письмо. Ее пальцы бегло ощупали печать — королевскую. Она вскрыла печать ногтем, развернула лист. Глаза пробежали по строчкам. Розалин, остававшаяся на пороге, обвела комнату беглым, профессиональным взглядом охраны. Ее взгляд скользнул по камину, окнам, и… задержался на кровати. На Амине, которая, привстав на локте, с испугом смотрела на них, прижимая к обнаженному телу покрывало. Лицо Розалин не дрогнуло, но в глазах мелькнуло что-то — удивление? Элоиз уловила это мгновение краем глаза. — Ваша светлость? — тихо спросила Розалин, возвращая взгляд к герцогине. — Все в порядке, Розалин, не переживай, — отрезала Элоиз, не отрываясь от письма. Она закончила читать и подняла глаза. — От ее величества. На восточных рубежах неспокойно. Мятежники, поддерживающие принцессу Марило, выдвинулись на запад. Королева требует немедленно прибыть в столицу. Надо собираться. Амина, услышав последние слова, поднялась на кровати. Покрывало сползло, обнажив плечо но она, казалось, не замечала этого. — Вы уезжаете, ваша светлость? — гвзволнованно спросила она. Элоиз кивнула, все еще глядя на Розалин. — Начни подготовку к путешестию Розалин. — Розалин бросила последний взгляд на Амину, коротко кивнула и исчезла, плотно закрыв за собой дверь. Элоиз повернулась к кровати. Маска дала трещину. — Не надо волноваться. На юг они не пойдут. Им нужна столица. Ты останешься тут, в поместье и будешь в полной безопасности, а я уеду в столицу. Я не могу оставить ее величество. — Но ваша рана! — воскликнула Амина, уже спуская ноги с кровати, но все еще закутанная в покрывало. — Она только зажила! Вам еще нужен покой. Ранение было слишком глубоким! — Все уже зажило, не волнуйся, Амина, — Элоиз подошла к ней. — Я не хочу оставаться без вас! — голос Амины сорвался. — Возьмите меня с собой! Элоиз смотрела на нее. — В армию, Амина? В холодные шатры? К потным воинам, к крови, к боям, к смерти? Нет, милая. Ты останешься тут. В безопасности. В тепле. В заботе. Прислуга тебя обожает, лекарь рядом. Тут безопасно. Тут — мир. А там — война. Ты никуда не поедешь. — Но… но я не смогу без вас! — Амина вскрикнула, и первые слезы брызнули из ее глаз, побежали по щекам. Элоиз вздохнула. Этот вздох был полон такого бессилия и такой решимости одновременно, что Амина затихла. — Но я вернусь. Как только все закончится, я вернусь. Я буду заботиться о тебе, милая, я обещаю. Я… я люблю тебя, Амина. Девушка замерла. Мир сузился до этих слов, произнесенных с такой прямотой. — И я люблю тебя, Элоиз… — прошептала она, и голос ее дрожал. — Так люблю… я… я теперь не смогу без тебя! — Я знаю, — тихо сказала Элоиз. Она наконец села на край кровати и потянула ее к себе. Амина бросилась в ее объятия, обвивая руками шею, прижимаясь всем телом, как будто могла впитать ее в себя, не отпустить. — Пожалуйста, не бросай меня… — Амина… милая… любимая… — Элоиз целовала ее щеки, соленые от слез. — Я вернусь. Клянусь тебе. Не волнуйся. Но Амина всхлипывала, ее тонкие плечи тряслись. Она понимала разумом, но сердце отказывалось принимать. — Я позову к тебе Лизи, — сказала Элоиз, осторожно высвобождаясь из ее цепких рук. — Она поможет тебе одеться и покормит тебя. А я пойду готовиться к отъезду. Я пошлю за солдатами в ближайшую крепость — мне понадобится сопровождение. И я оставлю солдат здесь, для охраны поместья.Ты будешь в безопасности. Хорошо? Амина неуверенно кивнула, глотая слезы, и снова всхлипнула. Элоиз последний раз, долго и нежно, поцеловала ее в губы, а потом встала, решительно, без колебаний, подошла к шнуру звонка у камина и дернула его. Звонок прозвенел где-то в глубине дома, отмечая конец утра и начало долгой, неопределенной разлуки. Амина сидела на огромной кровати, закутанная в покрывало, и смотрела, как Элоиз, начинает сбрасывать с себя халат домашнего уюта, готовясь облечься в доспехи долга, власти и войны. Chapter Management Edit Chapter Chapter 2 Chapter Text 👉 Третья часть. Мятежники День прошел в лихорадочных сборах. Амина, укутанная в шаль поверх платья, с тревогой наблюдала, как поместье превращается в муравейник. По двору сновали слуги, грузили на телеги сундуки с документами, оружием, запасами. Солдаты, прибывшие из небольшой крепости в нескольких милях от поместья, собрались у стены о чем то беседовали, и их железные доспехи холодно поблескивали под солнцем. Элоиз, одетая в кожаные штаны, высокие сапоги и темную тунику, отдавала приказы четко, быстро, без тени сомнения. Она казалась другим человеком — не вчерашней нежной любовницей, а полководцем, хозяином этих земель, на чьи плечи ложилась тяжелая ответственность. Нескольких солдат Элоиз разместила внутри поместья для его охраны. Другим отдавала распоряжения относительно сопровождения. — В замок Валлар ехать не будем, — Сказала герцогиня Розалин, которая не отходила от нее ни на шаг, внимательно слушая каждое слово. — Нет смысла, гарнизон там невелик. Пусть они останутся на защите замка. Поедем сразу в западный гарнизон. Там основные силы. Надо собрать людей и срочно выдвигаться на столицу. — Я уже отправила гонца, ваша светлость. Все будет готово к нашему прибытию, — отозвалась Розалин. Элоиз кивнула, ее взгляд скользнул по каменным стенам поместья, по садам, по мирному пейзажу за его оградой. — Запасов в поместье хватит на шесть месяцев. Плюс свои рощи, огороды, колодец. Если война затянется, те, кто останутся, будут в безопасности. Она помолчала, как бы про себя добавляя: — Мятежникам нет смысла делать крюк и идти через юг. Их цель — столица, они пойдут на запад кратчайшим путем. Амина будет в безопасности здесь. Розалин бросила быстрый взгляд в сторону, где у окна библиотеки, прижавшись к стеклу, стояла бледная Амина. — Вы оставите ее здесь? Элоиз нахмурилась, но голос ее прозвучал твердо. — Я не повезу ее в замок Валлар. Там… там она может все вспомнить. А я хочу, чтобы она была счастлива. Чтобы ее память оставалась чистой от… от той грязи, что была в замке. — Но тогда вы нескоро встретитесь, — констатировала Розалин без эмоций. — Лучше так, — резко сказала Элоиз, отворачиваясь. — Главное, чтобы она была в безопасности. Целой. Живой. *** Ночь перед отъездом была странной смесью нежности, отчаяния и почти болезненного желания. Амина прижималась обнаженным телом к Элоиз в большей кровати, цеплялась за нее, просила ласк, не желая отпускать от себя ни на мгновение. — Какая ты ненасытная, — усмехнулась Элоиз. — Я тебя потом долго не увижу… — прошептала Амина, зарываясь носом в черные, еще пахнущие дымом и ветром волосы Элоиз. — Хочу… хочу насладиться тобой. Запомнить каждое прикосновение. Чтоб хватило надолго. Элоиз поцеловала ее и обняла крепче. — Поспи, Амина. И мне надо поспать. Завтра долгий путь. Давай, дорогая. Я буду держать тебя в своих руках всю ночь. Утром, может, сама будешь рада, что я уеду. — Попыталась пошутить она. — Не говори так! — воскликнула Амина, поднимая на нее глаза. — Как я могу устать от твоих рук? От твоих губ? Это все, что у меня есть… все, что я хочу. Она легла на плечо Элоиз, затем снова подняла голову и смущенно улыбнулась сквозь слезы. — Еще раз, Элоиз. Только один раз, и я усну, обещаю! Она потянулась к ее губам для поцелуя, а свободной рукой стянула одеяло, чтобы обнажить плечо Элоиз, и прижалась к нему губами. — Неугомонная, — прошептала Элоиз переворачиваясь, накрывая Амину своим телом, чувствуя, как та вся трепещет в ожидании. — Смотри же, заставлю тебя кричать и умолять. — Да заставь, Элоиз, — выдохнула Амина, глядя на нее снизу вверх, глаза ее горели в полумраке комнаты. — Заставь меня умолять тебя о большем удовольствии. Заставь меня забыть, что завтра настанет. Элоиз улыбнулась и привстала, уложила Амину на подушки и нависла над ней. Ее губы, ее руки, ее тело — все стало орудием наслаждения. Она покрывала ее тело поцелуями, то нежными, как прикосновение лепестка, то жгучими, оставляющими след. Она находила самые чувствительные места — изгиб шеи, место за ухом, внутреннюю сторону бедра — и задерживалась там, вынуждая Амину выгибаться, стонать и всхлипывать от переполняющих ее чувств. Она была безжалостна в своей нежности, доводя девушку до края, почти до слез, а затем отступая, чтобы снова начать все сначала. Это был танец, где ведущей была Элоиз, а Амина могла лишь отдаваться потоку, терять голову, цепляться за простыни и за сильные плечи герцогини, повторяя ее имя как молитву и как проклятие одновременно. *** Их разбудил резкий, настойчивый стук в дверь. Стук, который не предвещал ничего хорошего. — Ваша светлость! Голос за дверью был напряженным. — Ваша светлость, простите за беспокойство! Элоиз вскочила с постели, на ходу накинула на голое тело скомканный халат и бросилась к двери ее сердце бешено колотясь в груди. На пороге, освещенная тусклым светом стояла встревоженная и растрепанная Розалин. — Что? Что произошло, Розалин? — выдохнула Элоиз, хватая ее за рукав. — Что-то с ее величеством? — Нет, Элоиз. Беженцы. Элоиз непонимающе посмотрела на нее. — Ты о чем? Какие беженцы? — Подойдите к окну. Во внутренний двор. Не дожидаясь ответа, Элоиз выбежала в коридор, босые ноги ступали по холодному камню. Она пробежала до ближайшего окна, выходящего на парадный двор, и выглянула. Картина, открывшаяся ей, вытеснила последние остатки сна. Ворота поместья были распахнуты настежь. Во двор, освещаемый факелами стражников и первыми бледными лучами восходящего солнца, входили люди. Много людей. Женщины в простых платьях, держащие за руки испуганных, плачущих детей. Пожилые женщины, опирающиеся на палки. Они шли пешком, ехали на телегах, вели на поводу коров и коз. Поднимался шум — плач, окрики, мычание скота, скрип колес. Это была не организованная группа, а поток, бегущий от ужаса. — Мятежники уже жгут соседние деревни, — сказала Розалин, появившись рядом. Ее голос был низким и быстрым. — Надо уходить. И срочно. — Когда?.. Когда они успели? — прошептала Элоиз, не веря своим глазам. — Почему они пошли на юг?! Ее расчеты, ее уверенность в безопасности юга рушились как карточный домик. Она развернулась и бросилась вверх по узкой винтовой лестнице, ведущей на смотровую башню. Розалин последовала за ней. С высоты башни открывался вид на долину. И там, на горизонте, на севере и северо-востоке, где вчера был лишь темный край леса, теперь полыхали несколько багровых зарев. Не одно, а несколько. Дым, черный и плотный, стлался по небу, окрашивая розовеющую зарю в грязные, зловещие тона. И по дороге, ведущей к поместью, виднелась темная, медленно движущаяся лента — еще больше беженцев. — Они не идут на запад… — прошептала Элоиз, охваченная ледяным ужасом. — Они идут на юг. Выжигают все на своем пути. Чтобы посеять панику, лишить королеву поддержки, захватить продовольствие… И я думаю им нужна и я. И все эти нападения, и на Волчьей Тропе и в святилище были что бы убить меня. Мысль была страшной, но логичной. Элоиз Валлар, Герцогиня и верный вассал королевы, была одной из главных военных опор трона. Убрать ее — ослабить западный фронт. — Поместье не выстоит, — сказала она. — Это не замок. Стены тут тонкие. Они сожгут его за час. Она резко повернулась к Розалин. В ее глазах была холодная и отточенная решимость. — Готовь людей. Раздай указания. Матери, дети, пожилые женщины — все, кто не способен драться, все слабые и больные — все отправляются в Южную крепость. Она в пяти часах езды отсюда. — Но там тесно, ваша светлость, и запасы… — Там запасов на полгода для гарнизона! С беженцами будет туго, но они выживут. Возьмут свой скот и свои запасы. Это утес, Розалин! Подступы к нему контролируются, стены в три раза толще, чем в Замке Валлар! Туда они точно не пойдут — слишком далеко, слишком укреплено. Они уничтожают легкие цели. Им нужен быстрый успех, грабеж, паника. А если и пойдут… — Элоиз стиснула зубы — Южную крепость еще никто и никогда не брал. Это самое безопасное место во всех моих землях. Туда надо отправить и… и... Сану... Амину... Она сделала паузу, снова глядя на зарево. Время, которого у нее в обрез, теперь текло сквозь пальцы как песок. — Быстрее, Розалин! Иди отдай распоряжения другим! Начните разделять людей немедленно! Те, кто силен, кто способен держать оружие — идут со мной. Мы прорвемся на запад, к гарнизону. Остальные, и несколько солдат для защиты обоза, — в крепость. А я… я поговорю с Саной... с Аминой... объясню ей. Розалин кивнула и, не теряя ни секунды, побежала вниз, ее команды уже гремели на лестнице. Элоиз осталась одна на башне. Ветер, приносил запах гари. Далекие зарева казались зловещими глазами чудовища, которое приближалось, неумолимое и голодное. Все ее планы, вся ее осторожность, все желание оградить Амину от прошлого и от войны — все это рухнуло в одночасье. Теперь безопасность была только в бегстве. В крепости на утесе. И в разлуке, которая могла затянуться не на недели, а на месяцы. Где-то внизу, в ее покоях, ждала испуганная девушка, которая только что узнала, что такое любовь. И которой теперь предстояло узнать, что такое страх настоящей, приближающейся угрозы. Прошу! Не бросай меня! — Я не поеду в крепость! — воскликнула Амина, и голос ее прозвучал резко, почти истерично, в тишине спальни. Элоиз стояла посреди комнаты, полностью облаченная в свой черный кожаный доспех. Она затягивала последний ремень на груди, и каждый ее жест был резок, отточен, лишен той плавности, что была в ней вчера вечером. Пластины кирасы холодно поблескивали в сером свете утра, отбрасывая жесткие блики на стены. Амина же все еще сидела на краю огромной кровати, полуголая, прижимая к груди шелковое покрывало. Ее тонкие плечи сотрясались, а по бледным щекам катились слезы. Она была не просто испугана, раздавлена, потеряна, и в ее широко раскрытых глазах был ужас перед грядущей разлукой. Элоиз посмотрела на нее, и что-то в груди герцогини сжалось так болезненно, что на миг перехватило дыхание. Гнев и спешка отступили, уступив место внезапной, острой боли. Она сделала глубокий вдох, сдерживая рвущееся наружу нетерпение, и медленно подошла к кровати. Опустилась на колени перед Аминой, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Ее латные перчатки осторожно коснулись влажных щек девушки. — Амина, милая, — заговорила Элоиз, и голос ее, стараясь быть спокойным, все же выдавал внутреннее напряжение. — Я не могу взять тебя на запад. Там опасно. Очень опасно. Ты должна поехать с матерями, детьми и стариками в крепость. Твои знания, твои умения там очень понадобятся. Ты сможешь помогать лекарям, ухаживать за ранеными, утешать детей. Это важно. — А разве в твоей армии эти знания не понадобятся? — возразила Амина, и в ее голосе прозвучала не детская обида, а отчаянная, цепкая логика. — Там ведь тоже будут раненые. Им тоже будет страшно. — Милая… — произнесла Элоиз, чувствуя, как последние нити терпения вот-вот оборвутся. Время текло, каждая секунда была на счету. — У меня нет времени сейчас уговаривать тебя и приводить доводы. Ты едешь в крепость. И если ты сейчас же не оденешься, клянусь Великой Матерью, я выволоку тебя во двор голой! — Элоиз! — Амина вскрикнула, и слезы хлынули из ее глаз с новой силой. — Я все сказала, Амина! — Резко встав, Элоиз отвернулась. — Я пойду проверю обоз с беженцами. У тебя пятнадцать минут, чтобы одеться. Не дожидаясь ответа, она вышла, хлопнув тяжелой дверью. *** Двор был переполнен людьми Розалин уже разделила всех: те, кто мог держать оружие и был готов идти на запад, выстраивались в колонну. Их лица суровы, глаза смотрели вперед. Другой, больший обоз — телеги, запряженные лошадьми, повозки, набитые запасами и людьми, — был готов к движению на юг. Там были матери, прижимающие к себе перепуганных детей, пожилые женщины с потухшими глазами, больные, укутанные в одеяла. Воздух был густ от пыли, запаха пота, страха и дыма. — Все готово, ваша светлость, — доложила Розалин, подходя. — Прислуга собрала запасы из погребов. В крепости теперь хватит надолго. — Как близко мятежники? — Еще есть время. Но если мы не покинем поместье в течение часа, они перекроют путь на запад. Мы не успеем. Элоиз кивнула, сжав кулаки в перчатках. Повернулась, чтобы идти обратно в спальню, но на пороге уже стояла Амина. Она была одета в простое дорожное платье, поверх него наброшен плащ. Лицо ее было бледным, заплаканным, но в позе читалась какая-то новая, отчаянная решимость. В руках она сжимала небольшой узелок. — Я готова, Элоиз. Но у меня просьба. — Говори, милая. — Там, дальше, есть развилка. Когда мы ездили кататься, я видела. Одна дорога уходит на юг, к крепости. Другая — на запад. Позволь мне поехать с тобой до этой развилки. До самого момента, когда… когда пути разойдутся. Элоиз посмотрела на нее. Спорить, переубеждать сейчас — значило тратить драгоценные минуты и снова ввергать девушку в пучину слез и истерики. Это было недопустимой роскошью. — Хорошо, Амина, — кивнула она, и в ее согласии было больше усталости, чем уступчивости. — До развилки. *** Ровно через полчаса они выдвинулись. Амина сидела в седле своей спокойной кобылы рядом с Элоиз. Герцогиня, казалось, была высечена из камня — прямая спина, твердый взгляд, устремленный вперед, ни одного лишнего движения. Амина же не могла оторвать глаз от обоза, что тянулся позади них, медленный, неповоротливый, полный немощных и беззащитных. Каждый скрип колеса, каждый детский плач отдавался в ее сердце тупой болью. Внизу, за лесом, уже совсем близко, показался новый, зловещий столб дыма. — Быстрее! — закричал кто-то сзади, и в голосе был ужас. Люди в обозе запаниковали. Послышались крики и плач. Телеги, скрипя, ускорились. — Пошевеливайтесь! — Элоиз обернулась к колонне. — Надо побыстрее довести обоз до дороги, а потом мы свернем. Не успеем — они отрежут нас! Они понеслись галопом, подгоняя обоз. Пейзаж сменился открытым полем, а впереди уже виднелась та самая развилка — два расходящихся пути, два разных будущего. — Амина, сейчас надо прощаться, — сказала Элоиз, не глядя на нее. Голос ее был жестким, но в нем пробивалась хрипотца. — Давай, ко всем, и скорее, милая. Ты будешь там, в безопасности. Я обещаю. Амина оглянулась. Столб дыма за лесом стал гуще, чернее. А с другой стороны, откуда только что был виден лишь лес, теперь тоже поднималась серая дымка. Их окружали. — Нет, — выдохнула она, и голос ее стал тонким, как лезвие. — Нет, Элоиз, мне страшно! Я не поеду! — Амина! Повозки с беженцами уже начали сворачивать на южную дорогу. Люди кричали, плакали, но повиновались, потому что иного выбора не было. — Амина, сейчас же! — крикнула Элоиз, разворачивая к ней лошадь. — Немедленно! — Нет! — Амина зарыдала. Она вцепилась рукой в рукав Элоиз так крепко, что костяшки пальцев побелели. — Я не поеду! Не хочу оставаться без тебя! Мне страшно! Я не могу там быть одна, не могу, прошу, не гони меня, не гони! — Смотрите! — раздался новый крик, полный ужаса. — Над ближним лесом, черным, молчаливым до этого, вдруг взметнулась стая ворон. Они кружили, каркая, поднимаясь в серое небо. — Они в лесу! Они спугнули птиц! Быстрее! Обоз рванул вперед, подгоняемый уже не только приказами, но и с паникой. — Быстрее! Амина, немедленно! Но Амину трясло. Ее охватила такая паника, что она не могла пошевелиться, только сидела, согнувшись в седле, и давилась рыданиями. — Не гони… — простонала она, захлебываясь. — Элоиз… прошу… — Проклятие! — вырвалось у Элоиз. — Розалин! Посади ее в обоз! Быстро! Розалин, не раздумывая, подскакала, сильной рукой выдернула Амину из седла и, прижав к себе, помчалась к одной из последних телег. — Герцогиня приказала тебе ехать в крепость! — рявкнула Розалин, грубо усаживая ее на дощатый настил между двумя перепуганными старухами. — Слушайся! Подчиняйся, Амина! Не обращая внимания на ее слезы. крики и протянутые руки, Розалин развернула коня и поскакала обратно. Элоиз, стиснув зубы до боли, старалась не слышать тот отчаянный, режущий душу крик, что несся с телеги. Она тронула коня, выехала вперед своей колонны, подняла руку. — Вперед! Отряд тронулся, ускоряясь. Лязг доспехов, топот копыт, сдержанные команды — все это слилось в один грозный гул. Они уже набирали скорость, чтобы уйти в галоп и оторваться от опасности, как вдруг Элоиз услышала новый крик, пронзительный, полный такого отчаяния и силы зов, что он перекрыл все остальные звуки. — ЭЛОИЗ! Она обернулась. Амина выскочила из телеги на ходу, споткнулась, упала на колени, тут же вскочила и побежала через поле, напрямик, подальше от удаляющихся телег, пытаясь догнать уходящий отряд Элоиз. — Прошу! Не бросай меня! Не бросай! — Проклятие! — Элоиз выругалась так, что ближайшие солдаты вздрогнули. — Розалин, веди отряд! Я сейчас! Она вонзила шпоры в бока лошади, и могучий жеребец рванулся с места, словно выпущенная из лука стрела. Через несколько мгновений она уже настигала бегущую к ней девушку. — Что ты творишь, глупая девчонка?! — закричала Элоиз, осаживая коня прямо перед ней. — С ума сошла?! — Да! — вскричала Амина, запрокидывая голову. Ее лицо было мокрым от слез и грязи, в глазах горел безумный, лихорадочный огонь. — Ругай меня! Бей, если хочешь! Но я не поеду без тебя! Не поеду! — Глупая! Упрямая! Что мне с тобой делать?! — В гневе крикгула герцогиня. — с изумлением, с болью, с щемящей нежностью, против которой она была бессильна. — Что угодно! Лишь бы с тобой! — Амина вцепилась в стремя. — Я не буду мешать, клянусь! Я буду послушной, буду делать все, что ты скажешь, только не гони меня! Хочешь — я останусь в твоем замке. Он же на западе, там, где будешь ты… А нет, на юге, в нескольких днях от тебя! Я боюсь моргнуть, боюсь потерять тебя из виду даже на мгновение! — Амина… — простонала Элоиз. Время уходило. Она резко наклонилась, обхватила девушку и с силой, которой позавидовал бы любой солдат, втянула ее в седло перед собой. Амина вскрикнула от неожиданности и тут же вцепилась в Элоиз, обвив ее руками, прижавшись всем телом. — Ты можешь очень пожалеть о своем решении, Амина, — сказала Элоиз, уже разворачивая коня и пришпоривая его, чтобы догнать ушедший вперед отряд. — Что угодно! Лишь бы с тобой! — Амина прижималась к ней так сильно, словно пыталась втереться в доспехи, стать частью этой твердой, защищающей ее брони. — Амина… — простонала Элоиз, и в этом слове была вся ее усталость, вся ее сломленная воля, вся ее безнадежная, всепоглощающая нежность. Она пришпорила коня, догоняя свой отряд. — Я хотела тебя обезопасить. Я хотела сохранить тебя… — она горько усмехнулась, и усмешка эта была похожа на стон. — Почему ты такая своенравная? Такая безумная? — Я не знаю, Элоиз, — прошептала Амина, уткнувшись лицом в холодную пластину на ее плече. — Может, я и раньше такая была. До того, как все забыла. Но я знаю только одно. Я люблю тебя. Больше жизни люблю. Так люблю, как мне кажется, не любила никогда. И не хочу быть без тебя. Ни на мгновение. И ругай меня, и кричи на меня… но только не гони. Не гони… Она снова разрыдалась, но теперь эти рыдания были тихими, глухими, словно выходили из самой глубины ее израненной души. Она дрожала, маленькая и беззащитная, в крепких объятиях женщины в доспехах. — Все, все, Амина, успокойся, капризная девченка, — прошептала Элоиз, и одна ее рука, легла на голову девушки, осторожно прижимая ее к себе. — Я рядом. Я тут. Будем действовать по мере поступления проблем. Но обещай мне кое-что, Амина. — Что угодно, Элоиз. — Первое. Ты будешь подчиняться мне. Что бы ни случилось. Без споров, без истерик. Мое слово — закон. Амина кивнула, не отрываясь от нее. — Буду. Клянусь. — И второе. Амина… что бы ты ни вспомнила… — голос Элоиз дрогнул. — Ты дашь мне шанс. Ты будешь доверять мне. Хотя бы попробуешь. — Да! Что угодно, Элоиз! Я твоя! Всегда твоя! Все сделаю, как скажешь, но не бросай! Не бросай меня! — Амина припала к ней изо всех сил, обхватив ее крепкую фигуру своими тонкими руками, уткнувшись носом в шею и тихо всхлипывая. — Все, все, Амина, ты со мной, успокойся… — Элоиз прижала ее еще крепче, на миг закрыла глаза, чувствуя, как бьется это маленькое, отчаянное сердце у нее на груди. Потом открыла их и оглянулась на лес, откуда уже доносился гул. — Надо торопиться. И они понеслись вперед, к западу, к войне, к неизвестности — две женщины на одном коне, связанные страхом, отчаянием и любовью, такой хрупкой и такой несокрушимой, что она могла стать их спасением или их погибелью. В замок! Дорога на запад была бегством. Они останавливались лишь на короткие привалы, чтобы дать передохнуть людям и лошадям. Затем — снова вперёд, чаще рысью, а на открытых пространствах — в изматывающий галоп. День сливался с днём в единую ленту пыли, боли и сжатой воли. Амина устала так, как не думала, что возможно устать. Каждый мускул в её теле кричал от напряжения, спина горела огнём от долгого сидения в седле, а в глазах от бесконечного мелькания пейзажа стояла серая пелена. Она едва держалась, её пальцы коченели, вцепляясь в поводья, но ни звука жалобы не слетело с её губ. Она стала тенью Элоиз — тихой, послушной, невероятно выносливой. Она не мешала, не лезла под руку, не задавала лишних вопросов. Она просто ехала, молча снося всю жестокость этого пути: бешеную скачку, выворачивающую душу усталость, скудную пищу, холодные ночи. Её храбрость была в этом упрямом, ежесекундном молчании, в способности глотать пыль и боль, лишь бы не стать обузой. Ночью, когда отряд останавливался, падая с ног, она, не издав и звука, помогала, чем могла — подносила воду лошадям, собирала хворост для костра, чьи языки пламени казались единственным спасением от надвигающегося мрака и холода. Спали они под открытым небом, постоянно настороже, прислушиваясь к далёкому волчьему вою. Элоиз каждый раз устраивала ей импровизированное ложе из собственного плаща, прямо у костра, чтобы хоть как-то согреть девушку. Они уже пересекли западную часть королевства, и ночи здесь были не такими ласковыми, как на южном побережье. Элоиз не могла сомкнуть глаз, сидя у костра. Она наблюдала за Аминой. Девушка спала, но даже во сне её лицо не было безмятежным. Брови были слегка сведены, веки подрагивали, губы сжаты. Она спала с напряжением, будто и во сне продолжала эту безумную скачку. Элоиз натянула на неё свой плащ, прикрыв ее от холода. — Она всё молча сносит, — тихо проговорила Элоиз, глядя на спящую. — Ни слова. Ни жалоб. Розалин, сидевшая у костра и точившая кинжал, подняла голову. Огонь играл на её суровом, иссечённом ветрами лице. — Она сильная, Элоиз. — Очень сильная. И храбрая, — согласилась герцогиня. — Мы почти на месте. Завтра к полудню будем в гарнизоне. Оставим её в укреплении. Я не повезу её в замок… Поездка в замок только задержит нас. Нам надо поскорее добраться до основных сил. Розалин молча кивнула, её взгляд тоже упал на Амину. — Она продержится. В гарнизоне ей обеспечим защиту, — произнесла она, но в её тоне не было полной уверенности. Они оба знали, что гарнизон — не неприступная крепость. Элоиз вздохнула и покачала головой, отводя взгляд в тёмную, бесконечную степь. — Я хотела её защитить. Оставить на юге, в безопасности. Я не могу изменить прошлое, но я хотела сделать всё, чтобы её будущее не было омрачено страшными воспоминаниями. — Она снова вздохнула, глубже, и этот вздох был полон такой усталости и раскаяния, что даже Розалин отвернулась. — Ты не представляешь, Розалин… Ты не представляешь, как я сожалею о том, что натворила. — Завтра, Элоиз. Всё завтра. Будете поступать по ситуации. А сейчас и вам надо отдохнуть. День будет долгим. *** Утро началось с резкого крика Розалин. — Поднимайтесь! По коням! Элоиз вскочила одним движением, рука уже лежала на эфесе меча. Она огляделась. Лагерь вскипел мгновенной. Но её взгляд, как и взгляд Розалин, был прикован не к своим людям, а к горизонту. Туда, где между тёмной линией земли и бледным небом на рассвете клубилась огромная, густая туча пыли. Она не рассеивалась, а росла, расширялась, двигалась на них с пугающей скоростью. — Они на горизонте! — крикнула Розалин, вскакивая в седло. — Догнали! Быстрее! В седла! — О боги… — прошептала Амина, уже на ногах, её лицо побелело, глаза стали огромными от ужаса. Она метнулась к своей лошади. — На лошадь, Амина! Быстро! — Элоиз была уже в седле, её лицо, обрамлённое капюшоном плаща, стало каменной маской. Она смотрела на приближающуюся бурю. Сквозь пыль уже угадывались тёмные пятна — всадники. Много всадников. Их знамёна, чёрные, как крылья воронья, хлестали на ветру. — В галоп! Все в гарнизон! — скомандовала Элоиз, разворачивая коня. — Амина, оставайся рядом! Прямо за мной, слышишь?! Девушка, лишь кивнув, вскочила в седло. Её движения были резкими. Страх придал ей странную, ледяную собранность. Элоиз вонзила шпоры в бока своей лошади. Та вздыбилась на мгновение, издав яростное ржание, и рванула вперёд. Вслед за ней, сорвался в скачку весь отряд. Земля задрожала под копытами. Воздух, только что тихий и холодный, взревел в ушах свистом ветра и грохотом железа. Это была отчаянная, бешеная попытка вырваться из пасти. Они неслись по степи, петляя между редкими холмами и пересыхающими ручьями. Позади, не отставая, а, казалось, даже приближаясь, катился чёрный вал пыли. В нём мелькали отблески металла, слышался далёкий, но уже различимый рёв голосов. Элоиз постоянно оглядывалась, её взгляд скользил по рядам своих воинов, но всегда, возвращался к Амине. Та ехала, пригнувшись к шее лошади, слившись с ней воедино. Казалось, страх подарил ей невероятное умение — она держалась в седле крепко, ловко управляя лошадью, не отставая ни на шаг. — Проклятье! — вдруг рявкнула Розалин, осаживая коня и вскидывая руку. — Нас окружают! Отряд, как по команде, резко замедлил ход. Лошади, храпя, вставали на дыбы. Элоиз окинула взглядом местность. И её сердце упало. Справа — та самая туча пыли, основное войско. Но теперь и слева, с севера, поднималась другая, поменьше, но не менее угрожающая. Дорога к гарнизону, прямой и короткий путь к спасению, была отрезана. Впереди виднелся лишь один ориентир — тёмный, зубчатый силуэт на далёком одиноком холме. Замок Воллор. — В замок! — крикнула Элоиз. — Всем в замок! Дорога отрезана! Они повернули, описав дугу, и понеслись прямо к единственному открытому теперь для отступления месту — к чёрным башням её родового гнезда. — Безумие, — сквозь стиснутые зубы прошипела Элоиз, подгоняя коня. Теперь они скакали в ловушку. Замок был крепостью, но он же был и клеткой. И преследователи это понимали. Две чёрные тучи пыли с севера и юга начали сходиться, словно клещи, стремясь отрезать их от ворот. — Сразу и с севера, и с юга! — доложила Розалин, скача рядом. Её голос был хриплым от пыли и напряжения. — Всем в замок! Выдержим осаду! Замок им так просто не взять! Элоиз обернулась к Амине. Девушка была бледна как полотно, губы её дрожали, но глаза, полные того же животного ужаса, что и у всех, были прикованы к ней. Она помнила своё обещание — не создавать помех. Она просто скакала, вжавшись в седло, отдаваясь на волю лошади и воле Элоиз. Они поднялись на последний, крутой холм, и замок предстал перед ними во всей своём мрачном величии. Воллор. Чёрная Гора. Огромное, угрюмое сооружение из тёмного камня. Его высокие башни с остроконечными шпилями вонзались в низкое серое небо. Ворота, окованные чёрным железом, были закрыты. От него веяло холодом, тяжестью и памятью о веках крови. — Мы почти на месте! — закричала Элоиз, ободряя людей. — Уже недалеко! Поднажмите! Лошади, обезумевшие от страха и усталости, ринулись под уклон, с холма прямо к подножию замка. Холм на время скрыл их от преследователей, подарив несколько мгновений обманчивого затишья. На замок надвигались сразу с двух сторон. Они неслись прямо к чёрным, зазубренным стенам. Замок Воллор приближался, рос, нависал над ними своей тенью. И тут Элоиз, обернувшись, чтобы проверить Амину, увидела нечто, от чего кровь застыла в её жилах. Амина смотрела на замок. Пристально, не отрываясь, как заворожённая. Её лицо было бледным и пустым. Все эмоции, весь страх словно стёк с него, оставив лишь маску. Затем в её глазах что-то дрогнуло. Сначала недоумение. Потом — медленное, ужасающее узнавание. Её глаза, широко распахнутые, бегали по башням, по силуэту, по очертаниям. — Амина? — крикнула Элоиз, но девушка, казалось, не слышала. Амина вдруг дёрнула поводья. Её лошадь, и без того на пределе, встала на дыбы с пронзительным ржанием. Девушка едва не слетела на землю, уцепившись за гриву. — АМИНА! — закричала Элоиз уже в голос, резко осаживая своего коня и разворачивая его. Но Амина не отвечала. Она сидела в седле, и смотрела на замок Воллор. Смотрела так, будто видела не камни и железо, а что-то скрытое внутри, за этими стенами. Что-то, что жило только в самых тёмных, самых глубоких трещинах её потерянной памяти. И это что-то теперь выползало на свет, навстречу ей, и на её лице отражался не страх перед погоней, а ужас перед тем, что ждало её за этими чёрными воротами. Я всё помню! — Амина! — Голос Элоиз был громкий, отсекающий шум отчаяния и лязга оружия. Она пришпорила коня, встав между своей спутницей и чёрной громадой замка, закрывая её от него своим телом, своим взглядом. — Амина, посмотри на меня! Но девушка не слышала. Её взгляд, стеклянный и бездонный, был прикован к башням Валлар. Она не моргала, будто загипнотизированная. Дыхание её стало поверхностным, прерывистым, пальцы сжали поводья. Это был не просто страх. Это был шок, парализующий, который выжег из неё всё — и память последних недель, и ужас погони. В её глазах отражались призраки прошлого. И эти призраки были страшнее любой армии. — Амина! — Крик Элоиз сорвался уже не командой, а мольбой. Она протянула руку, почти касаясь её плеча. Медленно, с нечеловеческим усилием, Амина перевела взгляд. И Элоиз увидела в нём бездну. Ту самую бездну, которую она когда-то создала своими руками. Ужас. Он смотрел на неё не из глаз Амины, а из глаз той девушки, которую она мучила в этих стенах. — Проклятье! — вырвалось у Элоиз, и в этом слове была вся ярость на себя, на судьбу, на этот чёртов замок. Она резко схватила уздечку лошади Амины, дёрнула. Пыль оседала вокруг них, время, которого не было, текло сквозь пальцы. — Ты вспомнила? Ты всё вспомнила? Девушка не отвечала. Она просто смотрела. В её лице бушевала буря: растерянность боролась с леденящим душу узнаванием, а за ними поднималась волна немого, всесокрушающего узнавания — Как твоё имя! — крикнула Элоиз, её голос звучал чужим и грубым. — Твоё имя вместе с титулом! Быстро! Резкий крик заставил Сану очнуться. Она моргнула, разрывая плёнку кошмара. Взгляд её снова метнулся к замку, к этим чёрным зубьям на сером небе, а затем вернулся к Элоиз. И в нём что-то надломилось. Теперь на Элоиз смотрела не Амина. — Я… я… Графиня Сана Мария Лангрен! — произнесла она. Голос её, сначала сдавленный, к концу фразы обрёл твёрдость. Твёрдость родовой гордости. — Проклятье… — Элоиз сжала веки. Боль, острая и жгучая, кольнула её в груди. — Я не хотела, чтобы ты вспоминала, Сана. Но сейчас у нас нет времени. Нужно срочно скрыться в замке. — Нет. — Голос Саны был тихим, но абсолютным. Она отшатнулась в седле, будто стены замка излучали невыносимый жар. — Нет, я не поеду туда. — И её голос, только что твёрдый, сорвался на последнем слове став тонким. — Пекло! Сана, нет времени! Ты обещала подчиняться! — Амина обещала! А не я! — выкрикнула Сана, и в этом крике выплеснулась вся её боль. Она дёрнула поводья, пытаясь развернуть лошадь, прочь куда угодно, только не к этим воротам. Испуганное животное вздыбилось, и Сана, ослабленная шоком, едва удержалась, судорожно вцепившись в гриву. — Сана! Элоиз действовала молниеносно, без тени сомнения. Она дёрнула своего коня вплотную, наклонилась, и ее сильная рука в перчатке обхватила девушку за талию. Было одно мгновение сопротивления, слабого и отчаянного, а затем Элоиз, с силой, которую давали годы тренировок и отчаяние, перетянула её в седло своего коня, прижав к себе. — Нет! Нет! — закричала Сана, но её голос потонул в грохоте копыт и рёве приближающейся бури. Элоиз слышала свист ветра в ушах и бешеный стук сердца. Она крепко держала Сану, прижимая её к своей кирасе так сильно, что, казалось, хотела спрятать внутри себя, защитить даже от неё самой. Они влетели в распахнутые ворота. За их спиной с грохотом, сотрясавшим землю, опустилась тяжёлая решётка, а затем захлопнулись и сами ворота, окованные железом. Они были отрезаны. От погони. От мира. И заперты в прошлом. В замке царил хаос подготовки к осаде. Слуги и солдаты метались по двору. И сквозь этот хаос к Элоиз уже пробивалась Розалин, её лицо было напряжённой маской. — Что произошло? — бросила она, хотя один взгляд на бледное, искажённое страхом лицо девушки в руках Элоиз давал ответ. — Она вспомнила, Розалин, — проговорила Элоиз, спрыгивая с коня и не отпуская Саны, которая вырывалась теперь с силой дикого животного. — Проклятье. — Амина… Сана, дитя… — Розалин сделала шаг вперёд, но Сана, увидев ещё одного знакомого лица из своего кошмара, рванулась с новой силой. Она вцепилась в кожаную перчатку Элоиз зубами, пытаясь вырваться из железной хватки. — Я отведу её в покои, — сказала Элоиз, и её голос был низким, лишённым всяких эмоций. Сейчас она могла позволить себе только действия. — Готовьтесь к осаде. Они не начнут атаку сразу, но времени у нас в обрез. Не слушая больше никого, Элоиз обхватила Сану и потащила её через двор к внутренним лестницам. Девушка отчаянно сопротивлялась. Она цеплялась руками за выступы грубой каменной кладки, за дверные косяки, её ноги скользили по камням, она пыталась вырваться из цепких рук, которые несли её в самое сердце её кошмара. — Успокойся, Сана, успокойся, — повторяла Элоиз сквозь стиснутые зубы, и в её голосе пробивалась хриплая, искренняя мольба. — Я не причиню тебе вреда, я прошу тебя! — Пусти, пусти меня! — прокричала Сана, и её крик, полный ужаса, разносился по коридорам и залам замка Валлар. Она упала на пол, успев вцепиться в основание тяжёлого стола. Её пальцы побелели от усилия, она упиралась ногами, всем телом стараясь сделать все что бы ее было невозможно сдвинуть с места. — Оставь меня! — О боги! — Элоиз не стала уговаривать. Она просто наклонилась, подхватила брыкающуюся Сану, сжала её руки и понесла наверх, к своим покоям. Она держала её так крепко, что та не могла пошевелиться, лишь задыхалась от рыданий и попыток вырваться. — Пусти, ты не тронешь меня! — всхлипывала Сана, её слова были обрывистыми. Она пыталась кусать руку, державшую её, но та была защищена кожей и сталью. — Нет, не трону, Сана, клянусь, не трону, — говорила Элоиз, шагая через ступеньку. Её дыхание тоже сбилось от сдавливающей грудь боли. — И мне сейчас надо, чтобы ты меня просто выслушала. Я не причиню тебе зла. Не бойся. Она ногой распахнула тяжёлую дверь своих покоев и, переступив порог, опустила Сану на своё ложе. Девушка, едва коснувшись поверхности, откатилась от неё, соскочила с покрывал и забилась в угол между кроватью и стеной, прижавшись спиной к холодным камням. — Я всё помню! Всё! — закричала она, и голос её сорвался. — Не подходи, чудовище! Не подходи! Элоиз замерла у кровати, тяжело дыша. Она медленно подняла руки, ладонями вперёд, показывая, что в них ничего нет. Жест покорности, жест мира. — Я не трону тебя, Сана. И у меня нет времени сейчас, чтобы уговаривать и успокаивать тебя. Я клянусь, я не причиню тебе вреда… — её голос дрогнул. — Разве там, в поместье, я причинила тебе зло? Умоляю, доверься мне, Сана! — НЕТ! — Это был не крик, а рёв, вырвавшийся из самой глубины искалеченной души. Сана метнула взгляд по сторонам, ища оружие, защиту. На прикроватном столике лежала толстая книга в кожаном переплёте — какой-то трактат по стратегии. Сана схватила её и швырнула в Элоиз изо всей силы. Та инстинктивно отклонилась и книга ударилась о стену. Руки Саны нащупали на столике тяжёлый бронзовый подсвечник. Она схватила его, вскочила на ноги, выставив перед собой. — Клянусь, я убью тебя, если ты приблизишься! — прошипела она. Лицо её было искажено старой, выжженной в память ненавистью и ужасом. — О боги… — выдохнула Элоиз. Всё внутри неё оборвалось. Она видела не девушку, которую ласкала в поместье, а призрак собственных преступлений, вооружённый и готовый дать отпор. — Ты… ты обещала мне, что доверишься мне. Что дашь мне шанс… — Я уже сказала, это Амина обещала! А не я! — Девушка тряхнула головой, отбрасывая со лба мокрые пряди волос. Она стояла, прижавшись спиной к стене, подсвечник наготове, вся — одно сплошное напряжение, ожидание удара и боли. И в этот самый момент, разрывая напряжённую тишину комнаты, снаружи, со стен, донёсся протяжный, низкий, леденящий душу звук. Это был рог. Но не их рог. Вражеский. Глухой, мощный, как предсмертный стон великана. У Элоиз не оставалось выбора. Не оставалось времени на объяснения, на искупление, даже на нормальную человеческую боль. — У меня нет времени, Сана. Прости. Успокойся, — её голос снова стал холодным. В нём умерла последняя надежда. — Мои покои — самое безопасное место в замке. Тут двойные стены. Пока нет прямого штурма, тут безопаснее всего. Потом… возможно, я спущу тебя в подвал. — Я не спущусь в подвал! — почти взвизгнула Сана, и её глаза стали ещё шире. Воспоминания нахлынули новой, тошнотворной волной: холод сырого камня, кромешная тьма, запах плесени и отчаяния, жажда, сковывающая горло боль. — Ни за что! Не трогай меня! Не приближайся! Элоиз посмотрела на неё — на эту хрупкую, трясущуюся от ненависти и страха фигурку в углу. Сердце её разорвалось на части, и одна часть, самая чёрная, соглашалась: «Да, она права. Ты чудовище Элоиз. Ты и есть тот подвал, в который она боится спуститься». — Прости… Сана… — она не закончила. Слова умерли. — Я должна идти. Она резко развернулась и вышла из комнаты. Дверь захлопнулась, а затем прозвучал — поворот ключа. Сначала за дверью была тишина. А потом — глухой удар в дверь, еще и еще. — Открой! Выпусти меня! — голос Саны, хриплый от крика. — Элоиз! Ты чудовище! Ты чудовище, Элоиз! Я ненавижу тебя! Удар. Ещё удар. Стучали уже, кажется, тем самым подсвечником. — Открой дверь! Выпусти! Я... я убью тебя! Элоиз стояла напротив запертой двери. Она слушала каждый удар, каждый надрывный крик. Они били прямо в душу, глубже любого меча. — Прости меня Сана, о боги, прости — прошептала она. — Что же мне теперь делать… Слёз не было. Герцогини Валлар не плачут. Но что-то горячее подступило к горлу, сдавив его. Она сделала глубокий, судорожный вдох, заставляя воздух заполнить лёгкие, заставляя холод ясности вытеснить панику и боль. Потом она развернулась, резко и решительно. Её лицо снова стало маской — маской из стали и льда. Она ещё раз взглянула на дверь, за которой билось её самое большое поражение и самая страшная правда, и твёрдым шагом направилась прочь, на стены, навстречу войне, которая, как она теперь понимала, была не только снаружи, но и внутри. Внутри этих стен. И внутри неё самой. Взаперти Сана колотила в дверь, пока костяшки пальцев не покрылись маленькими ранками, а крик не превратился в хриплый стон, застрявший где-то в сдавленной груди. Она поняла. Эта дверь не откроется. Её не сломать плечом, не выбить ногой. Это было глупо, бесполезно и унизительно. Как и всё её сопротивление тогда, которое разбивалось о каменное равнодушие этих стен и железную волю той, что была по ту сторону. Она отшатнулась от двери и обернулась. Она смотрела на комнату Элоиз не глазами Амины, для которой это было просто чужое, большое, пугающее пространство, а глазами Саны. Графини Лангрен, которая узнавала здесь каждый предмет не по любви или привычке, а по боли. По страху, вбитому в память молотом жестокости. Казалось, всё в этой комнате ещё помнило её крики, застрявшие в порах камня. Пахло старым страхом, застывшим воском свечей, пылью и… Элоиз. Этим холодным, железным, неумолимым запахом, который теперь сводил её желудок мучительным спазмом, вызывая рвотный рефлекс. Этот запах был везде. Он пропитал шторы и ковёр. Он был частью кошмара. Вот эта кровать. Огромная, массивная, похожая на погребальное ложе или жертвенный алтарь. На этой кровати её насиловали. Не раз. И не в порыве слепой, горячей ярости, а с ледяной, методичной, ритуальной жестокостью. Элоиз смотрела на неё тогда не как на живого человека, из плоти и крови, способного чувствовать боль и стыд. Смотрела как на вещь. Как на орудие, на сосуд, в который можно было вылить всю свою чёрную, отравленную ненависть к роду Лангрен. Сана почувствовала, как по коже побежали ледяные мурашки, а в горле встал ком, горячий, плотный, мешающий дышать. Она вспомнила тяжесть того тела на себе, невозможность пошевелиться, холод в животе и огонь стыда, пожиравший изнутри. А этот ковёр у камина с причудливыми узорами, в которых она когда-то, в минуты редкого забытья, пыталась разглядеть лица, фигуры, спасение. На нём она стояла на коленях. Избитая. Униженная до состояния трясущегося комка плоти. С кровью на губах, сладковато-металлическим вкусом во рту и оглушительным звоном в ушах, заглушавшим всё, кроме голоса Элоиз. Тот голос звучал ровно, безжалостно, без повышения тона. — Нет, — прошептала она себе, вдавливая ладони в виски с такой силой, что в глазах потемнело. Она хотела раздавить череп, вытрясти из него всё содержимое, все эти картины, звуки, запахи. — Нет, нет, нет… Больше никогда. Она не получит меня снова. Не сломает. Лучше умереть. Сана бессильно сползла на холодный каменный пол, прижавшись спиной к поверхности двери. И тогда, перестав бороться, она позволила потоку памяти накрыть себя с головой. Волна поднялась из самых тёмных глубин, сметая хрупкие плотины, построенные неделями неведения. Замок Воллор. Был сущностью, воплощением кошмара, дышащим, живым. Каждый камень здесь, в этих стенах, впитал её пот, её слёзы, её страх. Каждый закоулок, каждая тень помнили её унижение, её попытки спрятаться, стать меньше, незаметнее. Боль, постоянная и ноющая. Она была воздухом, которым она дышала. Единственной реальностью. И смерть. Смерть её кобылы, её единственного друга, единственного живого существа в этом аду. Та была заколота. Сана помнила. Она помнила резкий запах крови, смешавшийся с запахом сена и конского пота. Она вспомнила всё. До мельчайших, самых страшных деталей. Каждый удар плети, оставляющий полосы на спине. Каждое плевок, каждое оскорбительное слово, которое впивалось в душу острее любого кинжала. Каждую долгую, бесконечную ночь, проведённую в липком, парализующем ужасе перед скрипом дверной петли, перед шагами в коридоре, перед тихим звуком поворачивающегося ключа. Сана обхватила голову руками, вцепилась пальцами в свои волосы, пытаясь унять боль. Голова гудела, раскалывалась на части, в висках отчаянно стучала кровь, в глазах плыли и прыгали тёмные, бесформенные пятна. Её тошнило. Спазмы подкатывали к горлу, горькая слюна наполняла рот. Тело, отвыкшее от грубого насилия, изнеженное неделями покоя и ласк, которые ей дарили в поместье, снова болело — старой, глубокой, фантомной болью, живущей не в мышцах, а в самой памяти. Сану трясло, неумолимая, предательская дрожь била по рукам, сводила плечи, заставляла стучать зубами, выстукивая какой-то дикий, панический ритм. — Нельзя. Соберись. Держись, — Сказала она себе. Она заставила себя, с огромным усилием, разжать закостеневшие, побелевшие пальцы, оторвать их от спутанных волос. Посмотрела на свои руки, протянув их перед собой. Они были тонкими и бледными, беспомощно дрожали в воздухе. С невероятным, физическим усилием Сана поднялась на ноги. Колени подкашивались, грозя подломиться в любой момент. Девушка сделала шаг. Потом другой. Неуверенный, шаткий. И начала медленно, пристально обходить комнату. Её взгляд скользил по предметам, цеплялся за них, ища… она сама не знала, чего. Подтверждения? Отрицания? Всё было идеально. Безупречный, бездушный порядок, наведённый чужой, услужливой рукой. Ни пылинки на полированных поверхностях. Ни единой морщинки на покрывалах. Ни намёка на тот хаос грязи, слёз, крови и боли, что царил здесь в её памяти. Эта идеальная чистота была хуже надругательства. Это было забвение. Стирание. Отрицание. Как будто её страданий, её слёз, её криков, её самой — никогда и не было. Камень и дерево сохранили молчание. Может, и правда ничего не было? Может, это всё сон? Она дошла до окна. За толстым стеклом, намертво вмурованным в кладку, зияли толстые, кованые прутья решётки. Чёрные, холодные, неумолимые. Даже если бы их не было, прыжок отсюда, с такой высоты, означал одно — разбиться о булыжники внутреннего двора внизу. Смерть. Быстрая, может, даже милосердная. Сана была заперта. Заперта в золотой, роскошной клетке, выкованной не из металла, а из её собственных, самых страшных кошмаров. И ключ был у той, кто эти кошмары создал. Тишина комнаты давила на виски. Сначала это был просто сжатый кулак, впивающийся ногтями в ладонь. Потом — учащённое дыхание, сбивающееся на рывки. А потом ярость, долго копившаяся и беспомощная, наконец прорвалась наружу. Это был не крик, а вихрь молчаливого разрушения. Сана заметалась по комнате, сметая всё на своём пути. С размаху рванула покрывало с кровати, и тяжёлый шёлк упал на пол, подняв облако пыли. Подсвечники у стены полетели, зазвенев и покатившись в разные стороны. Кресло опрокинулось. Со столов с грохотом посыпались флаконы и книги. Она сорвала шторы, впуская в комнату дневной свет. Задыхаясь, с дико бьющимся сердцем и растрёпанными волосами, она остановилась посреди этого опустошения. Глаза, выискивая новую цель, наткнулись на стол у кровати. Всё, что можно было сбросить, уже лежало на полу. Остался только ящик. Тяжёлый, с латунной ручкой. Без цели, просто чтобы занять чем-то руки, чтобы выместить последние капли ярости, она потянула его. Ящик скрипнул, неохотно поддался. И в её глазах, в расширенных зрачках отразилось содержимое. Вся буря внутри замерла, сменившись леденящей пустотой. Горькая, едкая, невыносимая ирония судьбы ударила её в грудь, заставив губы исказиться в беззвучной, страдальческой гримасе, больше похожей на оскал. Там, на тёмной бархатной подкладке, лежал кинжал. Небольшой, изящный, не для поля боя. С тонким, узким, отточенным до немыслимой остроты лезвием, которое даже в полумраке ящика ловило свет холодной искрой. — Я убью тебя, Элоиз, — выдохнула Сана. — Обязательно убью. Девушка взяла кинжал. Холод металла проник сквозь кожу ладони. Он лёг в её руку неестественно правильно, будто всегда был её частью, продолжением её воли, которую так долго ломали. Она повертела клинок, наблюдая, как свет из окна скользит по лезвию. Инструмент. Способ разорвать этот невыносимый узел боли, лжи и противоречий раз и навсегда. Чисто. Быстро. Справедливо. Как только дверь откроется… как только она войдёт… один точный удар. В сердце. Или в горло. Чтобы не могла больше говорить. Взгляд Саны, скользнув глубже, в дальний угол ящика, наткнулся на что-то ещё. На то, чего там не должно было быть. Вовсе. Никогда. В углу, аккуратно, тщательно сложенный в ровный квадрат, лежал платок. Простой, светлый, льняной. С вышитым по самому краю скромным, незамысловатым узором — простые полевые цветы и инициалы ЭВ. Её работа. Её… подарок. Тот самый, который она преподнесла в минуту наивной, глупой, детской надежды на то, что даже здесь может пробиться росток чего-то человеческого. И который Элоиз, даже не взглянув, с таким отвращением вышвырнула в открытое окно своего кабинета. Сана замерла. Кинжал в одной руке стал внезапно ледяным, тяжёлым и чужим. Она положила его на стол, и пальцы другой руки потянулись к ткани. — Ты… — её голос сорвался. — Ты нашла его? Сохранила? Выстирала? Зачем? Зачем?! Сана осторожно взяла в руки платок. Ткань была чистой, безупречно белой, мягкой и выглаженной. Она прижала его к лицу, зажмурив глаза, вдыхая запах. От платка не пахло ничем. Ни духами, ни пылью, ни временем. Только чистотой. Страшной, немой, необъяснимой чистотой. И памятью. О той девушке, что ещё умела брать в руки иглу, чтобы создать что-то красивое. О том жесте, что был растоптан, уничтожен с такой лёгкостью, с таким презрением. И тогда, прорвав наконец плотину ужаса, ненависти и боли, через трещину в самой сердцевине её души, хлынули другие воспоминания, из недавнего, тёплого поместья. Они обрушились на неё водопадом, захлёстывая с головой, спутывая все мысли, все чувства в тугой, болезненный, неразрешимый клубок. Тёплое южное солнце на обнажённой коже. Низкий, убаюкивающий шум прибоя где-то внизу. Пальцы, нежные и уверенные, ласкающие ее. Губы Элоиз, мягкие и жаждущие ответа. Её смех. Тихий, счастливый, идущий из самой глубины груди, когда Амина, захлёбываясь от восторга, рассказывала ей какую-то смешную ерунду. Её руки. Сильные, твёрдые, покрытые шрамами и мозолями, но такие бережные. Вытягивающие её из водоворота паники, когда та чуть не утонула. Прижимающие к себе так крепко, что, казалось, хотят вобрать в себя. Укрывающие своим плащом от ночного ветра. «Я люблю тебя, Амина». Забота, которую она видела каждый день в мелочах. Терпение, с которым Элоиз учила её не бояться воды, держа за руку у самой кромки, становясь её живым, нерушимым якорем. И её взгляд. Тот особенный взгляд, который Элоиз бросала на неё, когда думала, что та не видит. Полный… полного чего? Нежности? Раскаяния? Обожания? Или самой искусной, самой беспощадной, самой изощрённой лжи, какую только можно представить? — Проклятье… — простонала Сана, и платок выскользнул из её внезапно ослабевших, онемевших пальцев. Он упал на полированную поверхность столика, лёг рядом с холодным блеском кинжала — два немых, несовместимых свидетеля. Две правды. Две реальности. Разрывавшие её пополам, не оставляя целого куска. Она отпрянула от стола, будто от открытого огня, давясь огромным, колючим комом, вставшим в горле. Головная боль, которая немного отступила, нахлынула с новой, удвоенной силой. Она пульсировала в висках, сжимала голову стальными, раскалёнными обручами. — Ты всё просчитала. Ты хотела расположить к себе. Сделать так, чтобы я расслабилась. Поверила. Полюбила. Привязалась. А потом… потом начать всё сначала. Ломать уже не просто тело, которое можно зашить, залечить. Ломать душу. Крошить тот хрупкий мир, что ты же сама и построила. Насиловать уже не плоть, а доверие. Это и был твой истинный, окончательный план, да? Самая изощрённая, самая жестокая пытка из всех возможных. Сначала отобрать всё. Дать ложную надежду. Построить иллюзию рая. А потом, когда жертва полностью откроется, доверится, влюбится… отобрать и это. Растоптать. Насладиться полным, абсолютным крушением. Чтобы сломать окончательно. Навсегда. Мысль была такой чудовищной, что у Саны просто перехватило дыхание. Воздух не поступал в лёгкие. — Какое же ты чудовище, Элоиз Воллор. Умное. Расчётливое. Холодное. Беспощадное. Настоящий мастер пыток, для которого физическая боль — лишь детский лепет. Но зачем тогда?! — настойчиво зашептал другой, маленький, слабый внутренний голос, тот самый, что верил в тепло солнца на коже и в искренность смеха. — Зачем подбирать этот платок из грязи? Зачем стирать его, разглаживать, аккуратно складывать и хранить у своей постели? Зачем, рискуя собой, бросаться в огонь, чтобы вытащить меня? Зачем смотреть на меня так, будто я… будто я всё? Зачем? Зачем? Два образа. Два лика одной женщины. Палач и спасительница. Мучительница и нежная любовница. Ледяная глыба ненависти и тёплое, живое существо, которое держало её ночами, шепча слова утешения. Они яростно бились внутри Саны, сталкивались, взрывались, не находили примирения, не оставляя места для одной, цельной правды. Они рвали её сознание на окровавленные клочья. От этого неразрешимого, мучительного противоречия голова раскалывалась с новой, невыносимой силой. — Пять минут, — хрипло, с трудом выдавила она из пересохшего горла, отступая к кровати. Её ноги подкашивались. — Только… только пять минут полежу. Голова болит… невыносимо. Не могу больше… Она рухнула на постель и снова вцепилась руками в голову, зажмурилась. Сана пыталась не думать. Просто переждать. Перетерпеть эту волну физической и душевной агонии. Просто быть. Существовать в этом промежутке между прошлым и настоящим, между ненавистью и… и… Сквозь слои камня, снизу, доносились приглушённые звуки — далёкий, низкий гул множества голосов, ещё один протяжный, тоскливый вой вражеского рога, невнятные, обрывистые крики. Прямой, яростной атаки на стены, лязга таранов, свиста стрел — пока не было слышно. В этих покоях, в этой каменной утробе, царила своя, особенная, гнетущая тишина, наполненная страхом, болью и недоумением до самого потолка. Сане было страшно. Так страшно, что хотелось свернуться в крошечный комок и провалиться сквозь каменный пол, в небытие, в тёмную, тихую землю. Противно. До тошноты, до дрожи. От живых, ярких воспоминаний о насилии, о грубых руках, о боли. От собственного бессилия, которое вернулось, как старый, заклятый враг. От этой неразрешимой, чудовищной загадки по имени Элоиз Воллор. Она столько пережила. Весь ад физических и духовных пыток. Блаженную потерю памяти, дарованную, видимо, самими богами, чтобы дать передышку. Счастье новой, чистой, ослепительной любви, в которую она окунулась с головой, как в спасительный источник. И вот она снова здесь. В самом эпицентре своего первого, самого страшного кошмара. Вернулась по своей же воле, цепляясь за ту, кто этот кошмар и создал. И теперь её жизнь, её будущее — висят на волоске тоньше паутины. Если Элоиз не прикончит её в следующем приступе ярости, то её наверняка убьют другие. Если замок падёт — мятежники. Пережить столько кругов ада, столько боли, чтобы в конце концов умереть именно тут, в самом сердце своих самых страшных, самых унизительных воспоминаний. Какая насмешка. Какая бессмысленная, горькая, циничная жестокость судьбы! Тихие, бессильные, бесшумные слёзы пробились сквозь сжатые веки и поползли по щекам, горячие и солёные. Сана не вытирала их, она просто лежала, отгородившись от невыносимого мира, от прошлого, от настоящего, от невозможного, мучительного выбора, что лежал сейчас на столе: между холодной, честной сталью кинжала и мягкой тканью вышитого платка. Боль и усталость всех мышц и души, эмоциональная опустошённость и ядовитый коктейль противоречивых чувств сделали своё дело. Дыхание её, сначала частое и прерывистое, постепенно выровнялось, слёзы медленно высыхали. Сознание, разрываемое на части, истерзанное и обескровленное, нашло временное, шаткое спасение в беспамятстве, в бегстве от самого себя. Сана не заметила, как её пальцы, сжимавшие голову, постепенно разжались, как тело расслабилось, погружаясь в пух матраса, как тяжёлые, воспалённые веки слиплись, наконец найдя покой. Сана провалилась в сон, в тяжёлое, беспокойное, лихорадочное забытьё, полное обрывков и вспышек. Её сон был переполнен кошмарами и видениями, смешавшимися в одну невыносимую кашу: то чёрные, мокрые от дождя стены Воллора смыкались над ней, как челюсти чудовища, то тёплые, ласковые волны южного моря, а по воде, как корабль-призрак, плыл тот самый белый платок с простыми полевыми цветами, который медленно, неотвратимо намокал, тяжелел и тонул. И сквозь все эти разрозненные, безумные картины проступало одно-единственное лицо. Лицо Элоиз. То искажённое ледяной, бездушной жестокостью. То смягчённое улыбкой, с тёплым светом в синих глазах, которое она видела последние недели. Сана металась во сне, зажимая уши, отворачиваясь, не знала, от какого из этих лиц бежать или к какому потянуться, замирая в конечном итоге в абсолютном смятении. Переговоры Казалось, будто сама земля стонала под топотом сотен ног, скрипом колес и глухими ударами молотов о колья. Элоиз вцепилась в шершавый парапет стены, и тонкая кожа перчаток натянулась на ее костяшках. Враг разворачивал лагерь в долине, на небольшой возвышенности. Алые шатры появляющиеся один за другим каждый — как капля крови на бархате зеленой травы. Суета была, но не хаотичная, в ней читался чёткий, отлаженный порядок. Порядок армии, которая пришла не грабить, а завоевать. Которая знает, что делает. — Они тут надолго, — произнесла Элоиз. Её голос прозвучал отстранённо, будто кто-то другой сказал эти слова где-то рядом. Розалин не ответила сразу. Она стояла в полушаге занимая позицию, с которой могла одним движением закрыть герцогиню щитом или своим телом. Её взгляд, тёмный и неотрывный, сканировал детали: где ставят коновязи, куда сгружают длинные, обтёсанные брёвна. — Наша защита, — наконец сказала Элоиз тем своим низким, чуть хрипловатым голосом, — это не имеющие опыта в боях крестьянки и горстка солдат. Тех, кто действительно видел кровь, у нас три десятка. — Я уже послала за помощью, — ответила Розалин, не дожидаясь вопроса. — Два гонца. Одна — в гарнизон. Вторая — прямиком в столицу, к королеве. Через старые тропы, что знают только наши лесничие. Если богиня милостива они могут успеть. Нам главное — продержаться до прибытия помощи. Элоиз кивнула, не отрывая глаз от растущего внизу лагеря. Мысль о помощи дала ей надежду. — Что у нас с запасами? — Пересчитали на прошлой неделе, когда пришли первые слухи о мятеже. Мука, зерно, копчёное мясо в ледниках, сушёные овощи и грибы в кладовых. При жёсткой экономии — на семь, от силы восемь месяцев. Воды хватит — родник под часовней и два глубоких колодца. — Отправь кого-то, кому доверяешь, чтобы распределил запасы. С сегодняшнего вечера. Урезать пайки на треть. Мне и тебе — в первую очередь. Чтобы видели. Розалин кивнула, уже мысленно отмечая в списке имена экономки и её двух помощниц — неподкупных, суровых женщин, для которых каждая крупинка зерна была священна. Пауза между ними повисла, наполненная снизу звуками чужого лагеря. Розалин нарушила её, спросив тише: — Как Сана? Элоиз почувствовала, как сжимается горло. — Я отвела её в свои покои. — И? — И… она поклялась меня убить. — Элоиз усмехнулась, и это было короткое, болезненное движение губ. Она не успела сказать больше. Движение внизу привлекло её внимание. Из-за линии алых шатров выехала небольшая группа — три всадницы. Две в латах, с копьями, украшенными вымпелами. Третья, в центре, в добротной, но лишённой украшений кирасе, держала высоко над головой длинный шест. На нём трепыхалась на ветру белая, грязноватая от дорожной пыли тряпица. — Что-то хотят сказать, — констатировала Розалин. Её пальцы привычным движением проверили застёжку на ножнах длинного меча. — Знаю, чего они хотят. Но послушаем. Пусть тратят дыхание. —Ухмыльнулась Элоиз. Она сделала едва заметный жест рукой. На стене, справа и слева от них, лучницы, прятавшиеся за зубцами, чуть приподнялись, чтобы было видно натянутые тетивы их луков. Молчаливый, но красноречивый ответ на белый флаг. Группа подъехала к самому краю рва, к тому месту, где от ворот через него перекидывался подъёмный мост, теперь поднятый и запертый тяжёлыми засовами изнутри. Всадница в центре откинула полы плаща демонстрируя отсутствие оружия. Её голос, грубый и громкий, привыкший перекрывать гул битвы, легко долетел до стен. — Герцогиня Валлар! К вам обращается капитан Агнес из дома Оран, верная принцессе Марилло Вэлгар! Сдайте замок, примкните к знамени наследницы, и мы вместе вернём ей её законный трон! Ваша честь и ваши владения будут сохранены! Элоиз позволила паузе растянуться, давая каждому на стене услышать и осмыслить предложение. Потом сделала шаг вперёд, к самому краю. — Законный трон, — прозвучал ее голос, ровный и холодный, — принадлежит королеве Хелен. Она была признана следующей правительницей Западного Королевства, Великим Советом после кончины её тетки. Её коронация освящена. — Хелен — узурпаторша! — рявкнула снизу капитан Агнес. — Она не является прямой наследницей Вэлгар! Её мать была лишь племянницей умершей королевы! Принцесса Марилло — кровь от крови, плоть от плоти старшей линии! — По Закону о Престолонаследии, написанному самой Королевой Силеной, — Элоиз говорила медленно, отчеканивая каждое слово, — ни одна прямая наследница трона, имеющая душевную болезнь, делающую её неспособной к правлению, не может занять Трон Западного Королевства. Марилло Вэлгар известна своими… приступами. Она была отстранена не по злому умыслу, а по закону, созданному для защиты королевства от безумия. Что бы не повторить историю Двадцатилетней Войны. Отойдите от стен Валлар. Сложите оружие и преклоните колени перед Её Величеством Королевой Хелен, законной правительницей Западного Королевства! Снизу донёсся смех. Короткий и жёсткий. — Герцогиня Валлар! Последнее предупреждение! Если вы хотите жить и цените жизни всех, кто заперт за этими стенами — откройте ворота! Признайте власть принцессы Марилло! Встаньте на её сторону и присоединитесь к нам вместе со своим гарнизоном! Иначе разделите участь всех, кто ослеплён ложью! Элоиз чувствовала, как смотрят на неё десятки глаз: её солдаты, служанки, крестьянки с вилами, ставшие защитницами замка Валлар. Она медленно подняла подбородок. — Род Валлар, — начала она, и в её голосе зазвучали отзвуки древних клятв, железа и камня, — на протяжении столетий служил Западному Королевству. Наши предки служили роду Вэлгар когда она только становилось легендой. Мы проливали кровь под королевскими стягами во всех битвах. Мы хоронили своих матерей и сестер, защищая эти стены. И ни разу — НИ РАЗУ — за всю нашу долгую историю Валлар не встал на сторону мятежников, поднявших руку на законную власть. Наша верность — не ярлык, который можно перешить. Наша честь — не монета для торга. Вы не получите этот замок. Ни по доброй воле. Ни силой. Внизу наступила тишина, три всадницы сбились в тесный круг, что-то яростно, но тихо обсуждая. Шепот, прерываемый резкими жестами. Наконец, капитан Агнес отъехала назад. Её лицо было искажено злобой. — Хорошо, герцогиня Валлар. У вас был выбор. Вы его сделала. Мы возьмём этот замок. И когда эти ворота падут, не ждите пощады. Для предателей истины есть только одна плаха. На губах Элоиз дрогнула слабая ухмылка. — Попробуйте. Больше не было слов. Белый флаг резко дернули вниз. Всадницы развернули лошадей и, не оглядываясь, поскакали прочь, назад в море алых шатров, где их уже ждали. Элоиз стояла, пока они не скрылись из виду. Потом медленно, развернулась к Розалин. — Розалин. Отнеси Сане что-то поесть. Я должна остаться здесь. И… — она отвернулась, глядя на снова закипевшую работой долину, — и я думаю, ей лучше меня пока не видеть. Розалин кивнула. В её тёмных глазах мелькнуло понимание, лучше любых слов. Розалин повернулась и зашагала по узкому мостку вдоль стены к входу. Элоиз стояла не спуская своих глаз с лагеря противника. На самой границе досягаемости лучного выстрела, за невысоким насыпным валом, уже возвышался каркас, скелеты из массивных, тёмных от смолы балок, скреплённых железными шипами. Элоиз знала эту форму — низкую, широкую, с высокой крышей. Под ее защитой сапёры смогут подойти к самому рву, чтобы начать подкоп. Сбивали их быстро, уверенно, по отработанному шаблону. Рядом, под прикрытием свежесрубленных кольев частокола, другие группы солдат копали траншеи — узкие и глубокие. Подходы к собственному лагерю они укрепляли в первую очередь. У дальнего края рощи кипела своя работа. Оттуда доносился непрерывный скрежет двуручных пил и тяжёлые удары топоров. Оттуда, появлялись катки из цельных стволов для передвижения осадных башен, балки для стрел требушетов, короткие, обрубленные чурки — заготовки для тарана. Их тут же обрабатывали: снимали кору, обжигали на кострах концы для твёрдости и обивали сырыми шкурами. В центре, под прикрытием холма, стояли три большие палатки с раскрытыми боками. Оттуда слышался гул от ударов по металлическим заготовкам. Частый, звонкий перезвон от работы с металлом. И шипение, когда раскалённый брусок окунали в бочку с водой, полевая кузница. Там ковали наконечники для тарана, тяжёлые крючья-«кошки» для стен, скобы и цепи для осадных машин. Дым от горнов поднимался плотным столбом. Но больше всего Элоиз настораживало не это. На небольшом удалении от главного стана, у самой кромки леса несколько человек в простой, лишённой доспехов одежде размечали на земле сложные геометрические фигуры, сверяясь со схемами на пергаменте. Инженеры. Они высчитывали траектории, углы, напряжения. Они решали, куда поставить перрьер , а куда — требушет для прямой бомбардировки стены. Элоиз переводила взгляд с одной точки на другую, складывая мозаику в единую картину. Каждый удар молота внизу был отсчётом времени, которое оставалось у неё до первого удара камня о её стены. Мы выстоим Розалин вошла в комнату Элоиз и замерла на пороге, впуская за собой из коридора узкую полоску тусклого света. Комната, всегда бывшая образцом сдержанного порядка, представляла собой поле битвы. Тяжёлое кресло у камина было опрокинуто на бок. Постель была сметена: перина, простыни, шёлковое покрывало с гербом Валлар сползли бесформенной кучей на пол. Мелкие вещи волялись на ковре: осколки флаконов для духов, сброшенные с полок книги в потрёпанных переплётах и опрокинутые подсвечники. И в центре этого буйного, немого хаоса на широкой кровати спала Сана. Она свернулась поджав колени к подбородку, словно пыталась стать меньше и незаметнее. Даже во сне её поза говорила о желании исчезнуть. Густые светло русые волосы, обычно уложенные с такой тщательностью, теперь растрепались и слиплись на висках и щеках. Ресницы, тёмные и мокрые, лежали на болезненно бледной коже, а веки были красно-припухшими, отёкшими от бессильных, яростных слёз. Розалин шагнула внутрь, аккуратно обходя осколки. Её тяжёлые сапоги глухо ступали по паркету. Она зажгла свечу и поставила на стол деревянную миску с ещё тёплым рагу — густая похлёбка с кусками тушёного мяса, морковью и ячменем — и глиняный кувшин с отваром из успокаивающих трав, горьковатый запах мяты. Затем она наклонилась, подняла с пола тяжёлое покрывало, сброшенное с кровати и аккуратно набросила его на маленькую фигурку Саны. Покачала головой, а затем развернулась и вышла, так же тихо, как и вошла, притворив за собой дверь. Сана проснулась, когда за окном уже густели сумерки. Она открыла глаза и первое, что увидела — тёплый, живой свет одинокой свечи, он отбрасывал на стены и потолок пляшущие тени от опрокинутой мебели. Голод скрутил её желудок, на столе стояла миска и кувшин. Еда уже остыла, жир на поверхности рагу затянулся полупрозрачной плёнкой. С осторожностью Сана села, осматривая разгромленную комнату. Кто-то приходил. Её не будили, не трогали, а только укрыли. Сана потянулась к миске и начала есть, быстро, жадно, почти не жуя, стремясь поскорее задавить голод, вернуть телу хоть какую-то иллюзию контроля. Потом отпила из кувшина — горьковатый, терпкий отвар обжёг горло. Сана встала, походила по комнате, наступая на простыни и книги. Подошла к зарешеченному окну, прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь рассмотреть, или хотя бы услышать, что происходит за пределами её каменной клетки. И услышала чужой ритм жизни замка. Откуда-то снизу, со двора, доносился мерный, нескончаемый стук десятков молотков. Глухие, отрывистые окрики команд. Лязг железа о камень. Она знала. Элоиз была там, внизу, и она придёт, обязательно придёт, попытается заговорить. Сана медленно разжала ладонь, в которой лежал кинжал, посмотрела на него и снова сжала пальцы на гладкой рукояти, ощущая, как холод металла проникает в кости. Затем, снова легла на кровать, спиной к стене, лицом к двери. Кинжал был прижат к груди. Сана прикрыла глаза, но не спала, она прислушивалась, к каждому звуку в замке. *** Элоиз стояла на стене замка. В лагере мятежников горели костры. Слышался тот же неумолчный стук. Он шел через тёмную долину, смешивался с ветром и бился о камни стен, как навязчивый, тревожный пульс. — Строят, — тихо сказала Элоиз, не отводя взгляда от огненного узора внизу. — Катапульты, баллисты, тараны и башни. Готовят галереи для сапёров . Розалин, стоявшая рядом, кивнула. — Первая атака будет завтра, — сказала она своим обычным, лишённым эмоций тоном. — Скорее, что бы просто попугать нас, а потом опять пришлют переговорщиков. — Мы готовы. Мы должны выстоять. Я надеюсь, твои гонцы доберутся до гарнизона и столицы. Нам нужна помощь Её Величества. Мой род всегда защищал королевский дом. И Её Величество нас не бросит. Главное — продержаться. — Мы выстоим, госпожа, — произнесла Розалин. — Ты отнесла еду Сане? — Как вы и приказали, ваша светлость. — Как она? Вы говорили? — Нет, она спала. Вашу комнату она разгромила… — Розелин усмехнулась. — Сана уже не та запуганная девушка. Она борется. Это лучше, чем апатия. Мне надо поговорить с ней. Но я не представляю, как, — призналась Элоиз. — Когда начнётся атака, я переведу её в старые продовольственные склады. Там толще стены, нет окон. Хотя она кричала, что ни за что туда не спустится… Но во время обстрела или штурма это будет самое безопасное место. — Если хотите, я это сделаю, Элоиз, я отведу ее. Элоиз покачала головой. — Нет. Я сама, Розалин. Я виновата в том, что с ней произошло. Она снова отвернулась, прислушиваясь к звукам в лагере мятежников. — Пойдём вниз, — сказала она Розалин. — Проверим, как идёт работа. *** Во внутреннем дворе кипела работа, у дальней стены, где обычно стояли пустые бочки, теперь сформировалась цепь. Женщины, с лицами, залитыми потом и пылью, передавали из рук в руки булыжники одни — мелкие, размером с кулак, для пращей. В другие — крупные, неровные глыбы, которые двое крепких работников едва могли оторвать от земли. Их волокли к основаниям лестниц на стены. Это был запас для сброса вниз. Третьи, помельче и острее, ссыпали в бочки — ими можно было, как гравием, засыпать головы штурмующих, уже взобравшихся на стену. Под длинным навесом у бывшей конюшни стоял запах свежесрезанной древесины и сыромятной кожи. Плотники, вооружённые топорами и пилами, разбирали всё, что могло дать дерево: старые телеги, запасные двери, полки из кладовых. Из толстых досок они сбивали щиты большие, в рост человека, стенки из двух слоёв дерева, скреплённые крест-накрест. Их тут же обшивали по краям сырой, жёсткой кожей, чтобы не раскалывались для баррикад, чтобы быстро закрывать проломы или прикрывать лучников на стене. В центре двора, в отдалении от деревянных построек, горели промышленные очаги. Над одними, на тяжёлых железных треногах, висели чугунные котлы, в которых бурлила вода. Пар клубился белой гривой, а дежурные, обожжённые и слезящиеся от жара, подбрасывали в огонь поленья. Над другими очагами, на толстых железных листах, в глубоких сковородах топили смолу. Длинные шесты с тряпьём на конце лежали рядом, чтобы когда придёт время, выливать её на головы штурмующим. У глухой северной стены, солдаты показывали новобранцам, как обращаться с арбалетами, их учили заряжать: тетива на крюк, рычаг натяжения, щелчок замка. Рядом другие проверяли луки, целостность тетивы, ровность древка. Третьи, в стороне, у чана с тёмной жижей, с величайшей осторожностью обмакивали в неё железные наконечники стрел. Запах был сладковато-гнилостным. Работа с ядом велась в гробовом молчании. Элоиз шла между своими людьми, её взгляд скользил по спинам, согнутым под тяжестью камня, по рукам, сжимающим инструменты, по напряженным лицам. Каждый удар молота по наконечнику, каждый скрип пилы по доске, каждый всплеск в котле был ответом на тот мерный, далёкий стук из долины. Замок готовился к обороне, превращался в единый, живой шип, направленный в сторону врага. Сана… прошу тебя Элоиз задремала, сидя у бойницы, её лоб на миг прикоснулся к холодному камню. Это был не сон, а провал в бездну, где тревога не исчезала, а лишь густела, принимая чудовищные формы она вынырнула из сна рывком. Она встала, мгновение понадобилось, чтобы в глазах перестало плыть. И она увидела, внизу, в серой предрассветной мути, фигуры двигались уже не хаотично. Они строились. А перед ними, выдвинутые вперёд, словно первые шеренги атакующих, стояли машины. Требушеты. Их массивные рамы, ещё вчера бывшие голыми скелетами, теперь обросли тугими жгутами скрученных верёвок, громадными противовесами. Рычаги были оттянуты, заперты. Рядом — более низкие, коренастые мангонелы, их пращи уже нагружены тёмными, округлыми камнями. А ближе к рвам — длинные, крытые галереи из свежесрубленных брёвен и сырых шкур, «черепахи», под прикрытием которых к стенам будут катить таран и нести штурмовые лестницы. — Они собираются атаковать, — Произнесла Розалин. У Элоиз в груди всё оборвалось и упало в ледяную пустоту. — Я должна приказать всем спустится в подвалы и перевести Сану туда, — сказала она, и её голос прозвучал чужо. — Будь наготове. Не давай приблизить таран к воротам. Розалин кивнула и заняла её место у бойницы. Её фигура, широкая в плечах, казалось, стала частью стены. Элоиз шла по коридору и её командный голос резал воздух, как сигнальный рог. — В подвалы! — гремело эхо под сводами. — Все, кто не на стенах в подвалы немедленно! Её не нужно было просить дважды. Приказ был законом. Служанки в простых платьях, поварихи с засученными рукавами, пожилые — все, чьи руки не держали сейчас оружия или инструмента, повернулись единым движением и устремились вниз, к каменной пасти спуска в подалы. Они бежали молча, сжав губы, прижимая к груди детей или узелки с самым необходимым. Шуршание подолов, тяжёлое дыхание, обутых в мягкую кожу ног по каменным плитам. Они уходили под землю, чтобы дать тем, кто остался наверху, право защищаться, не оглядываясь на спину. Подъём по лестнице в спальню казался бесконечным. Сердце Элоиз колотилось от страха перед тем, что ей предстояло сделать. Как говорить? Какие слова найдут дорогу сквозь стену ненависти и боли, которую она же и возвела? Мысли путались, обрывались, оставляя после себя лишь леденящую пустоту и одну-единственную, железную необходимость: спасти Сану во что бы то ни стало. Она подошла к двери своих покоев. Постояла перед ней, прислушиваясь к тишине по ту сторону двери. Элоиз вздохнула, глубоко, пытаясь вобрать в себя всю твёрдость, на какую была способна. И открыла дверь. Сана стояла у кровати, спиной к стене. Она замерла, вытянувшись в струну, каждый мускул была напряжён. Её глаза, огромные, с тёмными кругами бессонницы, были прикованы к Элоиз. — Сана, всё хорошо, не бойся, — произнесла Элоиз. — Не подходи ко мне, Элоиз, — ответила Сана. Звук был низким и хриплым. — Сана, давай поговорим. Пожалуйста. — Нет. С тобой мне не о чем говорить. Элоиз вздохнула, чувствуя, как подступает отчаяние. Стена была выше, чем она думала. — Но если мы не поговорим, то как же дальше? Мы не в том положении, чтобы враждовать сейчас. Там, за стенами, реальная угроза. Я прошу тебя, Сана… Она сделала шаг вперёд, всего один, медленный, стараясь не делать резких движений. — Нет! Не подходи! — Голос Саны сорвался. Её рука метнулась в складки платья, и когда она выдернула её обратно, в пальцах блеснул холодный огонёк кинжала. Элоиз отшатнулась. — Сана… О боги. Ты поранишься. Отдай его мне. — Не подходи, — выдавила из себя Сана, отступая. Шаг назад. Затем ещё. Спина почти упёрлась в стену. Элоиз остановилась, подняв перед собой руки ладонями вперёд, показывая, что она безоружна. — Сана… милая… — Не подходи, Элоиз. Я убью тебя. — Сана… Я же солдат, — горькая усмешка тронула губы Элоиз. — Ты не убьёшь меня. Но пораниться сможешь легко. Пожалуйста, отдай мне кинжал. Сана сделала последний шаг и уперлась спиной в каменную стену. Отступать дальше было некуда. На её лице застыла паника загнанного зверя в углу. Глаза метались от лица Элоиз к лезвию в своей руке и обратно. Она понимала. Нужно или нанести удар, или бросить оружие. Мгновение нерешительности, а затем — резкий, отчаянный замах. Элоиз была быстрее её движение было точным. Она рванулась вперёред, ловко бьющим движением ребра ладони ударила по запястью Саны. Пальцы девушки разжались и кинжал, описав в воздухе блестящую дугу, звякнул о каменный пол и откатился в угол. Сана вскрикнула от ярости, от потери последней иллюзии защиты и бросилась на Элоиз с голыми руками, царапаясь, пытаясь ударить или укусить. Элоиз поймала её и прижала к себе, стараясь сковать её движения, обезвредить ярость, не причинив боли. — Ну, ну, Сана, тише, успокойся… — Пусти! — закричала та, её голос сорвался на истерический визг. — Отпусти, чудовище, отпусти! Девушка билась в железной хватке Элоиз, брыкалась, извивалась, пыталась ударить ее головой. — Сана, перестань, о боги! — Элоиз, поймав её руки, перехватила их и прижала сведённые запястья к груди Саны. Второй рукой она продолжала держать её, не давая девушке упасть. — Сана, успокойся! Но Сана не слышала. Её не было здесь, в этой комнате. Воспоминания, долго копившиеся, сдерживаемые стеной шока, прорвались плотиной. Они накрыли её с такой силой, что реальность растворилась. Она видела не Элоиз, держащую её, а Элоиз с гибким, свистящим в воздухе хлыстом в руке. Она чувствовала жгучую боль на спине, слышала свой крик боли. Она чувствовала тяжёлое, дыхание на своём лице, грубые руки, сдирающие с неё одежду, всепоглощающий, уничтожающий личность ужас. Она видела дверь темницы, захлопывающуюся, за Элоиз, абсолютную, густую темноту, в которой можно задохнуться. Она чувствовала ледяную, мыльную воду, заливающую рот, нос, глаза, сильные руки, держащие её голову под водой в тазу. Она видела убитую лошадь в конюшне, её стеклянный, невидящий глаз. И наконец, самый яркий, самый жгучий кошмар: тот обрыв. Элоиз, стоящая там, протягивающая к ней руку. И затем — пустота, ветер, свистящий в ушах, и чёрное, всепоглощающее ничто. — Ты мучила меня! — вырвался из её горла хриплый, надорванный крик, больше похожий на рык. — Ты причиняла мне боль! Пусти! Она билась в руках Элоиз с силой, которой, казалось, не может быть в её хрупком теле. Это была истерика, полное отрицание реальности, погружение в самый ад прошлого. — Сана, тише, тише, о боги, Сана… Дыши. Дыши со мной, как тогда… Прошу тебя… Но её мольбы разбивались о стену паники... И в этот момент раздался удар. Глухой, сокрушительный грохот, от которого содрогнулся весь замок. Пыль посыпалась с потолка. За ним — второй, ещё отчётливее. Что-то массивное и тяжёлое врезалось в стену где-то внизу. Реальность, жестокая и неумолимая, ворвалась в комнату, разрушив кошмар воспоминаний. — Атака, — прошептала Элоиз, и её голос приобрёл металл. — Сана, это атака. Надо спустить тебя в подвал. — Нет! — закричала Сана, и в её крике снова зазвучал чистый ужас, уже перед настоящим. — Нет, я не пойду туда! Только не туда! — Сана… там будет безопасно. Но девушка, воспользовавшись растерянностью Элоиз, снова попыталась вырваться и вцепилась зубами в ее кожаную перчатку. Элоиз не дрогнула. Боль от укуса была ничто. Она крепче сжала Сану, подхватила её и прижав к себе, выволокла из комнаты в коридор. Хаос. По коридору бежали служанки, их лица были бледны от страха. С потолка сыпалась штукатурка. — Всем, кто не в обороне, спуститься в подвалы! — крикнула Элоиз, и её командный голос на мгновение перекрыл шум. И снова удар. На этот раз ближе. Что-то с грохотом обрушилось в соседнем крыле, кто-то завизжал, кто-то разрыдался. — Всем в подвалы! — проревела она, заставляя себя двигаться вперёд, неся Сану, которая кричала и билась. — Быстрее! Прислуга ринулась вниз по лестницам. Элоиз шла пробиваясь к главному спуску в подземелья. Ещё удар. Более сильный. Замок содрогнулся, как в лихорадке. С потолка посыпалась не только пыль, но и мелкие камешки. Сана взвизгнула и на секунду замерла, прекратив вырываться, инстинктивно вжавшись в Элоиз. — Всё хорошо, милая, всё в порядке, — бормотала Элоиз, почти бегом спускаясь по широкой, крутой лестнице. — Все идут в подвалы. Ты будешь со всеми. Там светло, там есть еда, там будут другие девушки. Не бойся. — Пусти, — всхлипывала Сана, но её пальцы впились в руку Элоиз. И снова удар. Сана снова взвизгнула и, совершенно неожиданно для самой себя, прижалась лицом к шее Элоиз, ища защиты от этого всесокрушающего грохота. Сопротивление иссякло, сменившись страхом перед невидимой, грохочущей смертью снаружи. Элоиз воспользовалась этим, подхватила Сану на руки, и почти побежала по лестнице, ведущей в глубокие, подвалы. Сана громко всхлипывала, её тело время от времени вздрагивало в судорожных рыданиях, но при каждом новом ударе, от которого содрогались даже эти древние камни, она вжималась в Элоиз, пряча лицо. — Не запирай меня! — вскрикнула она, увидев знакомые, отполированные временем ступени, ведущие в самое сердце темницы её воспоминаний. — Ты не будешь заперта, Сана, — сказала Элоиз. — Ты будешь со всеми. Прости… прости за то, что я тогда… так с тобой Сана. Дай мне сейчас спасти твою жизнь. Очередной удар, самый сильный, сотряс стены подвала. Раздались крики. Сана снова взвизгнула и вцепилась в плечо Элоиз. Элоиз внесла её в главный зал подвала. Он был огромным, наполненным людьми. Бледные, испуганные лица женщин, плачущие дети, старики, шепчущие молитвы. Воздух был спёртым, пахнущим сыростью, страхом и ладаном от курительницы, которую кто-то зажёг в углу. — Сисилия! — крикнула Элоиз, её голос перекрыл общий гул. — Где Сисилия?! — Она со стариками, в дальнем углу! — отозвался чей-то голос. — Позовите её! Немедленно! И снова удар — глухой, давящий, как будто гигантский молот бил прямо по сводам над их головами. Все в подвале вскрикнули в унисон. Детский плач перешёл в истошный рёв. Молитвы стали громче и отчаяннее. — Я тут, госпожа, я тут! — Элоиз обернулась на знакомый голос. Из-за поворота, прижимая к груди сверток с лекарствами, бежала Сисилия, молодая экономка, её обычно аккуратные волосы выбились из прически. — Сисилия, вот, возьми её. — Элоиз поставила трясущуюся Сану на ноги и почти силой втолкнула её в объятия Сисилии. — Это Сана, прошу, позаботься о ней. Сисилия замерла. Её глаза расширились, рот приоткрылся от невероятного изумления. Она отстранилась, глядя на дрожащую девушку, как на призрака. — Сана? О боги… Ты жива?! — Голос её дрогнул. Она не стала ждать ответа, а с силой, в которой было и потрясение и радость, обняла девушку и прижала к себе. — Госпожа… она жива? Но как?.. — Жива, Сисилия. Я всё объясню потом. Или… она сама это сделает, когда успокоится. А сейчас — отведи её в безопасное место. Успокой. Будь с ней. Не выпускай. Элоиз стояла и смотрела, как поражённая Сисилия, всё ещё не веря, гладит по волосам Сану, которая едва держалась на ногах, опираясь на неё. — Сана, — произнесла Элоиз. Девушка медленно обернула к ней лицо, залитое слезами, искажённое страданием и полным непониманием. — Сана… прошу тебя, останься здесь. С Сисилией. Она сделала паузу. Слова, которые она никогда не позволяла себе говорить вслух, которые таила даже от самой себя, теперь рвались наружу, гонимые страхом, что это может быть в последний раз. — Сана… я люблю тебя. Останься тут. Я должна вернуться на стены. К Розалин. И защитить всех, кто в этом замке. Сисилия, позаботься о ней. Больше она не могла ничего сказать. Не могла смотреть в эти полные боли и смятения глаза. Она резко развернулась и бросилась бежать вверх по лестнице, навстречу грохоту, крикам и своей собственной войне. Её последние слова, «я люблю тебя», остались висеть в пыльном воздухе подвала — неуместное, запоздалое признание, прозвучавшее на фоне рёва начинающегося штурма. В подвалах Гул ударов по стенам замка был теперь постоянным. Он не прекращался, лишь менял свою тональность: от глухого, сокрушительного рокота, когда в крепость врезался камень из требушета, до резкого, сухого треска при ударах тарана о ворота. Этот звук проникал даже сюда, в глубокие подвалы, пробивался сквозь толщу камня и земли, заставляя вздрагивать пламя в светильниках и сбивать дыхание у всех, кто прятался здесь. Сана сидела, прижавшись к Сисилии, и с каждым новым ударом её плечи непроизвольно вздрагивали. Она не плакала, казалось, все слёзы уже выгорели. В глазах стояла только усталость, смятение и страх перед этим грохотом. Сисилия крепко обнимала её одной рукой, а другой медленно, ритмично гладила по волосам, как когда-то, много давно. — Как ты выжила, дитя? — наконец спросила Сисилия, и её голос, обычно такой твёрдый и деловой, дрогнул. — Как? Сана долго молчала, прислушиваясь к собственным мыслям. — Я не знаю, Сисилия, — наконец выдохнула она. — Я помню падение… и потом темноту. Потом ничего. Я очнулась далеко отсюда. Меня нашли и привезли в святилище Великой Матери. Я прожила там два года. А потом… потом появилась Элоиз, тяжело раненая, а потом, потом на святилище напали, была пожар. Элоиз вытащила меня из огня и… забрала с собой. В своё поместье... на юге. Сисилия замерла. — Она… она причиняла тебе вред там? — спросила она. — Нет, — тут же, почти испуганно, ответила Сана и сама удивилась этому «нет». Она посмотрела на экономку растерянно. — Нет… она… она была добра. Заботилась. Лечила ожог, который я получила при пожаре. Она... говорила… что любит меня. И я… я поверила. Я не понимаю, Сисилия. Не понимаю ничего. — Луиза, горничная её светлости, рассказывала, — тихо заговорила Сисилия, — что герцогиня спала очень плохо после того, как ты... как все решили, что ты погибла.. Ты снилась ей, снова и снова... Я думаю, её мучала совесть, хотя она не хотела этого признавать... Когда ты всё вспомнила, Сана? — спросила она, возвращаясь к настоящему. Девушка снова вздрогнула от особенно сильного удара. Камень, казалось, упал прямо над их головами. С потолка посыпалась тонкая струйка пыли. — Когда мы подъезжали к замку. Когда я увидела эти башни… всё вернулось. Каждый день. Каждая деталь. Всё, что она со мной делала. Всё, Сисилия. Порка, насилие, темница, унижения… А в поместье… там Элоиз была другая. Та, что любила. Эти две Элоиз в моей голове… — Сана схватилась за виски. — Я не могу их соединить. Не могу объяснить. Сначала она ненавидела меня, потом заботилась. Сначала я её боялась, потом… полюбила. Как с этим жить? Как? — О, Сана… — Сисилия притянула её к себе крепче, и в этом объятии жила вся невысказанная боль минувших лет. — Элоиз всегда была сложной — не улыбчивой, колючей, наделённой редкой остротой ума. Герцогиня Николь сразу разглядела в дочери эту искру, этот несгибаемый характер, и стала готовить её как свою преемницу. А Лили сестра Элоиз… была солнцем этого замка. Совсем иной — мягкой, светлой, беззащитной. Её любили все без исключения. Видя хрупкость старшей дочери, Николь оберегала её, и лишь в объятиях сестры Элоиз находила настоящую теплоту и утешение. Но когда Лили не стало, герцогиня Николь… вместо того чтобы хранить светлую память о ней, стала взращивать в маленькой Элоиз ненависть. Ей было всего семь, её сердце уже было разбито утратой, а ее мать стала отравлять его ядом злобы. Ненависти к твоему роду. К твоей тётке. К тебе Сана. И без того раненую душу ребёнка наполнили этой горькой, чёрной жаждой мести. — Я не смогу её простить, — прошептала Сана, и в этом шёпоте была окончательность. — Не смогу, что бы ты не говорила. — Ты и не должна, — твёрдо сказала Сисилия. — То, что ты пережила, не прощается. Но, может быть… дай ей шанс объясниться. Когда всё это закончится. — Нет, — покачала головой Сана. Глаза её были сухими и твёрдыми. — Нет. Как только всё закончится, я вернусь в святилище. Туда, где моё место. Где нет ни Валлар, ни замков, ни войн. — О, Сана… — снова вздохнула Сисилия, но не стала спорить. Её слова застряли в горле, когда дверь подвала с грохотом распахнулась. На пороге, окутанные облаком пыли и запахом гари, появились несколько женщин. Они несли и вели тех, кто уже не мог идти сам. Первая картина врезалась в сознание Саны: две воительницы, волокли между собой третью — в разорванном дублете, с лицом, залитым тёмной, липкой кровью. — Помогите! — крикнула одна из несущих. — Здесь! Быстрее! Замершая было тишина подвала взорвалась. Сисилия вскочила. — Раненые! Кто может — помогать! — её голос, привычный к командованию в кладовых, теперь звенел сталью. Она метнулась к грубому столу, где были сложены запасы: рулоны грубого холста для бинтов, глиняные горшки с мазями, пузырьки с настойками от боли, миски с чистой водой. Сана поднялась. — Сисилия, — сказала она, и её голос прозвучал чужим, спокойным. — Я могу помочь. В храме я была сестрой милосердия. Ухаживала за больными, помогала лекарям. Сисилия обернулась, в руках у неё уже были бинты. — Тогда бери что нужно, и начинай, — кивнула она в сторону стола. — Не теряй времени. Действия обрели смысл. Сана схватила рулон холста, несколько горшков и пузырьков, и бросилась к первой раненой, которую уже уложили на расстеленную на полу циновку. Женщина, солдат, была без сознания. Глубокая рваная рана зияла на её плече. Кровь сочилась из раны медленно. Сана действовала как её учили: чистой тряпицей, смоченной в крепком винном уксусе, быстро, почти грубо, очистила края раны от грязи. Женщина застонала, но не очнулась. Затем Сана взяла пузырёк с паукообразной паутиной, смешанной с мёдом и толчёным тысячелистником — средство для остановки крови и заживления и обработала этой массой рану. Потом начала бинтовать — туго, крепко, виток за витком, создавая давление. Её пальцы, ещё минуту назад дрожащие, теперь двигались быстро и точно. Закончив, она отдала знак двум девушкам, и те осторожно отнесли бесчувственное тело к стене. Сана обернулась и увидела молодую лучницу, её лицо было искажено болью, она сидела, прижимая к груди неестественно выгнутую руку. Предплечье было сломано. — Держи её, — коротко бросила Сана стоявшей рядом служанке. Та, бледная как полотно, кивнула и крепко обхватила раненую сзади. Сана взяла две ровные, гладкие дощечки, приготовленные для таких случаев. Одну положила под руку, другую — сверху. Потом начала бинтовать, фиксируя доски. Каждый её движение был твёрдым и уверенным. Когда шина была надёжно закреплена, она достала маленький глиняный кубок, накапала в него из пузырька густой, тёмной жидкости — опиумной настойки. — Пей, это уймёт боль, — сказала она, поднося кубок к губам лучницы. Та покорно сделала несколько глотков. Сана поднялась и побежала дальше, к следующей раненой. Она промывала ожоги от кипящего масла. Накладывала повязки на глубокие порезы от мечей и секир. Вытаскивала обломки стрел. Её мир сузился до окровавленных рук, до белого холста, до запаха трав, крови и пота, до тихих стонов и благодарного давления пальцев, хватавших её за рукав. Она не думала об Элоиз. Не думала о прошлом. Здесь и сейчас были только эти женщины, их боль, и её руки, которые могли эту боль немного облегчить. Это было просто. Понятно. Чисто. Сисилия работала рядом, она отдавала приказы: «Принеси больше воды!», «Поддержи её здесь!», «Отнеси туда!». Подвал превратился в импровизированный лазарет. Стоны, шёпот молитв, резкие команды, плач детей из дальнего угла — всё это сплелось в один непрерывный, жутковатый гул, на фоне которого по-прежнему гремели удары по замку. На мгновение их пути с Сисилией пересеклись у стола с припасами. Экономка, вытирая лоб подолом передника, посмотрела на зарешеченное вентиляционное отверстие под потолком, откуда доносился приглушённый рёв битвы. — Говорят, что силы нападающих велики и мы едва можем держать оборону, мы ждём помощи, но когда она придёт? О, боги, сохрани нас... Сана лишь молча кивнула. Слова были бесполезны. Она взяла очередной рулон бинтов и снова двинулась в сторону другой раненой женщины. Через некоторое время поток раненых, казалось, на миг иссяк. Новых не несли. Была лишь страшная, напряжённая пауза, наполненная отдалённым гулом и тяжёлым дыханием тех, кто лежал у стены. Сисилия, выглядящая внезапно постаревшей на десять лет, опустилась на пустой ящик рядом с рядом раненых. Она поймала взгляд Саны и жестом подозвала её к себе. Сана подошла и села рядом на холодный каменный пол. Всё её тело ныло от усталости и напряжения. Сисилия молча взяла её руку в свои, перепачканные кровью и мазями ладони. Они сидели так, плечом к плечу, не глядя на тех, кого пытались спасти. Потом Сисилия начала молиться. Негромко, нараспев, старыми словами, которые знала каждая в этом королевстве. «Великая Матерь, Прибежище страждущих, Щит обороняющихся… протяни свою длань над этим камнем, укрепи руки держащих щиты, отведи остриё от сердца защитниц, укрепи руки держащих щиты, отведи остриё от сердца защитниц…» Сначала её голос был единственным. Потом к нему, тихо, неуверенно, присоединилась одна из раненых, лежавшая с перевязанными глазами. Затем другая. Потом служанки, сидевшие в углу с детьми. Молитва, как живое существо, поползла по подвалу, нарастая, набирая силу. Она не заглушала грохот сражения, но вставала с ним вровень. Это была песня сопротивления. Песня тех, кто уже не мог сражаться мечом, но чья воля к жизни всё ещё билась в такт с сердцами тех, кто стоял на стенах. Не сдавайтесь, ваша светлость! Штурм длился уже несколько дней. Время слилось в одно бесконечное, окровавленное полотно, где не было ни рассветов, ни закатов, а лишь короткие передышки между атаками и долгие, напряжённые часы ожидания нового удара. Стены покрылись копотью, шрамами от камнемётов и тёмными подтёками крови. Штурмовые лестницы с глухим стуком впивались крюками в камень. Снова. Каждый раз, когда дрожащая, нагруженная телами конструкция приближалась, раздавался хриплый, уже привычный крик: «Лестница!». И к краю бросались несколько человек. Элоиз была среди них, снова и снова. Её руки в порезах и ссадинах, ноги гудят от постоянного напряжения. Она хваталась за холодные, скользкие от крови перекладины и, упираясь всем весом, толкала её от стены. Иногда лестница отваливалась сама, унося с собой вниз цепляющиеся, кричащие фигуры. Иногда её приходилось отталкивать баграми и алебардами, вступая в короткую, яростную схватку с теми, кто уже успел вскочить на стену. Бой шёл волнами. Атака, отбитие. Пауза, наполненная криками раненых, лязгом перегруппировывающихся сил, и снова атака. За эти дни они отбили семь крупных приступов и бесчисленное количество мелких вылазок. Элоиз чувствовала, как дрожат её руки от усталости, как тяжёл стал меч, ещё час назад казавшийся продолжением руки. Она видела, как погибают знакомые ей люди. Одну из лучниц, старую Марту, сразила случайная стрела в шею во время второй атаки. Её место тут же заняла другая, с бледным, испуганным лицом, но с твёрдой хваткой на луке. И вдруг — рог. Длинный, низкий. После очередной, отбитой с огромным трудом атаки, которая длилась до самого вечера. И на этот раз атака захлебнулась и не возобновилась. Нападающие, словно по единой команде, отхлынули от стен, унося своих раненых и оставляя у подножия новые груды тел и обломков. Наступила тишина, нарушаемая только стонами и тяжёлым дыханием защитниц. К воротам снова выдвинулась небольшая группа с белым флагом. — Что они опять задумали? — хрипло произнесла Элоиз, вытирая тыльной стороной ладони смешавшиеся на лице кровь и пот. — Послушаем, — без эмоций отозвалась Розалин, её взгляд пристально сканировал поле перед замком, заваленное уже знакомым хламом войны. Впереди — ехала Инесс. Она остановилась на привычном месте. — Вы не передумали, ваша светлость? — её голос, лишённый прежней игривости, легко достиг стен. — Примкните к нам, и мы закончим эту бессмысленную бойню. Вы и ваши солдаты доказали свою доблесть. Не губите их понапрасну. Наш истинный враг — в столице. — В столице сидит законная королева, — рявкнула в ответ Элоиз, заставляя уставший голос звучать твёрдо. — И я не примкну к мятежникам. Вы зря тратите время. — Вы уверены, ваша светлость? — Инесс не улыбнулась. Она сделала зловещую паузу. — Тогда у меня для вас… подарок. Чтобы вы поняли серьёзность наших намерений и тщетность ваших надежд. Она махнула рукой. Из-за строя солдат вывели троих. Их руки были скручены за спиной, на головах — грязные холщовые мешки и поставили на колени, пленниц держали за плечи. Солдаты рядом занесли мечи. — О боги… — вырвалось у Элоиз шёпотом. Её сердце упало. Она ещё не видела лиц, но узнала их по осанке, по доспехам. Офицерский состав Гарнизонного. — Как? Как они их взяли? — Тут не весь состав, ваша светлость, — тихо сказала Розалин. Её лицо было каменным, но в глазах промелькнула ледяная тревога. — Сдавайтесь, и тогда эти солдаты останутся живы, — донёсся снизу голос Инесс. — Это последнее предложение. Элоиз смотрела на трёх. Её разум лихорадочно работал. Гарнизон пал? — Не вздумайте сдаваться! — вдруг крикнула одна из пленных. Её голос, глухой из-под мешка, был полон ярости. — Большая часть гарнизона жива и присоединилась к войскам Её Величества! Они идут сюда! Мы были в разведке, нас окружили! Они… Её слова оборвал глухой удар плашмя меча по голове. Женщина беззвучно осела. — Они все мертвы, ваша светлость, — голос Инесс стал сладковато-жестоким. — Не рассчитывайте на помощь. Решайте. Сдавайтесь, и мы сохраним им жизнь. Элоиз стояла, вцепившись пальцами в холодный камень стены. Она смотрела не на Инесс, а на этих трёх. Инесс кивнула одной из стражниц. Та грубо дёрнула мешки с голов двух оставшихся в живых пленниц. Первый мешок слетел, открыв бледное, исхудавшее лицо с перекошенной от ярости гримасой. Капитан Тара. Она плюнула в сторону Инесс. Под вторым мешком оказалось молодое, почти девичье лицо лейтенанта Линны, с огромными, полными ужаса глазами. Третьей была уже не молодая Грета, начальник разведки. Теперь Элоиз видела их. Видела знакомые лица, на которых были следы пыток, но и непоколебимая решимость. Перед ней были её офицеры. Солдаты, принявшие присягу. Элоиз принимала решения за жизни людей в замке. Но принять решение об их смерти… В ушах шумела кровь. — Офицер Тара сказала, что гарнизон примкнул к армии королевы, — тихо проговорила Розалин. — Значит, помощь идёт. Нам надо продержаться. Они знали, на что шли. — Я знаю, Розалин, — с трудом выдохнула Элоиз. — Замок я не сдам. — Решайте, герцогиня! — настойчиво крикнула Инесс. — Мои солдаты устали ждать. Элоиз закрыла глаза на долю секунды. Она увидела лица всех, кто был за её спиной: испуганных служанок в подвале, раненых, девушек с вилами на стенах, старух, шепчущих молитвы. Она увидела штандарт Валлар и знамя Вэлгар, всё ещё развевающееся на башне. — Я не променяю жизни трёх офицеров на жизни всех моих людей, — её голос зазвучал громко, ровно, обретая выкованную в огне этих дней сталь. — И не предам королеву. Великая Матерь примет эти души с честью. Они погибнут героями. А если я сдам крепость, то все смерти окажутся напрасными. Этому не бывать! Элоиз Валлар не предаст свой род и род Вэлгар! — Не сдавайтесь, ваша светлость! — закричала Тара, и в её крике было не только гордость, но и облегчение. Грета, открыв глаза, кивнула, и слёзы текли по её грязным щекам, но подбородок был поднят. — Я не принимаю ваши условия! — крикнула в ответ Элоиз, и это был приговор, оглашённый сквозь стиснутые зубы. — Что ж, как знаете, ваша светлость… — Инесс усмехнулась, коротко и беззвучно, и махнула рукой. Она даже не смотрела на осуждённых. Движение палачей было отработанным и быстрым. Мечи сверкнули на мгновение в тусклом свете угасающего дня. Элоиз не смогла отвести взгляд. Она видела, как острые лезвия рассекают воздух. Видела, как головы Тары Греты и Лианны отделяются от тел и падают на землю. Она видела ярость на лице Тары, ужас на лице Лианны. Видела, как безглавые тела замирают на коленях на миг, а потом медленно валятся набок. Элоиз отшатнулась от стены. Её ноги подкосились. В глазах потемнело. Она смотрела на три тела, три отрубленные головы и три лица, которые теперь навеки застыли в её памяти. Сильная, твёрдая рука схватила её под локоть, не давая упасть. — Элоиз. Держитесь, — голос Розалин прозвучал прямо у уха, низкий и не допускающий споров. В нём была железная поддержка. Внизу Инесс и её солдаты развернулись и неспешно поехали прочь. Вслед им прокатился протяжный звук рога. Вражеская армия начала отходить к шатрам. Они сделали то, зачем пришли. Сломать дух. И теперь ждали результата. — Перерыв, — констатировала Розалин своим обычным, сухим тоном, но в нём теперь слышалась усталость, копившаяся все эти долгие дни. — Вам надо отдохнуть, ваша светлость. Хотя бы час. Элоиз кивнула, она позволила Розалин повести её вниз по узкой лестнице башни. Она шла, не видя ничего вокруг. Она миновала внутренний двор, где в тяжёлой тишине суетились женщины, разнося воду и унося тела новых павших. Она не смотрела на них. Её ноги сами принесли её в главный зал — огромное, холодное помещение. Сюда почти не доносились звуки снаружи. Элоиз остановилась посреди зала, она попыталась вдохнуть, но в горле стоял ком. Элоиз сжала кулаки, она только что позволила казнить своих офицеров. Это была логика войны. За эти дни она посылала на смерть десятки. Но эти трое… их лица, их голоса… Сейчас, в этой гробовой тишине, от логики не осталось ничего. Элоиз подошла к каменному камину, в котором уже много дней не горел огонь, и уперлась ладонями в холодную кладку. Лоб прижался к камню, ее трясло. Она закусила губу до крови. Герцогиня Валлар не могла позволить себе сломаться. Не после всего, что они пережили. Она попыталась собрать мысли. "Гарнизон жив и идёт на помощь. Надо держаться. Запасы тают. Потери велики. Сана в подвале. Раненых много…" Но сквозь этот деловой монолог прорывалось другое. Ясное, исхудавшее лицо Тары. Полные ужаса глаза Лианны. Уставшее лицо Греты Их доверие. Их вера в то, что герцогиня примет правильное решение. И Элоиз приняла. Правильное для замка. Смертельное для них. Цена командования. Элоиз подошла к окну выходившему на внутренний двор. Отсюда были видны женщины, которые уже начинали убирать следы сегодняшней битвы. И этот вид, эта картина повседневного, немого мужества, вернула её к реальности. Элоиз глубоко вдохнула. Она вытерла лицо подолом плаща. Потом развернулась и твёрдым шагом направилась в подвалы, надо проверить тех кто не мог драться, раненых, надо проверить как там Сана... Как мне простить тебя, Элоиз? Элоиз спускалась в подвал, остановившись на последней ступени лестницы. Прохладный воздух пахнущий сыростью, кровью, травами и дымом от горевших в железных жаровнях углей, обволакивал её после угарной жары боя на стенах. Она осмотрелась, дав глазам привыкнуть к полумраку, нарушаемому лишь трепещущим светом факелов и нескольких масляных свечей. В дальнем, самом защищённом углу, сидели, прижавшись друг к другу, старики и дети. Их глаза, большие от страха, молча следили за каждым движением вокруг. Ближе, где было больше света, лежали раненые. Десятки раненых. На подстилках, плащах, соломе. Стоны, прерывистое дыхание, тихие слова утешения — всё это сливалось в один тяжкий, скорбный гул. Возле них суетились другие женщины: служанки, поварихи, те, кто не мог держать оружие, но чьи руки учились накладывать повязки, поить, утирать пот. И среди них — Сана. Девушка стояла на коленях рядом с молодой лучницей, чьё плечо было пробито стрелой. Элоиз замерла, наблюдая. Руки Саны, некогда такие нежные и беспомощные, теперь двигались уверенно. Она аккуратно затягивала последний узел на повязке. Сана на мгновение задержала ладонь на лбу раненой, что-то тихо шепнула, потом поднялась. И обернулась. Увидев Элоиз, она невольно вздрогнула, отшатнувшись, будто перед ней возникло привидение из самого кошмарного сна. — Элоиз! — выдохнула она, и в этом одном слове был и испуг, и что-то ещё, сложное и колючее. — Прости, что напугала, — голос Элоиз звучал непривычно глухо, сорванный криками команд и яростью боя. Она чувствовала, как дрожат от перенапряжения мышцы ног. Недалеко стоял пустой ящик из-под припасов. Элоиз подошла и тяжело опустилась на него, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Закрыла глаза на секунду. — Ты… ты ранена? — спросила Сана, её голос прозвучал тихо. Элоиз открыла глаза и проследила за взглядом девушки, опустила глаза. На её левом предплечье зиял неглубокий, но длинный порез. Из него сочилась тонкая, упрямая струйка крови. Она действительно не заметила, когда это случилось. — Ерунда, Сана. Я даже не заметила, — махнула она здоровой рукой, жестом пытаясь отмахнуться и от раны, и от внезапной, острой слабости, нахлынувшей здесь, в относительной тишине. — Надо… надо перевязать, — произнесла Сана. Не дожидаясь ответа, она повернулась к грубо сколоченному столу, где лежали бинты, вода в тазу и склянки с травами. Элоиз молча, с трудом преодолевая одеревенение в пальцах, начала расстёгивать и стягивать с себя пропитанный потом, кровью и пылью гамбезон, освобождая раненую руку. Доспех, обычно такой привычный, сейчас казался слишком тяжёлым. Сана вернулась. Она не смотрела Элоиз в глаза. Её взгляд был прикован к ране, к руке, к чему угодно, только не к лицу. Она села на корточки рядом, её пальцы, тонкие и длинные, слегка дрожали. Робко и осторожно, но всё же она принялась за работу. Смочила тряпицу в прохладной воде, начала смывать грязь вокруг пореза. Прикосновения девушки были лёгкими и заботливыми, как тогда в обители Великой Матери. Элоиз наблюдала за ней. За сосредоточенным, осунувшимся лицом, за тёмными кругами под глазами, которые не скрывала даже грязь. За тем, как её губы плотно сжаты, будто она удерживает внутри поток слов и крик. Это было лицо не той наивной, испуганной девочки, которую привезли в замок, а кого-то другого. Кого-то, кто заглянул в самое пекло и вынужден был в нём остаться. Сана закончила обработку, помазала рану мазью с едва уловимым запахом ромашки и тысячелистника, начала накладывать повязку. Её движения постепенно обретали уверенность — здесь, в этом деле, была ясность и порядок, не то что в хаосе чувств. Закончив, она завязала узел. Её задача была выполнена. Она собралась подняться, отойти, раствориться среди других раненых — вернуться в свою новую, страшную, но понятную роль. Но Элоиз, движимая внезапным, острым порывом одиночества, которое стало только сильнее после казни на её глазах, протянула руку и накрыла ею тонкое запястье Саны. — Поговори со мной, Сана. Пожалуйста, — произнесла она, и её голос, всегда такой твёрдый, дрогнул, выдавая непереносимую усталость. Сана замерла, будто её коснулись раскалённым железом. Она не вырывала руку, но всё её тело стало напряжённым, готовым к бегству. — О чём нам говорить, Элоиз? — её вопрос повис в воздухе. Элоиз вдохнула, и этот вдох был похож на стон. — Сана… я прошу прощения. За всё зло, которое я причинила тебе. — Слова давались тяжело, каждое было как острый камень, который она вытаскивала из собственной груди. — Не для того, чтобы ты простила. Я не смею на это надеяться. А потому, что это всё, что у меня осталось. Это всё, что я сейчас могу сделать… Там, в поместье… Для меня — это была самая реальная вещь в моей жизни… всё… Мои чувства, ласка, забота… Это всё было по-настоящему, Сана. Поверь. Элоиз посмотрела на девушку. И увидела, как по её бледным щекам потекли слёзы. В глазах горела давняя, отравляющая боль. — Как мне простить тебя, Элоиз? — прошептала Сана, и её голос задрожал. — Моё тело покрыто шрамами. Каждый раз, раздеваясь, я буду вспоминать то, что ты делала со мной. С моим телом. О чём нам говорить? — Сана с силой дёрнула руку, и Элоиз отпустила её. — Мне было так больно, Элоиз. И так страшно. А ты… ты не останавливалась. Ты продолжала. И тебе… — голос её сорвался в надрывный шёпот, — тебе нравилось то, что ты делала! Ты получала от этого удовольствие! Как я могу простить это? Как? Как мне теперь смотреть на тебя? Каждый твой взгляд, каждое прикосновение — даже вот это, сейчас, — напоминает мне о том, что было! Я не смогу забыть. Не смогу простить. Да, Великая Матерь учит нас прощению. Но я… я не богиня. Я не могу. Она выдохнула, дрожа всем телом, будто после долгого рыдания. Сказанные слова, казалось, выжгли в ней всё, оставив лишь пустоту и дрожь. Элоиз опустила голову. Чувство вины, которое она пыталась задавить долгом и яростью, накрыло её с новой, сокрушительной силой. Оно было тяжелее любого доспеха. — Хорошо, Сана, — прошептала она. — Я… я понимаю. — Когда всё это закончится, — сказала Сана, обнимая себя за плечи, как бы пытаясь согреться, — я вернусь в Обитель Сестёр. Попрошу определить меня куда-нибудь… подальше. Я не останусь здесь. Никогда. — Сана… — начала Элоиз, но девушка резко встряхнула головой. — Не надо, Элоиз. Не надо больше слов. — Я верну тебя в поместье, — настойчиво, почти отчаянно, проговорила Элоиз. — Тебе же было там хорошо. Там тепло, уютно. Там сады. Ты сможешь жить в поместье, когда всё закончится. Уедешь, и я… я не буду тебя беспокоить. Даю слово. Лекарь говорила, что тебе нужно оставаться в тепле, беречь здоровье. Если ты уйдёшь в Обитель, тебя могут определить в храм на севере. Холод, тяжёлая работа, суровый быт… а ты… ты такая хрупкая… — Теперь ты жалеешь меня, Элоиз? — перебила её Сана, и в её голосе впервые прозвучала горькая, едкая издевка. — Где была твоя жалость, когда ты насиловала меня? Когда ты избивала меня? Где она была тогда, Элоиз?! Ты сломала то, что было «хрупким», и теперь предлагаешь склеить осколки в удобном для тебя месте? Нет. Элоиз сжала веки, чувствуя, как подступают слёзы. — Мне не вымолить прощения, Сана. Я знаю. Но умоляю тебя… дай мне хотя бы помочь тебе. Это всё, что у меня осталось. — Элоиз, — Сана говорила теперь тихо, но с ледяной, бесповоротной ясностью. — За день до нашей свадьбы, я в своей комнате в поместье складывала в сундук своих кукол. Я собирала свои девичьи сокровища. Мне было всего восемнадцать лет. Я была почти ребёнком, который верил в сказку о прекрасной герцогине… — Девушка вздохнула — Мне больше ничего от тебя не нужно. При первой же возможности я уйду. И если ты попытаешься остановить меня… — она подняла глаза, и в них была абсолютная решимость, — я сброшусь с башни. Падать мне уже не впервые. Ты ведь помнишь. Элоиз помнила. Она содрогнулась от внутреннего холода. — Я не стану останавливать тебя, Сана, — выдохнула она, и в этих словах рухнула последняя надежда на искупление в глазах этой девушки. И в этот миг снаружи, приглушённо, но ясно, донёсся протяжный, низкий звук вражеского рога. А почти сразу за ним — глухой, сокрушительный удар во внешнюю стену. От сотрясения с потолка посыпалась пыль и мелкие камушки. — Проклятье! Опять! — Элоиз вскочила на ноги, забыв про усталость и боль. Адреналин снова ударил в жилы. — Помоги мне одеться, Сана! Она попыталась одной рукой натянуть на себя гамбезон , но он зацепился за повязку. Движения были резкими, неуклюжими. Сана, поборов испуг, подошла и стала помогать, оттягивая ткань, чтобы та легла на плечо, не задевая рану. — Почему они хотят именно этот замок? — вдруг спросила она, застёгивая пряжки на груди Элоиз. — Если им нужна королева… почему не идти прямо на столицу? Элоиз, поправляя наручи, ответила быстро и чётко. — Потому что я имею почти ту же власть в королевстве, что и Её Величество. Мой род так же стар, богат и влиятелен, как род Вэлгар. Валлар может занять трон в случае угасания рода Вэлгар. Мне подчиняются войска, ленники , целые провинции. Подчинить меня или уничтожить — для мятежников значит переманить на свою сторону львиную долю военной силы королевства. Объединённые войска — их и мои, если бы я предала, — взяли бы столицу в клещи и смели бы королеву. Чтобы убить её величество, сначала нужно устранить меня. Я — щит короны, Сана. Но сломать этот щит не так просто. Она повернулась к девушке, и в её усталых глазах вспыхнул знакомый, неукротимый огонь. — Сейчас мы отрезаны и окружены. Но помощь идёт. Я знаю, что помощь идёт. Организовать контрудар, собрать силы — на это нужно время. Но нам помогут, Сана. Королева и мои верные гарнизоны уже в пути. Нам нужно лишь продержаться. Ещё немного. Просто продержаться. Новый удар, мощнее предыдущего, сотряс стены подвала. Раздался треск камня где-то высоко над ними. Сану, потерявшую равновесие, бросило на Элоиз. Та инстинктивно обхватила её, удержала. На секунду они замерли, прижавшись друг к другу в облаке пыли. Элоиз почувствовала, как сильно бьётся сердце девушки и как дрожит её тело. — Всё это рухнет нам на головы! — вскрикнула Сана, закрывая голову руками, её отстранённость исчезла, сменившись страхом. — Нет! — твёрдо сказала Элоиз, всё ещё держа её за плечи. — Подвалы — самое крепкое место. Стены выдержат. Не бойся. Оставайся здесь. Я должна идти на стены. Элоиз не смогла отпустить Сану. Ей хотелось держать в своих руках эту испуганную девушку, прижимать к груди, укрывая от всего ужаса мира. Сана отшатнулась. Резко. Как от огня. Её глаза снова стали пустыми и далёкими. Стена между ними выросла вновь, выше и неприступнее любой крепостной. Элоиз вздохнула. Глубоко, с болью. Она взглянула на Сану — последний, долгий взгляд, — затем резко развернулась и бросилась к лестнице, наверх, навстречу гулу боя, лязгу оружия и рёву осаждающих. Её место было там. Её битва ждала. А здесь, в сыром полумраке, оставалась ещё одна, проигранная война, тихая и бесповоротная. Я могу помочь! Штурм не прекращался много часов. Это уже не было чередой атак — это был единый, непрекращающийся кошмар, где ярость и смерть лились через край, как кипящая смола из котлов. Двери подвала больше не закрывались, превратившись в пульсирующий ход, соединяющий подземный ад страданий с наземным адом бойни. Вниз спускали только самых тяжелых, уже бездыханных или находящихся на грани. А вверх, навстречу грохоту, поднимались те, кто еще мог держать оружие: хромые, с перебинтованными головами, с подвязанными руками. Их пытались остановить старухи и девочки-подростки, но взглядов этих женщин было не переубедить. Они молча отстраняли дрожащие руки и шли на стены, потому что лучше умереть с мечом в руке, чем слушать, как этот грохот приближается к дверям подвала. Сана только что закончила сшивать глубокую рваную рану на бедре одной из воительниц. Игла дрожала в её пальцах, ниток не хватало, и ей пришлось использовать прокипячённые сухожилия. Женщина не издала ни звука, лишь впилась взглядом в потолок, по которому гуляла отдалённая вибрация. Когда последний узел был затянут, Сана взглянула на вход и застыла. В проеме возникла Сисилия. Лицо экономки было серым от усталости, вся её обычно безупречная выправка ушла, сломленная тяжестью. Девушка, которую она вела, была в ещё худшем состоянии: её лицо было залито кровью от рассечённой брови, один глаз не открывался, и она шаталась от боли и слабости. Сана бросилась на помощь, подхватив раненую с другой стороны. Вместе они довели её до свободного места и уложили на циновку. — Там ад, Сана, — прошептала Сисилия, опускаясь на колени рядом и с трудом переводя дыхание. Её руки, испачканные кровью, тряслись. — Раненых слишком много. Не хватает рук, чтобы спускать их со стен… Я… я стараюсь оказывать помощь тем, кто ещё способен держаться, прямо на месте. Там, наверху… Она не договорила, но Сана всё поняла. Она видела, как возвращаются те, кто спускался за подмогой или приносил раненых. Видела пустые, шокированные взгляды. Слышала, как за дверью грохот достиг какой-то новой, нечеловеческой частоты. — Я помогу! — вырвалось у Саны прежде, чем она успела подумать. В её голосе была холодная, отчаянная ясность. Она метнулась к столу, схватила охапку бинтов, пузырёк с крепким винным уксусом для промывки ран и остатки травяной пасты. Всё это сбросила в передник, завязала его концы наподобие сумки и бросилась к двери. — Сана! Её светлость запретила тебе выходить! — крикнула ей вдогонку Сисилия, пытаясь подняться. — Я её слушаться больше не буду! — крикнула Сана, не оборачиваясь, и выскочила за дверь. Лестница встретила её волной звуков и запахов. Вниз, спотыкаясь, вели и несли новых раненых. Их стоны сливались с гулом, доносящимся сверху. Она побежала наверх, навстречу потоку. Сердце колотилось так сильно, что девушка едва могла дышать. В нише, чуть поодаль, лежали ряды тел, накрытые окровавленными плащами. Запах — медный, сладковато-тяжёлый, с примесью экскрементов и пороха — ударил в нос, вызвав рвотный спазм. Сана прижала руку ко рту, зажмурилась на секунду, заставила себя дышать ртом, мелкими глотками, и побежала дальше, к свету, исходящему от распахнутых дверей во двор. Грохот обрушился на неё стеной. Это было уже не просто громкое звучание — это был физический удар по телу, колебание воздуха, от которого стучали зубы. Она на мгновение инстинктивно заткнула уши, но тут же опустила руки. Нужно было слышать. Нужно было ориентироваться. Женщины, согнувшись, тащили к лестницам корзины с камнями, тяжёлые кувшины с водой и смолой. Другие волоком оттаскивали в сторону тела убитых, освобождая путь. Третьи, взбежав на уцелевшие участки стены, отбитые у врага, метали вниз всё, что попадалось под руку: обломки камней и обрубки брёвен. В воздухе свистели стрелы, время от времени с глухим шлёпком вонзаясь в землю или в дерево щитов. Где-то близко, у главных ворот, раздавался мерный, зловещий стук тарана — тяжёлое, окованное железом бревно, которым враги пытались выбить ворота. Сана подняла голову, ища, куда ей бежать. И в этот миг наверху, на зубчатом парапете, прямо над ней, закачалась и рухнула фигура лучницы. Женщина, сраженная стрелой в шею, перегнулась через край, её лук выскользнул из ослабевших пальцев и полетел вниз. Сана вскрикнула. Не думая, Сана рванулась через двор, пригибаясь под случайными выстрелами, и увидела ту самую лучницу. Женщина была ещё жива, хрипела, захлёбываясь кровью, её глаза были полны ужаса. — Я помогу! Помогу! — закричала Сана, стараясь перекричать рёв битвы, и бросилась на колени. Стрела торчала сбоку. Вынимать её было смертельно опасно, но оставлять — тоже. Взгляд Саны упал на рукоять кинжала у пояса умирающей. «Прости», — мысленно прошептала она, выхватила кинжал и одним резким движением обломила древко стрелы у самой кожи. Лучница судорожно вздохнула. Сана промокнула кровь, нанесла пасту из трав и перевязала шею. Это была отчаянная, временная мера. Но дыхание женщины стало чуть менее хриплым. — Там… — прошептала лучница, едва шевеля губами, и слабо махнула рукой вдоль стены, — там много… у ворот… — Хорошо, я сейчас, там буду, — кивнула Сана, похлопала её по плечу и, пригибаясь почти вдвое, побежала дальше, вдоль парапета. Картина, открывшаяся ей, была вырвана из самых мрачных преданий о Преисподней. Сана быстро взбежала по лестнице наверх; стена здесь была широкой, но казалась непроходимо заваленной телами, оружием, щитами. Дым от горшков со смолой стлался по камням, выедая глаза. В воздухе, со свистом рассекая дым, летели стрелы, а со стороны осаждающих — и тяжёлые болты арбалетов. Раненые были повсюду. Одна воительница с глубокой раной на руке пыталась зубами и здоровой рукой затянуть узел на бинте. Другая, истекая кровью из раны в боку, ползла к кувшину с водой. Третья просто сидела, прислонившись к стене, сжимая в руке обломок копья. — Я тут! У меня есть бинты! — закричала Сана, и её голос, высокий и пронзительный, на миг пробился сквозь общий гул. Она бросилась к первой. Не прося разрешения, вырвала из её ослабевших пальцев окровавленную тряпку, наложила толстый слой заживляющей пасты и туго перебинтовала. — Держись, — бросила она и переползла к следующей. Та была в худшем состоянии. Кровь сочилась сквозь разорванные кольчугу и кожу. «Нужно остановить кровь», — твердила про себя Сана. Она вытащила из передника чистый, сложенный платок, скатала его в тугой валик и с силой вдавила в рану. Стрелы со свистом проносились над её головой, вонзаясь в деревянные щиты или со звоном отскакивая от камней. Где-то совсем рядом грохнуло и осыпалось облако пыли и щебня — в стену угодил камень из катапульты. Сана инстинктивно прикрыла голову руками, потом, отряхнувшись, поползла дальше. *** Элоиз билась в самой гуще ада у ворот. Враги, укрытые огромными щитами-павезами, неумолимо долбили тараном по воротам. Сверху на них лили кипящее масло, кипяток, сбрасывали камни, но они, неся потери, сменяли убитых и продолжали. Элоиз, с окровавленным топором в одной руке и щитом в другой, координировала защиту, сама бросалась к бойницам, чтобы точнее швырнуть тяжёлый булыжник в голову тому, кто руководил атакой. Её голос, сиплый от крика, резал воздух командами. Волосы выбились из-под шлема, лицо было чёрным от копоти и запёкшейся крови. Она на мгновение отступила вглубь, чтобы перевести дух и оценить обстановку на всём участке стены. И в этот миг её взгляд, скользнув вдоль парапета, зацепился за знакомую, хрупкую фигурку в запачканном платье. У Элоиз всё похолодело внутри. Лёд пронзил грудь, сменившись мгновенной, бешеной волной ярости и страха. — Сана! Проклятье! Что ты тут делаешь?! — её рык, полный такой чистой, неконтролируемой ярости, что даже ближайшие солдаты на миг отвлеклись от боя. Она, не думая о вражеских стрелах, бросилась вдоль стены, перепрыгивая через препятствия, отталкивая от себя солдат. Сердце бешено колотилось, выстукивая один и тот же ужасный ритм: «Нет, нет, только не это, только не её». Сана в этот момент заканчивала перевязку головы молодой лучнице. Она что-то говорила девушке, пытаясь улыбнуться, и в этой улыбке на окровавленном, осунувшемся лице было что-то невероятно трогательное и беззащитное. — Сана! — крикнула Элоиз, поравнявшись с ними. Сана обернулась и вскинула голову. Она увидела над собой Элоиз — огромную, грозную, залитую кровью и яростью фигуру. — Немедленно в подвал! Сейчас же! — приказала Элоиз, и в её голосе не было места для возражений. Это был голос герцогини, голос главнокомандующей. Но Сана не смутилась. В её глазах, которые так недавно были полны слёз и страха в подвале, вспыхнул жёсткий, почти дерзкий огонёк. Она поднялась на ноги, выпрямившись во весь свой невысокий рост, и сжала окровавленные бинты в кулаке. — Нет! Я могу помочь! Видишь? Я могу! — крикнула она, и её тонкий голос не дрогнул. В этот самый миг раздался особый, короткий свист. Элоиз, солдат до мозга костей, узнала его раньше, чем увидела. Она действовала на чистом рефлексе. Молниеносным движением она рванулась вперёд, накрывая Сану собой, и взметнула щит вверх, подставив его под траекторию полёта. *ТХУУК!* Тяжёлый арбалетный болт с такой силой вонзился в дерево. Если бы не этот щит, он прошил бы Сану насквозь. Наступила секунда абсолютной, оглушённой тишины в их маленьком мирке, пока вокруг продолжал бушевать хаос. Сана, прижатая к стене телом Элоиз, широко раскрыла глаза, осознав, что только что произошло. Элоиз медленно отстранилась. Её лицо было бледным под слоями грязи. В глазах бушевала буря — облегчение и страх за жизнь этой девушки. — О, боги… Сана… — её голос сорвался. — Ну почему ты не слушаешься? — Я никогда не стану тебе подчиняться, Элоиз, — ответила Сана, и её слова прозвучали с ледяной, новой для неё твердостью. — Той робкой Саны — Амины больше нет. А я… я новая. И я буду делать то, что должна. — Сана, — Элоиз говорила сквозь стиснутые зубы, пытаясь обрести контроль. — Я в ответе за всех здесь. Я глава этого замка и этих земель. Ты обязана мне подчиняться в бою! Это закон! — А я… — Сана искала слова, и нашла их, такие неожиданные и сильные, что Элоиз отшатнулась. — А я твоя жена. И по закону я имею равные с тобой права! И ты не будешь указывать мне, что делать! Элоиз замерла. Её широко раскрытые глаза смотрели на эту хрупкую девушку. Губы Элоиз тронула слабая, неуверенная, но самая искренняя улыбка за все эти дни ада. — Жена… говоришь? — тихо произнесла она. И тут же, снова стала командиром. — Хорошо. Не поднимайся! Оставайся полусогнутой всегда. Передвигайся по стенам только за спинами лучников и щитоносцев, используй любые укрытия. Не подходи туда, где идёт рукопашная схватка. Не останавливайся на открытом месте дольше, чем на три удара сердца. Если я крикну «вниз» — падай на живот, не раздумывая. Поняла? Сана кивнула, её глаза горели решимостью. — Я буду рядом, — добавила Элоиз уже другим, более мягким тоном. — Я буду прикрывать тебя. Но ты должна слушаться, Сана. Это не мой каприз, чтобы подчинять тебя. Это выживание. Твоё выживание и тех, кому ты помогаешь. Поняла меня? — Поняла, — твёрдо сказала Сана. Она согнулась, как ей и было приказано, и почти ползком, но с удивительной проворностью, стала двигаться к следующей группе раненых, держась в тени зубцов. Элоиз наблюдала за ней секунду, потом подняла свой щит с торчащим из него болтом, с силой выдернула его, отбросила в сторону и схватила арбалет, валявшийся рядом с убитой лучницей. Она встала за каменный выступ, почти не выглядывая из-за него, зарядила оружие, прицелилась в силуэт вражеского арбалетчика на одной из осадных башен и спустила курок. Болт нашёл цель. Затем она бросила арбалет и снова взяла в руки топор, продолжая свой бой, но теперь часть её внимания, как самый ценный ресурс, была безраздельно отдана той фигурке в грязном платье, которая ползла по стене. Так они и сражались теперь, каждая на своей линии фронта. Элоиз — как воин, яростный и неумолимый, отбрасывая врага от ворот, координируя защиту, её топор сверкал в клубах дыма, сея смерть. И Сана — как целитель, тихая и неутомимая, ведя свою войну со смертью. Она перевязывала и успокаивала. Стрелы свистели над её головой, камни с грохотом разбивались о парапет рядом, воздух дрожал от рёва и криков. Она вздрагивала, припадала к камням, закрывала голову руками, но, как только опасность на миг откатывала свою волну, она снова поднималась и ползла дальше, к следующему стону, к следующей раненой воительнице. «Материнская Милость» Положение ухудшалось с неумолимой, чудовищной быстротой. Каждый час был отмечен новым проломом, новой кровавой жатвой. Раненые заполонили не только подвал, но и коридоры, двор, лестницы. Глухой, раздирающий душу треск прозвучал громче любого боевого клича. Главные ворота, уже изрешечённые, обугленные, с выдранными железными полосами, наконец не выдержали. Таран, окованный воронёной сталью, пробил в них зияющую дыру размером с телегу. Не сквозную ещё, но зловещий луч закатного света, пробившийся сквозь щепки и пыль, был словно взгляд самой смерти, заглянувшей внутрь крепости. Снаружи взревела тысяча глоток — это был рёв не людей, а хищной стаи, учуявшей слабину. — Где подмога, чёрт побери?! — прошипела Элоиз, вцепившись пальцами в край стены. Сквозь зубы, в которые, казалось, впилась вся горечь мира, она выдохнула: — Мы не продержимся! Проклятье! Стоявшая рядом Розалин с лицом, покрытым сажей, хрипло ответила: — Они придут, ваша светлость. Королева не бросит нас. — Где же она?! — в голосе Элоиз прозвучало отчаяние. Она обвела взглядом то, что осталось от её обороны. Картина была вырвана из апокалипсиса. Стены, некогда гладкие и грозные, теперь напоминали изуродованные челюсти гигантского зверя. Камни были выворочены ударами камнемётов, почернели от смоляных пожаров, залиты бурыми, липкими подтёками. На этих стенах не было живого места. Те, кто ещё мог стоять, стояли, прислонившись к зубцам или друг к другу. Даже те, кто до последнего прятался в подвалах — старухи, которых годы согнули в дугу, женщины с лицами, изрезанными морщинами страха, — теперь были здесь. Их пальцы, искорёженные артритом, с немыслимым усилием поднимали камни, кирпичи, обломки мебели и швыряли вниз, в ослепшую ярость. Даже маленькие дети, грязные и испуганные, молча, как муравьи, тащили к лестницам корзины с последними стрелами, передавая их наверх худым, дрожащим рукам. — Мы не выстоим, Розалин. Если не произойдёт чуда — мы не выстоим. Пора признать это. — Произнесла Элоиз. Она сделала паузу. — А ты знаешь, что будет, когда они войдут в замок. Элоиз знала: пленных не брали, не щадили никого, раненых добивали с особой жестокостью. Слабых и молодых ждала участь хуже смерти, долгая и унизительная, прежде чем наступит конец. Её взгляд упал на группу подростков, перевязывающих друг другу ожоги. — Где яд? — спросила Элоиз, и её голос показался ей чужим. — В потайном хранилище у старого колодца, — так же тихо ответила Розалин. — Я прикажу раздать детям, старикам и подросткам в подвалах. — Принеси мне один сосуд, — приказала Элоиз, не глядя на неё. — Для Саны… Я не позволю им прикоснуться к ней. — Поняла, Элоиз. — Розалин кивнула и, как тень, растворилась на лестнице, ведущей во внутренний двор. Элоиз осталась одна на краю стены. Она медленно обернулась, впитывая последний образ своего замка. «Замок падёт, — прошептала она. — Проклятье… Мы не выстоим». Башни, ещё утром гордо державшие штандарты, теперь дымились, на одной из них зияла огромная брешь. Внутренний двор, видимый сверху, был похож на окровавленный муравейник: повсюду были раненые, их было так много, что некому было даже оттащить тела убитых, которые грудами лежали вдоль стен. Воздух был наполнен криками, лязгом и далёким, но неумолимо приближающимся гулом вражеского войска, уже празднующего близкую победу у разбитых ворот. Спускаясь по шаткой лестнице, Элоиз отдавала последние приказы. — Перенесите самых тяжёлых раненых в часовню! — её голос, хриплый, но всё ещё твёрдый, резал суету. — Всех, кто не может держать оружие. «Если прорвутся, Розалин взорвёт часовню, — холодно и чётко стучала мысль в её воспалённом мозгу. — Порох в подвале под алтарём. Фитиль длинный. Я не дам им над ними глумиться». *** Розалин бежала через внутренний двор, ставший преддверием ада. Она переступала через тела, иногда узнавая в окровавленных лицах своих солдат. Ни времени, ни сил на скорбь не осталось. Только на действие. Она нашла хранительницу ключей, убитую осколком камня у дверей в подвал, вытащила ключи из её окоченевшей руки и спустилась в сырую, тёмную кладовую у старого, засыпанного колодца. За потайной кирпичной кладкой хранился маленький железный ларчик. Внутри, на бархатной подушке, лежали маленькие глиняные сосуды — «Материнская Милость». Так называли этот яд, дарующий быструю и безболезненную смерть. Яд для чести. Для последнего выбора. Она схватила ларец и бросилась обратно. Найти Элоиз на стенах уже не удалось. Она метнулась к главному входу в замок и увидела её, спускающуюся с другой стороны. — Вот, — Розалин протянула ей один из сосудов. Её лицо было маской из пыли и усталости, но руки не дрожали. — Всё будет очень быстро. Без боли. Отдай ей. Элоиз взяла сосуд. — Где она? — тихо спросила Элоиз. — Я не видела её на стенах. — В главном зале. Она там была с теми, кто ещё мог хоть как-то держать оружие. Делала им быстрые перевязки и отправляла обратно на стены. — Хорошо… Хорошо, я пойду к ней. Отдам ей это. И вернусь на стену. — Элоиз взглянула на Розалин. — Яд — только самым уязвимым. Матерям с маленькими детьми. Подросткам. Молодым девушкам. Сисилии дай тоже. Объясни, что делать. Принять только тогда, когда враг уже войдёт в замок. Не раньше. Поняла? Элоиз кивнула, сжимая ларец. — А после того, как раздашь, — продолжила Розалин, и её голос стал тихим, — иди в часовню. Там будут наши раненые. Если они прорвутся и пойдут в сторону часовни… взорви её. Они… — Элоиз на миг зажмурилась, — они сотворят с беззащитными такое, что мгновенная смерть будет милостью. — Элоиз, — снова позвала её Розалин. И вдруг, нарушив все правила субординации, все неписаные законы их отношений, она сделала два быстрых шага вперёд и обняла её. Обхватила её в тяжёлых, пропахших дымом и кровью доспехах так крепко, как только могла. — Это была честь. Сражаться с вами плечом к плечу все эти годы. Служить вам. Защищать вас. Элоиз замерла на мгновение, ошеломлённая. Потом её руки медленно обняли Розалин в ответ. — Честь была быть под твоей защитой, Розалин, — прошептала она, и голос её наконец дрогнул, выдав всю немыслимую усталость и горечь. — Ты была не просто моей помощницей. Ты была щитом. И другом. Их объятие — первое и последнее — прервал оглушительный удар, от которого содрогнулась сама земля под ногами. Ещё один камень, выпущенный из катапульты, угодил в основание стены прямо над ними. Глыба древнего камня размером с лошадь с грохотом откололась и рухнула вниз, во двор. Она угодила прямо в группу женщин, которые тащили к лестнице корзину с камнями. Удар был страшным. Одна из них, девушка лет шестнадцати с двумя толстыми светлыми косами, даже не успела вскрикнуть. Камень ударил её по голове, раскроив череп с ужасающей лёгкостью, и девушка забилась в конвульсиях, прежде чем окончательно затихнуть. — Ступай в часовню, Розалин, защити наших раненых от пыток в руках врагов… — приказала Элоиз, и в её голосе снова была сталь. Сталь отчаяния. — А я… я в зал. К Сане. Они обменялись последним взглядом. Взглядом, в котором было всё: годы, битвы, молчаливая преданность и понимание, что это конец. Больше слов не было. Розалин кивнула, резко развернулась и побежала в часовню. Элоиз, сжимая в руке сосуд с «Материнской Милостью», шагнула в полумрак главного зала. Здесь, под высокими, почерневшими от копоти сводами, царила странная, сосредоточенная тишина, нарушаемая приглушённым гулом снаружи. И там, в центре, при свете нескольких коптящих факелов, Элоиз увидела её. Сана стояла, окружённая полутора десятками женщин и подростков — тех, кого ещё можно было хоть как-то поставить в строй, перевязывала им раны и отправляла на стены. Сана обернулась, услышав шаги, и её взгляд встретился со взглядом Элоиз. Герцогиня подошла, и десятки глаз уставших, испуганных женщин устремились на неё. «Как я скажу ей? — думала Элоиз, глядя в глаза девушки, ставшие такими взрослыми. — Как я предложу ей этот… выход?» Сердце её, уже окаменевшее от боли и потерь, сжалось в ледяной ком. Она сделала шаг вперёд. Прими это Сана... Увидев Элоиз, входящую в зал, Сану охватило необъяснимое, холодное предчувствие. Герцогиня шла с непривычной медлительностью, тяжестью, как будто каждый шаг давался невероятным усилием. — Элоиз… — произнесла Сана, откладывая бинты. — Что случилось? Элоиз подошла, но не ответила сразу. Она встала рядом с Саной у длинного стола и обвела взглядом главный зал. Здесь, под сводами, почерневшими от копоти, собрались те, кого ещё можно было бросить в топку обороны: ополченки с перебинтованными головами, лучницы с дрожащими от усталости руками, служанки, сжимающие в белых от напряжения пальцах вилы и кухонные ножи. Все они смотрели на свою герцогиню, ища в её лице надежду. — Все, кто ещё способен держать оружие и стоять на ногах — немедленно на стены! В подвалах матери, дети и старики, защитите их! — голос Элоиз прозвучал громко, но в нём не было прежней огненной силы. Это был голос, высеченный из гранита отчаяния. Приказ был отдан. Никто не спорил, не задавал вопросов. Молча, с покорностью обречённых, женщины взяли протянутые Саной бинты, подхватили подруги, которые шатались, и потянулись к выходу. Шёпот, приглушённые всхлипы, скрип подошв по каменному полу — и вот зал опустел, оставив лишь несколько десятков самых тяжёлых раненых вдоль стен. Они лежали безмолвно или тихо стонали. Тишина, наступившая после ухода последней способной сражаться, была зловещей. Её нарушали далёкие крики атаки, редкие удары по воротам и тяжёлое, прерывистое дыхание умирающих. — Что случилось, Элоиз? — повторила Сана, и её голос сорвался, стал тонким, как натянутая струна. Она инстинктивно сделала шаг назад. Элоиз подошла ближе. Сана поморщилась, увидев в её взгляде что-то такое, отчего похолодела кровь. Она хотела сказать что-то, протестовать, не дать ей говорить с ней так, как будто они всё ещё те две женщины, которые любили друг друга в поместье. Но Элоиз подняла руку. И этот простой, властный жест заставил Сану замолчать и застыть на месте. — Милая… — начала Элоиз, и это ласковое слово прозвучало в каменной тишине зала странно и неуместно. — Мы проигрываем. Уже к ночи… они войдут в замок. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неопровержимые. Сана покачала головой, отказываясь верить. — И ты только что… отправила раненых на стену? — воскликнула она, и в её голосе зазвенела первая нота отчаянного обвинения. — Ты посылаешь их на смерть! — Лучше пусть погибнут в бою, — голос Элоиз был ровным, — чем от рук захватчиков, когда те войдут в замок. Она замолчала, давая этим словам проникнуть в сознание. Потом добавила, глядя прямо в широко раскрытые глаза Саны: — Ты думаешь, они просто возьмут всех в плен? Отвезут в лагерь, накормят, перевяжут? Сана молчала, её губы дрожали. — Они будут пытать всех, кого схватят, — продолжила Элоиз, и каждое её слово было как удар молота по хрупкому стеклу. — Будут пытать, просто для потехи. А тех, кто помоложе и… покрасивее… — её взгляд на миг соскользнул с лица Саны, — изнасилуют. Снова и снова. Пока не надоест. А потом убьют. Остальных… в лучшем случае убьют сразу. В худшем… замучают до смерти. Когда в замок врываются разгорячённые, опьянённые кровью и победой солдаты, в человеке просыпается самое гадкое. Самое омерзительное. Поверь мне. Я видела это. Смерть — это милость по сравнению с тем, что они сделают. — Но… но королева… — выдохнула Сана, цепляясь за последнюю соломинку, её глаза наполнились слезами. — Она же… — Её нет, Сана, — перебила её Элоиз, и в этих двух словах рухнула последняя надежда. — Она не придёт. Ворота почти пробиты. Часть стен разрушена. У нас остались минуты. Часы, если повезёт. Сана всхлипнула, прикрыв рот ладонью. Слёзы потекли по её грязным щекам, оставляя светлые дорожки. Ужас сковал её. Она смотрела на Элоиз, на её лицо, которое казалось вырезанным из тёмного, старого дерева — усталое и измождённое. — Что… что ты собираешься сделать? — прошептала она едва слышно. Вопрос повис в воздухе. Самый страшный вопрос. И вдруг всё сложилось в чудовищную, ясную картину. Её глаза округлились от ужаса, ещё более глубокого, чем перед лицом вражеского войска. — Ты… ты убьёшь меня? — вырвалось у неё, и это был уже не шёпот, а хриплый, надрывный звук. Элоиз вздрогнула, ее спокойствие на миг дало трещину, и в глазах мелькнула такая бездонная боль, что Сане стало не по себе. Медленно, с невероятным усилием, Элоиз разжала руку. На ее ладони лежал маленький сосуд. Она взяла сосуд, её пальцы, покрытые засохшей кровью и царапинами, были удивительно нежны и точны в этом движении. Она подошла к Сане вплотную, взяла её холодную, дрожащую руку и вложила в ладонь маленький сосуд. — Возьми, — сказала Элоиз, и её голос был хриплым. — Это последняя милость, которую я могу тебе предложить. Если они ворвутся… если услышишь, что наши пали… прими. Просто открой и выпей. Не бойся. Это будет быстро. Ты просто… уснёшь. Сана смотрела на сосуд, лежащий у неё на ладони. Он казался таким хрупким, таким незначительным. Она подняла взгляд на лицо Элоиз. На морщины у глаз, на шрам на щеке, на губы, сжатые в тонкую, жёсткую линию. На глаза, в которых бушевала целая вселенная боли, вины, отчаяния и… любви. Да, любви. Самой страшной и самой чистой в этот момент. Тишина в зале стала абсолютной. Даже раненые затихли, заворожённые этой сценой. — Что может быть хуже… — начала Сана, и её голос был чётким, будто она наконец пробилась сквозь панику к самой сути, — …чем то, что ты делала со мной? Элоиз закрыла глаза. Её веки дрогнули. Она стояла так несколько секунд, собираясь с силами, чтобы произнести самое трудное признание в своей жизни. — То, что они сделают… — она открыла глаза, и в них была такая бездонная, леденящая уверенность, что Сане стало страшно, — будет намного, хуже. Что было между нами… жестокость. Боль. Унижение, это исходило от… от искажённого чувства. От одержимости. От болезни души. Они же… — она сделала шаг ближе, и её шёпот был горячим и страшным, — они будут делать это с холодным, веселящимся сердцем. Не для обладания. Для забавы. Для уничтожения. Они разорвут тебя на части, Сана, и будут смеяться. Поверь мне. Я знаю, как тебе страшно. Я знаю, как это ужасно — делать такой выбор. Но так… так будет лучше. Ты… — голос её окончательно сорвался, — ты и так достаточно страдала. Я не позволю им добавить к твоим страданиям ещё и пытки. Прости меня. Прости за всё. И… прими это. Как моё последнее… моё последнее желание. Как мою последнюю попытку защитить тебя. Сана слушала, и слёзы текли по её лицу. Она посмотрела на флакон, потом на Элоиз. В её душе бушевала война: ужас, обида, ненависть, страх и что-то древнее и неподвластное логике. Она ненавидела Элоиз. Боялась её. Но в этот миг конца, стоя перед женщиной, которая предлагала ей смерть как избавление, она вдруг с абсолютной ясностью увидела её. Увидела не монстра, а сломленного человека, несущего неподъёмный груз вины и долга. Человека, который был готов взять на себя этот последний, страшный грех, лишь бы избавить её от худшего. И, к собственному удивлению, Сана кивнула. Медленно, едва заметно, девушка сжала флакон в ладони. А потом, позволив инстинкту, более древнему, чем вся их боль, взять верх, и она сделала шаг навстречу. Элоиз замерла, не веря своим глазам. А потом её руки осторожно и нежно обняли Сану. Она прижала её к своей груди, к холодному, металлу кирасы, под которой всё ещё билось измученное сердце. Сана не обнимала её в ответ. Она просто стояла, позволив себя держать, её лицо было прижато к плечу Элоиз, а в руке, зажатой между их телами, был тот самый сосуд. — Не бойся, милая, — прошептала Элоиз в её волосы, и её голос наконец размяк, наполнившись той нежностью, которую Сана не слышала со времён самых первых дней в поместье. — Я… я люблю тебя Сана…. Что бы ты ни думала. Что бы ты ни говорила. Даже если ты ненавидишь меня… я люблю тебя. Прости меня, прости за всё зло. Она чувствовала, как тело Саны содрогнулось от нового, тихого всхлипа. Они стояли так, в центре опустевшего зала, под сводами, которые вот-вот могли рухнуть, обнявшись в первый и последний раз как две женщины на краю пропасти. Это объятие длилось всего несколько секунд. Элоиз первая отстранилась, её лицо снова стало маской командира. Она бережно разжала пальцы Саны, указала на сосуд её ладони. — Спрячь. И помни — только в самый последний момент. Я… я должна вернуться на стены. Мой долг — быть там до конца. Сана кивнула, не в силах говорить. Она сунула сосуд в складки своего запачканного передника. Элоиз взглянула на неё ещё раз — долгим, прощальным взглядом, впитав в себя каждый штрих её лица, — затем резко развернулась и зашагала к выходу. Её шаги гулко отдавались в каменной тишине. Сана осталась стоять одна, посреди зала, сжимая "Материнскую Милость". Она смотрела на уходящую Элоиз, и понимала, что только что простилась навсегда. И в этой пронзительной, леденящей душу ясности не было уже ни страха, ни злости. Была только бесконечная, всепоглощающая печаль и странное, горькое облегчение от того, что хоть какой-то выбор у неё ещё оставался. Пусть и самый последний из всех возможных. Последний Рубеж Элоиз шла к выходу из зала, её спина была пряма, шаги — твёрдыми, но её марш прервал удар и сокрушительный, низкий гул, после которого последовал отчаянный, протяжный крик металла, ломающегося под напором, и оглушительный треск ворот. Замок содрогнулся со сводов посыпалась штукатурка и пыль. А потом, как будто адская плотина прорвался и обрушился водопад звуков: победный рёв сотен глоток, лязг оружия, топот копыт по брусчатке, и над всем этим — пронзительные, истошные крики, крики ужаса, боли и предсмертные вопли. — Прорвались! Они прорвались! Ворота пали! — голоса сливались в один нечленораздельный, панический вой. — Проклятье, — выдохнула Элоиз, обернувшись на миг. Её взгляд нашел в полумраке зала испуганное лицо Саны, широко раскрытые глаза, полные ужаса. В них был вопрос, мольба, которую Элоиз не могла исполнить. Она резко кивнула, будто говоря: «Помни», бросилась вон из зала захлопнув деверь. Выбежав в коридор, она окунулась в хаос. Картина, открывшаяся в конце прохода, ведущего ко внутреннему двору, была вырвана из самого кошмарного сна. Главные ворота представляли собой зияющую, искорёженную пасть. Сквозь неё, подобно чёрной, бурлящей лаве, вливались враги. Это была орда, опьянённая близостью победы и кровью. Воительницы в чёрных плащах бежали плотным строем, сшибая с ног последних защитниц у входа. За ними, давя собственных пеших, вскачь неслись всадницы на лошадях, их длинные клинки сверкали. Но самое страшное было в проломах стен: через бреши, где ещё час назад стояли лучницы, уже карабкались и прыгали десятки атакующих. Замок, её неприступная крепость, был распахнут настежь. Ад пришёл не с одной стороны — он хлынул отовсюду. Элоиз выхватила меч. Лезвие, тусклое от засохшей крови, дрогнуло в её руке. К ней, отступая от смятения у ворот, бежали её солдаты. Нестройная, измождённая горстка: несколько ополченок с вилами и топорами, две лучницы без луков, но с кинжалами. Их лица были серы, в глазах — отчаяние. — Ко мне! Защитить проход! В Замке наши близкие! — скомандовала Элоиз, её голос, хриплый от усталости, прорезал гул. Они выстроились поперёк широкого коридора, за спиной у них была дверь в главный зал, а за ней лестница в подвалы и частною. — До последнего вздоха, — прошептала Элоиз, глядя на закрытую двери в зал, где оставалась Сана. Первая волна чёрных плащей обрушилась на них. Бой сразу превратился в тесную, жестокую мясорубку. Пространства для манёвра не было, только толчея, крики, звон стали и хруст костей. Элоиз билась, находя щели в доспехах, отражая удары. Рядом с ней ее воительница рыча от натуги, всадила остриё алебарды в горло нападавшей, но тут же сама рухнула, сражённая ударом булавы по голове. Одна из лучниц, крича, бросилась с кинжалом на всадницу, сумевшую протиснуться в коридор, и была просто затоптана копытами лошади. Их теснили. Шаг за шагом, отдавая каждый вершок пространства ценой жизни. Стоял невыносимый запах крови, пота и страха. Элоиз видела, как падают ее последние защитники. Юная служанка, которую она сама учила держать щит, получила удар в лицо и осела на пол. Ополченка, ещё утром смеявшаяся, пыталась подняться, держась за вспоротый живот, и её добили ударом в спину. Элоиз отступала по коридору, устилая его телами врагов. Вот уже за спиной — дверь в главный зал. Их осталось всего несколько человек, прижатых к ней спинами. Элоиз отбивалась, отступая по коридору. Движения уже были тяжёлыми, реакция запаздывала. В этот миг противница в чёрном нанесла короткий, сильный удар ногой, который пришёлся точно в левый бок, ниже рёбер. Элоиз согнулась, воздух вырвался из её лёгких с хрипом. Боль была сокрушительной и в ее глазах потемнело. Её отбросило на стену. Следующий вдох дался с мучением, отдаваясь в груди огненной волной. Ребра, — мелькнула мысль сквозь туман. Левая рука инстинктивно прижалась к месту удара. Дышать стало больно, каждый вдох был коротким и хриплым. Она уже не могла драться как прежде. Отступала, прижимая руку к боку, почти волоча ноги, удары стали слабыми и неточными. Боль превратилась в постоянный, рвущий изнутри гул, заглушающий всё. Огромная, плечистая воительница в чёрном, с окровавленным двуручником, прорвала последнюю линию. Она с размаху рубанула Элоиз. Та успела подставить меч, но сила удара была чудовищной. Меч Элоиз вылетел из ослабевших пальцев и с лязгом отлетел в сторону. А следующий удар, пришёлся ей в правое плечо, чуть выше забрала наплечника. Лезвие пронзило кожу и мышцы. Острая боль пронзила всё её тело. Элоиз вскрикнула, отшатнулась и рухнула на колени, хватаясь левой рукой за хлещущую кровью рану. Победительница занесла меч для последнего удара. В её глазах светилось торжество. Элоиз, теряя сознание от боли и кровопотери, увидела лишь размытый силуэт. Мысли путались: «Сана… прости…» И в этот миг дверь позади неё с грохотом распахнулась. Мелькнули тонкие, бледные руки. Они вцепились в Элоиз и с неожиданной силой рванули её внутрь. Элоиз, потеряв опору, влетела в зал. Дверь тут же захлопнулась. Послышался звук тяжёлого засова. В полумраке, перед затуманившимся взором Элоиз, возникло лицо. Бледное, залитое слезами, с искажёнными ужасом и решимостью чертами. — Что ты творишь, Сана?! — прохрипела Элоиз, пытаясь приподняться на локте. Кровь хлестала из раны на плече, растекаясь тёплой лужей по камню. — Я спасаю свою жену! — закричала Сана, и в её голосе не было ни робости, ни страха, только чистая, неистовая ярость. Она бросилась к Элоиз, пытаясь прижать к ране тряпку, вырванную из своей же юбки. — Сана! — Элоиз попыталась оттолкнуть её, но не смогла. В этот момент в дверь снаружи пришёлся первый сокрушительный удар. Сана вскрикнула от ужаса и инстинктивно прижалась всем телом к истекающей кровью Элоиз, как бы пытаясь закрыть её собой. — Сана, где твой яд? — прошептала Элоиз прямо ей в ухо, её губы почти не шевелились. — В… в переднике… — Как только они войдут… выпей. Поняла? Это приказ твоей герцогини, — голос Элоиз был слабым, но не допускающим возражений. — Ты… ты ранена, — простонала Сана, её трясущиеся руки пытались остановить кровь, но тряпка моментально пропиталась алым. — Это уже не важно, милая… — Элоиз попыталась улыбнуться, но получилась лишь гримаса боли. Раздался новый удар в дверь, ещё сильнее. Затем ещё и ещё. Ритмичный, неумолимый грохот, от которого содрогалась вся стена. Казалось, вот-вот щепки полетят внутрь. Элоиз, собрав последние силы, приподнялась, опираясь на левую руку, и заслонила собой Сану. За их спинами, прислонившись к стенам, стояли несколько тяжело раненых женщин которые заставили себя встать. В их глазах быа решимость — умиреть здесь, рядом со своей госпожой. И вдруг, сквозь грохот ударов и отчаянные крики из коридора, пробился новый звук. Длинный, чистый, серебристый звук рога, низкого и хриплого. — Рог! — воскликнула Сана, её глаза расширились. — Рог, Элоиз! Наши! Это наши! — Я слышала, милая… — Элоиз выдохнула, её веки тяжелели. — Это… может быть уловка… Меч, который она судорожно сжимала в левой руке, выскользнул из пальцев, смоченных её же кровью, и упал на пол. Сознание уплывало. Удары в дверь продолжались, но теперь к ним добавились новые звуки из коридора: не только крики, но и звон оружия, яростные возгласы, топот множества ног. Казалось, снаружи идёт новый, ещё более ожесточённый бой. — Откройте немедленно! Именем королевы! Откройте! — раздался громовой, властный окрик прямо за дверью. Женский голос, полный не терпящей возражений силы. Сана посмотрела на Элоиз. Та уже почти не дышала, её глаза были закрыты, лицо — мертвенно-бледным. — Дверь… — простонала Элоиз, и сползла на пол, окончательно теряя сознание. В этот момент дверь не выдержала. С оглушительным треском она распахнулась внутрь. Сана пронзительно закричала и бросилась на тело Элоиз, обнимая её, пытаясь прикрыть собой. Элоиз, в полузабытьи, почувствовала это движение. Инстинкт заставил её из последних сил прижать к себе девушку и выставить вперёд ослабевшую, окровавленную руку, как будто пустая ладонь могла остановить врага. Она заставила себя открыть глаза. В зал ворвались солдаты... солдаты с вышитыми рыжими лисами — герб королевского дома Вэлгар. Их лица были суровы, доспехи забрызганы грязью и кровью, но в их движениях была не дикая ярость захватчиков, а жёсткая, выученная дисциплина. — Оружие на пол! — прогремел тот же громовой голос. Вперёд вышла высокая воительница в латах командира, её взгляд метнулся по залу, оценивая обстановку. Элоиз, её сознание мерцало, как слабая свеча на ветру, уловила знакомый силуэт, знакомые цвета. Губы её шевельнулись. — Ко… королева… — прошептала она, и её рука опустилась. Тьма наконец накрыла её с головой. Последнее, что она почувствовала, — это холод камня под щекой и тепло Саны, прижавшейся к ней в ужасе. — Элоиз! Элоиз! — её имя, выкрикиваемое надрывным, срывающимся голосом Саны, казалось, доносилось из-под толстой воды. — Помогите! Кто-нибудь, помогите! Это герцогиня Валлар! Она защищала замок до последнего, она истекает кровью! Помогите ей, ради Великой Матери, помогите! Элоиз почти ничего не чувствовала. Лишь смутные ощущения: кто-то ловкими, сильными руками перевернул её на спину; кто-то резал ножом ремни её доспеха; холод воздуха на коже, когда с неё стянули разорванную, мокрую от крови рубаху; резкая боль, когда что-то касалось раны. И сквозь всё это, как молитву, как якорь, удерживающий её в этом мире, она слышала голос, тонкий, дрожащий, полный слёз, но не отпускающий её. — Элоиз, не засыпай, прошу тебя… Элоиз, смотри на меня… дыши… просто дыши… Ты должна выжить… Должна… Я приказываю тебе… как твоя жена… Выживи… Я знала… Элоиз приходила в себя медленно, преодолевая слои забытья, которые были густы, как придонный ил. Она не спала — она тонула. Тонула в тяжёлом небытии, где не было ни боли, ни звуков, только смутное ощущение падения в глубокий, тёмный колодец. Потом, откуда-то издалека, начинала пробиваться пульсация — боль в правом плече. Она пыталась собраться с силами, сделать простейшее — открыть веки, но они будто были залиты свинцом. Не хватало сил — не хватало самой воли к этому движению. Зачем? Проще остаться здесь, в этой тихой, чёрной воде, где нет ни осады, ни крови, ни ответственности. И она снова проваливалась вглубь. Цикл повторялся. Пульсация, попытка, откат. Но с каждым разом колодец становился мельче, а свет сверху — чуть различимее. И однажды, собрав всё своё упрямство, которое не оставило её даже на краю смерти, она заставила веки разомкнуться. Яркий, жгучий, нестерпимый солнечный свет ударил в глаза, ослепив её. Он был таким живым, таким наглым после долгой тьмы, что Элоиз хрипло застонала. Она инстинктивно зажмурилась, но образ — золотистые пылинки, танцующие в луче, — уже отпечатался на сетчатке. Это был не тусклый, запылённый свет из узких бойниц её спальни в башне. Это был широкий, полноводный поток, лившийся откуда-то сверху. — Элоиз? Голос. Он проник сквозь звон в ушах и густой туман в голове. Знакомый. До боли знакомый. Нежный и тревожный, он зацепился за крючок её сознания и потянул наверх. Она снова, с огромным трудом, приоткрыла глаза. Свет уже не резал так остро. Предметы вокруг плыли, расплывались, не желая складываться в понятные формы. Потолок. Белая побелка, на которой играли солнечные зайчики. Окно. Большое, с алыми стеклами по краям, пропускавшими тёплый свет. И над ней, наклонясь, силуэт. Тонкие плечи, светлые волосы, выбивающиеся из-под простой прически. Элоиз заставила мышцы глаз сфокусироваться, напрягла зрение, пока контуры не перестали двоиться. Сана. Девушка сидела на табурете у самой кровати. Лицо её было страшно худым, осунувшимся, с резко проступившими скулами и синевой под большими серыми глазами. На щеках лежали тёмные тени усталости, губы были бледными, потрескавшимися. Но в этих глазах, пристально вглядывающихся в неё, горела жизнь. Тревожная, испуганная, но жизнь. И в них не было пустоты, которая была там, в подвале, и той ледяной стены, что выросла между ними. Было просто… ожидание. — Сана… — это был не голос, а шёпот, выдох… выскобленный из самого горла — Милая… — Ты жива, Элоиз. И я тоже. Всё… всё кончилось. — Выдохнула Сана. Её губы задрожали, но она сжала их, стараясь сохранить спокойствие. Элоиз медленно перевела взгляд по комнате. Она лежала не в своей башне. Комната была просторной, светлой, с камином, в котором весело потрескивали дрова. Запах… не крови и дыма, а воска, чистого льна и слабого, горьковатого аромата лечебных трав. Лазарет. Гостевые покои в южном крыле, которые обычно отводили под лазарет… — Королева… — снова прошептала Элоиз, пытаясь собрать в кучу обрывки последних воспоминаний: крики, рог, синие плащи, падение в темноту. — В замке, — быстро, почти торопливо, сказала Сана, как будто боялась, что Элоиз снова ускользнёт. Она взяла с прикроватного столика кувшин, налила в глиняную чашку воды и осторожно, поддерживая голову Элоиз, поднесла к её губам. Прохладная влага обожгла пересохшее горло, но была райским нектаром. — Она успела. Её величество… её войска ударили мятежникам в тыл, когда те уже праздновали победу. Они были застигнуты врасплох. Элоиз сделала несколько глотков, откинулась на подушки, чувствуя, как слабость накатывает с новой силой, но сознание теперь цеплялось за каждое слово. — Её армия разбила мятежников наголову, — продолжала Сана, её голос крепчал, в нём звучали отзвуки недавнего ликования, смешанные с глубочайшим облегчением. — Остатки бежали в беспорядке. Принцесса Марило… её схватили. Увезли в Чёрный Замок. Будет суд и публичная казнь. Элоиз слушала, и понемногу в её уставшем, израненном теле начало просыпаться что-то кроме боли. Тихое, едва уловимое тепло. Чувство… завершённости. — Элоиз, — Сана наклонилась ближе, её глаза сияли. — Сама королева Хелен пришла к тебе на помощь. Лично повела ударный отряд. Она… она была здесь, у твоей кровати, когда тебя только принесли. Сидела, пока лекари останавливали кровь. Говорила, что Валлар — столп короны. — Её величество… — Элоиз снова попыталась прошептать, но голос сорвался. Слёзы, горячие и неожиданные, подступили к глазам, застилая светлое лицо Саны. — Хелен… успела… я… я знала… что… она… не… бросит… нас… Каждое слово давалось ценой невероятного усилия. Она выдохнула их, и после этого в груди стало чуть легче, будто вынули огромный, острый камень, давивший все эти дни. — Сана… — она попыталась поднять руку. Движение было медленным и непослушным. Сана тут же накрыла её своей ладонью. Её пальцы были тонкими, прохладными, но хватка — твёрдой, уверенной. Она сжала руку Элоиз, и это простое прикосновение, лишённое теперь страха или отторжения, было важнее любых слов. — Я тут, Элоиз. Всё время тут, — сказала Сана, и её голос дрогнул. — Ты потеряла очень много крови. Лекарь говорила, что очнёшься — уже чудо. Тебе нужен покой. Только покой и сон. — Её величество… — снова начала Элоиз, её мысли пытались вернуться к долгу, к протоколу, к тому, что она должна встать, явиться, отчитаться… — Сейчас занимается своими делами в большом зале, — мягко, но настойчиво перебила её Сана. — Принимает донесения, отдаёт приказы. А ты, герцогиня, которая сейчас не способна даже голову с подушки поднять. И она это прекрасно понимает. Её первым приказом после победы было начать восстанавливать замок. Раненых — и кто выжил — перевозят в полевые лазареты. Организованы кухни. Люди наконец-то едят досыта. Её величество заботится о твоих подданных, Элоиз. Элоиз слушала, и какая-то невероятная тяжесть сползала с её души. Она не просто выполнила долг. Она спасла их. Всех этих людей, чьи крики доносились из подвала, чьи испуганные лица мелькали на стенах. Они будут жить. Благодаря королеве. Благодаря… ей. Она снова сжала, насколько могла, руку Саны и, глядя прямо в её глаза. — Розалин, Сисилия? — Все живы Элоиз, все хорошо, отдыхай. Розалин с Королевой, Сисилия с ранеными в лазарете, помогает… она… она цела. Слава Богине! — Живы… — Элоиз сделала паузу, собирая дыхание, а потом задала вопрос, который крутился у неё в голове с того самого мгновения в зале, когда она вложила Сане в руку сосуд с ядом. Вопрос, от которого теперь зависело всё. — Ты же… моя жена? Сана замерла. В её глазах промелькнула буря — воспоминания, боль, страх, тот самый сосуд в её переднике. Она опустила взгляд на их сплетённые руки, потом снова подняла его на Элоиз. И в этот раз в нём не было ни ледяной стены, ни ненависти. Была лишь глубокая, неизбывная усталость. — Ты… ты отдыхай, Элоиз, — наконец выдохнула она, и её голос был тихим. Она не ответила «да». Но и не сказала «нет». Она сказала то, что было самым важным прямо сейчас. — Спи. Набирайся сил. Я буду рядом. Я… никуда не уйду, пока ты не поправишься. И этого, в данный миг, под ласковыми лучами солнца, в тишине безопасной комнаты, после кошмара, который они пережили бок о бок, было достаточно. Элоиз кивнула, едва заметно. Её веки снова отяжелели. Но на этот раз это была не враждебная тьма, а мягкая, тёплая дрема, в которую её убаюкивал звук ровного дыхания Саны и нежное прикосновение её руки. Она была жива. Замок стоял. Королева пришла. А Сана… Сана была рядом. И пока это было так, можно было позволить себе просто уснуть. Я хочу знать правду Элоиз Главном зал вычистили, проветрили, вымыли полы, но тень недавней резни витала здесь, скрытая за свежей побелкой на стенах, заколоченными досками в окнах и новыми коврами, прикрывавшими самые глубокие трещины на каменном полу. Это была декорация, натянутая на раны, и все это чувствовали. В центре зала, в большом кресле, которое обычно занимала Элоиз, восседала Её Величество Королева Хелен Вэлгар. Она была величественна и прекрасна, её красота носила отпечаток стали, закалённой в бою. Ей было всего двадцать три года — моложе Элоиз, но мудрость и груз власти лежали на её плечах не меньшим бременем. Её черные локоны, цвета вороньего крыла, были собраны на висках и ниспадая тяжёлыми волнами на плечи и спину. На ней были великолепные доспехи: стальные латы тонкой работы, покрытые изящной гравировкой, но в царапинах, вмятинах и следах недавней зачистки — безмолвные свидетельства того, что королева пришла на помощь не из глубины дворца, а с поля боя. Её чёрный бархатный плащ, отороченный горностаем и украшенный вышитой рыжей лисой — геральдическим зверем её дома, — был откинут за спину, открывая стальные наплечья. За её спиной, чуть поодаль, стояли в почтительной, но бдительной позе высшие чины её личной охраны в черных плащах и офицеры армии. Их присутствие наполняло зал ощущением неоспоримой, восстановленной власти. Элоиз стояла перед королевой покорно опустив голову в глубоком, почтительном поклоне. Она была бледна, осунувшись за дни болезни, её правая рука покоилась в аккуратной льняной перевязи, прижатой к груди. Рядом с ней, на полшага сзади и чуть в стороне, стояла Сана. Девушка была одета в простое платье служанки из королевской свиты — её собственные вещи погибли в огне или были испорчены. Она казалась потерянной и напуганной, её взгляд метался от суровых лиц стражей к спине Элоиз, а пальцы судорожно мяли складки своего платья. Близость самой королевы, этого живого символа абсолютной власти, была для неё почти невыносима. — Я рада, что вам лучше, Элоиз, — произнесла королева. Её голос был ровным, мелодичным, но в нём не было показной теплоты. — Гонец прибыл поздно. Ее ранили в пути, и дорога заняла больше времени, чем должно было. Но мы собрали войска и поспешили на помощь, как только смогли. На обратном пути встретили ваши гарнизоны, которые уже спешили сюда. Вместе ударили с нескольких фронтов. — Она сделала небольшую, но значимую паузу. — Простите, ваша светлость, что не смогли прийти к вам на помощь раньше. — Ваше величество, не стоит извинений, — ответила Элоиз, не поднимая головы. Голос её был тихим. — Вы успели. Это — главное. — Вы потеряли много крови. Мне говорили, что вы были на волосок от смерти. — продолжила Хелен, её взгляд скользнул по бледному лицу Элоиз. — Благодаря вашим медикам, ваше величество, — снова отозвалась Элоиз, соблюдая безупречный, отстранённый этикет. — Их искусство спасло мне жизнь. Королева слегка кивнула, принимая благодарность как должное. Потом её выражение стало чуть более собранным, деловым. — Я хотела наградить вас за доблесть и преданность, Элоиз. За то, что вы удержали ключ к королевству. — Она сделала паузу, и в зале стало так тихо, что слышно было потрескивание поленьев в огромном камине. — Но… до меня дошли кое-какие слухи. Позвольте мне разобраться во всём, прежде чем я приму какое-либо решение. Элоиз покорно кивнула, не поднимая взгляда. Её спина оставалась прямой, но пальцы здоровой руки, спрятанные в складках платья, сжались в кулак. Хелен медленно поднялась с кресла. Её движение было плавным, исполненным естественной грации, и в то же время властным. Она сошла с невысокого возвышения и подошла к Элоиз ближе, остановившись в двух шагах. Её присутствие стало ощутимым. — Мне сказали, — начала королева, и её голос потерял оттенок формальности, став прямым и пронзительным, — что вы издевались над своей женой, Элоиз. Мне сказали, что вы избивали и унижали её. Мне известно, что девушка попыталась даже покончить с собой, сбросившись с обрыва. Это так, Элоиз? Я хочу знать правду. Вопрос повис в воздухе, острый и неумолимый. Элоиз замерла. Потом, медленно, преодолевая тяжесть в плечах и боль в ране, она подняла голову. Её глаза встретились с ясным, холодным взглядом королевы. Затем её взгляд скользнул на Сану. Та стояла, побледневшая так, что казалось, вот-вот лишится чувств. Её губы были плотно сжаты, а глаза, полные ужаса, были прикованы к лицу Хелен. — Вам известно, — продолжила королева, не отводя своего пронизывающего взгляда от Элоиз, — что в моём королевстве запрещено наносить телесные повреждения даже рабам, не говоря уже о членах своей семьи и аристократке. Я хочу знать, что произошло. Отвечайте. — Я… я… ваше величество… — голос Элоиз, всегда такой уверенный, предательски дрогнул. Она опустила глаза, не в силах вынести ни взгляд королевы, ни возможный взгляд Саны, полный обвинения. — Ваше величество! — в зале прозвучал тонкий, но чёткий голос. Все вздрогнули, включая королеву. Это была Сана. Хелен медленно обернулась к ней. Её брови слегка приподнялись от удивления. — Дитя… — произнесла она, но не строго, а скорее с интересом. — Графиня Лонгран, Сана Мария Лонгран, — сказала Сана, делая неуверенный, но глубокий реверанс. Её голос дрожал, но она заставила себя говорить. — Позвольте мне сказать. — Говорите, графиня, — разрешила Хелен, её взгляд стал изучающим. Сана сделала глубокий вдох, будто готовясь нырнуть в ледяную воду. — Я вышла замуж за её светлость по договору. Договорные браки не запрещены в нашем государстве, — начала она, повторяя заученные формальности, будто ища в них опору. — Это так, дитя, продолжайте, — мягко подтолкнула её королева. — У нас… у нас с её светлостью были сложные отношения. На момент заключения брака между нами не было… любви. — Сана проглотила комок в горле. Её глаза наполнились слезами, но она смахнула их тыльной стороной ладони с раздражением, словно они ей мешали. — Отношения были сложными. И я… я убежала. Я сорвалась в ущелье, и меня считали мёртвой. Она замолчала, собираясь с силами, смотря куда-то в пространство за спиной королевы, в прошлое. Зал затаил дыхание. — Её светлость нашла меня в Святилище Великой Матери недалеко от Виндхольма, где меня, потерявшую память, приютили жрицы Великой Матери. Она была серьёзно ранена мятежниками, которые пытались её убить. Она попала в нашу лечебницу, где… где и нашла меня. Во время очередного нападения убийц… Элоиз… Ее сетлость… вытащила меня из огня и увезла в своё южное поместье. Там… там она заботилась обо мне. Она сделала всё, чтобы я смогла восстановиться после потрясения и ранений. Сана перевела дух и наконец посмотрела сначала на королеву, а потом — на Элоиз, которая стояла, опустив голову, её лицо было скрыто падающими прядями волос. — А потом, когда началась война, она хотела отправить меня в безопасное место, в крепость. Но я отказалась. Я поехала с ней сюда, в этот замок. — Голос Саны окреп, в нём зазвучали нотки той самой решимости, что вела её по окровавленным стенам. — Я всё вспомнила тут, в замке. Память вернулась… Герцогиня Валлар предоставила мне убежище и защиту. Мы обе сражались за этот замок, плечом к плечу. Я лечила раненых, а она сражалась на стенах. Герцогиня Элоиз — моя законная жена. И я… — она сделала шаг вперёд, к Элоиз, и её голос стал тише, но оттого только весомее, — я чувствую себя с ней в безопасности, ваше величество. Наступила длинная, тяжёлая пауза. Королева Хелен не спускала глаз с Саны. Потом она подошла к ней совсем близко, так близко, что могла видеть мельчайшие дрожания её ресниц. Она мягко, но властно приподняла подбородок Саны двумя пальцами, заглядывая ей прямо в глаза, пытаясь прочесть там правду, скрытую за словами. — Дитя, — сказала она очень тихо, так, что слышали только они две и, возможно, Элоиз. — Вы можете сказать мне всё. Тут моя охрана. Вы в полной безопасности. Если герцогиня Валлар причинила вам вред, она будет наказана по закону. Вам нечего бояться, графиня. Сана не отводила взгляда. Слёзы снова навернулись на её глаза. Она посмотрела на Элоиз, которая стояла, не двигаясь, всё так же опустив голову. — Я хочу остаться с её светлостью, ваше величество, — выдохнула она. — Если бы не она, не её защита, я бы погибла. И там, в огне, в храме, и тут, во время осады. Её светлость не раз рисковала жизнью, чтобы защитить меня. Я… — она заколебалась, и слово, которое она произнесла дальше, прозвучало в гробовой тишине зала как выстрел, — я люблю её. — Сана протянула руку и вцепилась в руку Элоиз. Королева Хелен медленно опустила руку, отпустив подбородок Саны. Она отступила на шаг, её взгляд перешёл с её лица на их сплетённые руки. Она видела не первую и не последнюю сложную, запутанную историю в своих владениях. Потом она развернулась, вернулась к креслу и опустилась в него. — Ну что ж, — произнесла она, и её голос снова приобрёл официальные, ровные интонации. — Это ваш выбор, графиня. — Её взгляд устремился на Элоиз, и в нём загорелся холодный, предупредительный огонь. — Элоиз… берегите это дитя. Она теперь под моей личной защитой. Если хоть один волосок упадёт с её головы по вашей вине или недосмотру, вы будете отвечать передо мной лично. Вы поняли меня, герцогиня Валлар? Элоиз подняла голову. Её лицо было бледным, но спокойным. В глазах, встретивших взгляд королевы, бушевали эмоции — облегчение, стыд и бесконечная усталость. Она посмотрела на Сану, которая прижалась к её плечу, не сводя с королевы широких, испуганных глаз. Пальцы Саны сжали её руку ещё сильнее. — Да, ваше величество, — голос Элоиз был тихим, но абсолютно ясным. — Я поняла. Я буду оберегать графиню Лонгран и защищать её до своего последнего вздоха. Это мой долг и… моё желание. Королева несколько секунд молча смотрела на них, будто взвешивая искренность этих слов на невидимых весах правосудия, а потом кивнула. — Хорошо. Вы обе можете идти. — Она сделала паузу и добавила, уже обращаясь к Элоиз: — Герцогиня, я хочу видеть вас вечером. Нам нужно решить вопросы относительно восстановления земель после этой войны. Отчёты, снабжение, гарнизоны. Элоиз снова склонилась в поклоне, насколько позволяла рана и рука, которую не отпускала Сана. — Как прикажете, ваше величество. Я дважды твоя... Покои, отведённые Элоиз в южном крыле, казались чужими. Они не были её суровой башней, где каждая трещина в камне была знакомой. Ее прежние покои были повреждены во время штурма. Эта комната была слишком просторной, слишком светлой, слишком… нетронутой. Элоиз с трудом дошла до кровати и тяжело опустилась на край, ощущая, как дрожь пробирается в ослабевшие ноги. Даже просто стоять было подвигом. Она сидела, уставившись в пол, её сознание всё ещё было там, в главном зале, под пронзительным взглядом королевы и рядом с тонким, дрожащим голосом Саны, который говорил невозможное. Дверь тихо открылась и вошла Сана. Она несла на подносе глиняную миску с тёплой водой, свёрток чистых льняных бинтов и несколько склянок с мазями и настойками, пахнущими полынью и мёдом. Её движения были привычно осторожными, сосредоточенными, но в них не было прежней робости. Была уверенность целительницы, знающей свою задачу. — Надо сменить повязку, Элоиз, — тихо сказала она. — И выпить настойку для сна и от боли. Лекарь сказала, что тебе нельзя перенапрягаться. Она поставила поднос на прикроватный столик и подошла к кровати. Присела на край, так близко, что Элоиз почувствовала лёгкое движение воздуха и запах ее чистого тела. Сана потянулась к застёжкам её простого шерстяного плаща, наброшенного поверх сорочки. И в этот миг Элоиз, преодолевая оцепенение, подняла свою здоровую левую руку и накрыла ею руку Саны, остановив её движение. — Сана, — прошептала она, и её голос, всегда такой твёрдый, звучал хрипло и неуверенно. — Почему? Девушка замерла, её пальцы под ладонью Элоиз оставались неподвижными. — Почему ты это сделала? — продолжила Элоиз, поднимая наконец глаза. Они встретились с серыми глазами Саны, в которых плавали отблески закатного света из окна. — Там, перед королевой… Почему ты не сказала правду? Почему ты не дала мне… заплатить за содеянное? Это был мой шанс понести хоть какое-то наказание. Вернуть тебе… хоть частицу справедливости. Сана не вырвала руку. Она просто сидела, глядя на их соединённые руки, будто впервые видя эту картину. Потом глубоко вздохнула, и её грудь под скромным платьем тяжело вздыбилась. — Потому что ты спасла мне жизнь, Элоиз. И не раз, — сказала она тихо, но очень чётко. — Там, в храме, когда убийцы пришли за тобой, а я была просто случайной помехой у них на пути… ты могла бросить меня. Убежать. Но ты вытащила меня из огня. А потом… в поместье… — её голос дрогнул, и она на миг закрыла глаза, — да, это было странно. Я была пустым сосудом. А ты… ты наполняла его заботой. Заботой. Лаской. Мягкими одеялами. Тихими разговорами в саду. Ты заново учила меня жить и улыбаться солнцу. Это была не та Элоиз, которую я боялась. Это была… другая, и я помню, что чувствовала к той Элоиз там, в поместье. До того как всё вспомнила. Она открыла глаза, и в них была такая сложная, многослойная боль, что Элоиз едва не отвела взгляд. — А сейчас? — выдохнула Элоиз, её пальцы непроизвольно сжали руку Саны чуть сильнее, будто боясь, что та сейчас испарится. — Сейчас ты ещё чувствуешь это, Сана? Девушка отвела взгляд в сторону, к окну. — Это… очень сложно, Элоиз. Мне тяжело описать то, что во мне сейчас. Это не одно чувство. Это целый вихрь. — Она помолчала, подбирая слова. — Я помню всё. Каждый удар. Каждый унизительный шёпот. Каждый взгляд, полный одержимости, от которого стыла кровь. Моё тело помнит это. Оно вздрагивает от резких движений, оно замирает, когда над ним нависает тень. И нет… — её голос стал твёрже, — нет, я не простила тебя. То, что ты сделала… Элоиз, это нельзя простить. Это как… как глубокий шрам на душе. Он может затянуться, но он всегда будет там. Напоминанием. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые. Каждое слово било Элоиз с новой силой, но она принимала их, не отводя взгляда. — Но тогда… — голос Элоиз сорвался, — тогда зачем? Зачем ты сказала королеве, что… что любишь меня? Сана резко обернулась к ней, и в её глазах вспыхнули слёзы гневные и обжигающие. — Потому что это тоже правда! — вырвалось у неё. — Это правда, что родилась здесь, в аду. Когда я видела, как ты, окровавленная и измотанная, стоишь на стене и командуешь, хотя в глазах у тебя уже была смерть. Когда ты бросилась ко мне, чтобы закрыть своим телом от арбалетного болта. Когда ты, истекая кровью у дверей зала, приказывала мне выпить яд, чтобы избавить меня от худшего… — Она вдохнула с судорожным всхлипом. — Я ненавижу тебя за прошлое, Элоиз Валлар. Но я… я не могу отрицать того, кто ты есть сейчас. Того, что ты сделала для меня и для всех здесь. И в этом кошмаре я увидела не только монстра. Я увидела человека. Сломленного, виноватого, отчаянного… но человека. И то, что я чувствовала к тебе тогда, в поместье… оно не умерло. Оно смешалось со всем остальным. И получился этот невыносимый, чудовищный клубок, который я ношу внутри. Я не могу его распутать. Я даже не знаю, с какого конца начать. Она замолчала, давая словам осесть. Элоиз сидела, не в силах вымолвить ни звука. В её груди бушевали боль, стыд, и в самой глубине — крошечная, дрожащая искра надежды, которую она боялась даже потрогать, чтобы не загасить. — Сана, — наконец прошептала она, и в этом одном слове была вся мольба мира. — Умоляю тебя… дай мне шанс. Не для прощения. Я не смею на него надеяться. Дай мне шанс… попытаться. Хотя бы попытаться стать той, кого ты… к кому ты могла бы что-то чувствовать, кроме ненависти и страха. Дай мне шанс заслужить твоё присутствие рядом. Твоё… терпение. Сана смотрела на неё долго, её лицо было мокрым от слёз. Потом она тихо выдохнула: — Ты просишь меня дать шанс не тебе, Элоиз. Ты просишь дать шанс нам обеим. Найти новый путь в этом хаосе. — Да, — просто сказала Элоиз. — Хорошо, — прозвучало тихо, но ясно. — Я дам тебе его. Но это не прощение. Это… перемирие. И если ты причинишь мне вред — даже не действием, а словом, взглядом, тем, что напомнишь мне о прошлом с жестокостью… — её голос стал ледяным, — я уйду. Мгновенно. У королевы я теперь под защитой. Я не буду бояться, как боялась раньше. Ты больше не всесильная герцогиня над бесправной невестой. Теперь мы… на разных условиях. Поняла? — Никогда, Сана. Никогда больше не причиню тебе вреда. Клянусь кровью предков. Я буду защищать тебя, оберегать и… — она запнулась, но заставила себя сказать, — и любить тебя. Делать всё, что только смогу, чтобы ты была в безопасности. Я увезу тебя обратно на юг, в поместье, как только королева разрешит. Лекарь права — тебе нельзя здесь, в этих суровых, раненых землях. На юге тепло, там сады. Там… там можно начать сначала. Я… — её голос дрогнул, и она вдруг, с несвойственной ей робостью, спросила: — Сана? Ты всё ещё… моя? Вопрос висел в воздухе, полный старой, тёмной одержимости и новой, болезненной надежды. Сана снова вздохнула — и в этом вздохе, сквозь ледяную усталость, пробилась капля нежности. — Я дважды твоя, Элоиз, — сказала она медленно, вкладывая в каждое слово вес. — Первый раз — когда стала твоей по законам этого королевства и воле богов. И второй раз… сейчас, и это мой выбор. Она подняла глаза, и в них была та самая новая, хрупкая, но несгибаемая твёрдость. — У меня перед королевой был выбор — сказать правду о прошлом и отправить тебя на эшафот или солгать о нём, чтобы остаться с тобой. И я выбрала остаться. Не из страха. Не из долга. А потому что в этом кошмаре войны я увидела тебя. И поняла, что за тебя стоит бороться. Не за ту любовь, что была в поместье, та, что росла в обманчивой тишине. А за эту… странную, страшную, родившуюся в огне и крови связь. Которая, возможно, сильнее любой сказочной любви. Потому что она прошла через ад и выстояла. Я дважды твоя, Элоиз. А ты моя... Она помолчала, давая Элоиз впитать её слова. — И теперь, — продолжила Сана, её голос стал тише, но от этого только весомее, — мне нужно научиться с этим жить. С этой памятью о боли и этим новым, непонятным чувством. И тебе — тоже нужно научиться. Научиться жить не только с виной, но и с… возможностью. С возможностью быть другой. Не для меня. Для себя самой. Она наконец высвободила свою руку из руки Элоиз, но не для того, чтобы отстраниться. Она снова потянулась к застёжкам её плаща. — А теперь — повязка и настойка. Обещания обещаниями, а твоё плечо нужно лечить. Не умирать же тебе теперь, после того как я за тебя заступилась перед самой королевой.