В бой идут одни старики

Ночь. Лётная столовая. Июль 1943-го. За перегородкой гудел примус, дежурная по кухне тётя Клава снимала пену с супа, а в большой комнате, где за длинными столами ужинали лётчики двух эскадрилий, было шумно и тесно. Пахло ржаным хлебом, махоркой и слегка бензином — этот запах, казалось, въелся в гимнастёрки намертво. Бан Чан толкнул дверь плечом, пропуская вперёд ведомого с прострёленным крылом, и замер. В углу, у разбитого репродуктора, который давно не работал, толпились «желторотики» — пополнение, которое пришло к ним на прошлой неделе. У них ещё лица были детские, не опалённые по-настоящему. И посреди этого круга стоял Ли Минхо. Чан невольно усмехнулся. Тот, кто видел Минхо в воздухе — хищного, цепкого, раскромсавшего в клочья два десятка «мессеров», — ни за что не узнал бы его сейчас. Левый рукав гимнастёрки засучен, на скуле — свежая царапина (вчера чистил пушку), а из горла вместо приказов вырывалось нечто мягкое, довоенное: — «Смуглянка-молдаванка…» — Минхо вскинул бровь, и новички подхватили, кто в лес, кто по дрова. — Нет, так не пойдёт! Вы не суп хлебаете. «Кудрявый клён зелёный» — выше душой, братцы! Воюете — воевать, а петь — петь по-человечески. Он вдруг почувствовал спиной знакомый, тяжёлый взгляд. Повернулся. И всё его вдохновение враз выплеснулось в улыбку — мальчишескую, во весь рот, такую же, с какой он каждый раз «валился» с неба на землю, словно удивившись, что жив. — Чан! — голос Минхо прокатился над столами. — Заходи, дорогой! Ты только послушай этих… Как они соль держат? Беда! — он тряхнул чёлкой. — Объясни им, а? У тебя же образование музыкальное! Все головы дружно повернулись к Бан Чану — сдержанному, скупому на слова командиру, на счету которого было шестнадцать сбитых. Чан не спеша стянул фуражку, положил на подоконник. Лица у «желторотиков» сделались испуганно-вопросительные: музыкальное образование? У асов? Чан обвёл их долгим взглядом, потом перевёл его на Минхо — вечно улыбающегося беса, который сегодня учил их жить не войной единой. И вдруг уголок губ Чана дрогнул. — Глаза закройте, — сказал он негромко. — Ноты здесь не при чём. Представьте, что уже наступила победа. И стоите вы на том самом зелёном клёне. А внизу — не воронки, а трава. Новички замерли. Минхо подошёл к Чану, сунул руки в карманы, чуть наклонил голову. Улыбка из шальной стала тихой. — Видишь, — шепнул он, — учат их воевать — учат. А умирать никто не учит. И не надо. Потому что жить будем, Чан. За окном шла война. А в столовой, пахнущей потом и хлебом, зазвучала «Смуглянка» — негромко, с фальшивыми нотами, но так, что дежурная по кухне уткнулась в полотенце, а Бан Чан, забыв про ужин, кивнул Минхо: дирижируй сам. --- Они остались вдвоём, когда все разошлись. Столовая давно опустела, повариха ушла досыпать в пристройку, лампочка под жестяным абажуром тускло гудела и моргала. Глубокая ночь лежала на аэродроме — тихая, южная, с низкими звёздами, под которыми завтра снова будут рваться очереди. Минхо сиял. Он всегда сиял после возвращения. Чан знал эту его особенность — чем ближе к смерти, тем ярче потом улыбка, тем звонче смех, когда ноги касаются земли. Сейчас Минхо, откинувшись к шершавой стене, жестикулировал, изображая воздушного противника. — Я как влетаю к нему за хвост, — глаза его горели, голос прыгал между восторгом и злостью, — а он, как змея, увернул! Гадёныш! Чистый бес, а не лётчик. Я ж его на прицел взял, Чан, вот уже, считай, спусковой нажал, а он — бах! — и в сторону, и свечой, и… — Минхо дёрнул плечом, изображая ускользающий силуэт «мессера». — Ну ничего. Потом я его всё равно достал. Семнадцатый, между прочим. Он довольно прищурился и полез за папиросой. Чан молчал. Он сидел рядом, локти на столе, усталый, как после трёх вылетов подряд. Смотрел не на Минхо — куда-то в темноту за окном, где спали истребители, зачехлённые, похожие на больших хищных птиц. — Я заметил, — тихо сказал Чан. — Ты всегда смеёшься, когда возвращаешься. Минхо замер с папиросой в зубах. — А ты бы не смеялся? — спросил он вместо ответа. — С того света вернуться — это ж бесплатный билет. — Чиркнул спичкой, прикурил, выпустил дым в потолок. — Я каждый раз думаю: ну всё, Ли, отвоевался. А нет. Не взяли ещё, понимаешь? Значит, нужен. Он шумно выдохнул и вдруг хлопнул Чана по плечу: — Скоро конец, командир. Я чуйкой чую. Сотня… ближе, чем кажется. — Сотня чего? — Побед, Чан. Побед. Или дней до мира. Одно из двух. Чан наконец повернул к нему голову. Сдержанный, смелый, никогда не лезущий на рожон без расчёта. Посмотрел на Минхо долгим, тяжёлым взглядом, каким обычно провожал звено в бой. — Дурак ты, Минхо, — сказал без злобы. — Счастливый дурак. — Ага, — легко согласился тот и улыбнулся так, словно никакой войны и не было вовсе. — Потому и живу. Лампа моргнула и погасла. В темноте только слышно было, как Минхо тихонько напевает себе под нос «Смуглянку», а Чан кладёт ему на затылок тяжёлую ладонь — и не убирает. --- — Вот закончится война, Чан… — Минхо заговорил первым, когда тишина стала слишком плотной. — Я возьму все свои вещи и к тебе перееду в твою Москву! И фиг ты от меня открутишься. Буду там тебя доставать. Чан молчал долго. Так долго, что Минхо перестал улыбаться и даже забеспокоился. — В Москве тесно, — сказал он наконец. — А мы потеснимся, — мгновенно отозвался Минхо. Он хитро сощурился: — Деревню-то мою сожгли, некуда идти, а Москва стоит, красивая. Чан поднял глаза. В темноте не видно было выражения лица, но голос прозвучал с той особенной, редкой теплотой, которую Минхо слышал от сдержанного командира только в самые критические минуты. — Ты же мебель мне всю переставишь. У тебя характер невыносимый. — Переставлю! — Минхо снова засиял. — Я всё переставлю. Я тебе даже рояль твой на другое место подвину, хочешь? — Рояль? — Чан усмехнулся коротко, хрипловато. — Какой рояль, Минхо. В коммуналке. Рояля у меня нет. — Ну, значит, будет. Заработаем. Я же ас, ты ас. Нас в лётные училища пригласят. Будем по нотам песни петь, пока соседи по батарее стучат. Чан покачал головой — не то чтобы осуждающе, скорее устало-ласково. — Ты хоть представляешь, что такое московская коммуналка? Коридор метровый, очереди в туалет, запахи из всех щелей… — А ты представляешь, — перебил Минхо тихо, — что такое возвращаться в пустой дом, где никого нет? Я лучше в твоём коридоре на полу спать буду, чем один. Слово «один» повисло в ночи невесомо, но тяжело. Как обещание, которого не просили, но дали. Чан дёрнул плечом — может, хотел сказать что-то резкое, командирское, чтобы спрятаться. Не сказал. — Фиг ты от меня открутишься, — повторил Минхо уже не хитро, а спокойно, будто прописную истину произнёс. — Деревню мою сожгли, Чан. Дотла. Ещё в сорок первом. Ни кола, ни двора. Не к кому. А Москва стоит. Красивая. Он помолчал, усмехнулся: — Я как в сорок втором впервые её увидел из окна поезда — чуть не заплакал. Думаю, ну, не может такую красоту враг забрать. И тебя там встретил потом. Тоже красивое место. Чан резко встал. Минхо подумал было — уходит. Но командир только подошёл к окну, постоял спиной, потом обернулся. — Адрес запомни, — сказал он глухо. — Сокольники, улица Бабаевская, дом семнадцать, квартира три. Вход с торца, на втором этаже скрипит половица, я её всё никак не прибью. Мать пустит. Она у меня на летунов молебны служит. Минхо вскочил. Он хотел что-то сказать — смешное, лёгкое, чтобы скрыть, как защипало в носу, — но вместо этого просто крепко, совсем по-солдатски, сжал Чана за плечо. — Значит, договорились, командир. После войны. Твоя Москва — мой дом. Чан кивнул коротко, как приказ отдал. — Только уговор, — добавил, голос сел чуть-чуть. — Первым делом — рояль ты мне купишь. Чтобы «Смуглянку» по всем нотам. --- Следующий полёт. Чан уже вернулся. А Минхо — нет. Чан бежал так, как не бегал даже под зенитным огнём. Сапоги месили глинистую кашу, сердце колотилось где-то в горле — там, где минуту назад были слова, а теперь осталась только чёрная пустота. — Где Минхо?! — он влетел в землянку радиста, снёс плечом брезентовую пологу. — Что случилось? Радист обернулся с таким лицом, будто сам только что получил пулю в живот. — Товарищ командир… У Минхо только что закончилось топливо. Он докладывал. За линией фронта. Совсем за линией. Чан побледнел. Не так, как бледнеют от страха — в кровь, в мел, в тупую белую мглу, когда мир вокруг теряет цвета. На его лице не дрогнул ни один мускул, но руки, которые всегда держались уверенно, тяжело легли на край стола. — За линией? Над их территорией? Радист только кивнул. Чан вышел на улицу. Небо — пустое, вылинявшее. Кто-то из техников окликнул его, не договорил — командир стоял, вскинув голову, и вслушивался в тишину. Эту страшную, неправильную тишину, где не было урчания мотора «Яка». Минуты пошли на счёт. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Лётчики второй эскадрильи собирались вокруг молча, переглядывались, курили, глядя в землю. Кто-то прошептал: «Мог бы выпрыгнуть с парашютом». Чан резко обернулся, и шепот замер — потому что все знали: за линией фронта парашют — это плен. Двадцать одна минута. Двадцать две. Двадцать шесть. Чан стоял у крыла своего истребителя — ему хотелось подняться, выжечь всё топливо в поисках, но куда? Он командир, он обязан думать о других. Но в груди жило одно: Минхо. Глупый, улыбчивый, вечно лезущий в пекло Минхо. Двадцать восемь. Тридцать. Чан перестал смотреть на небо. Он прислонился спиной к холодному металлу фюзеляжа, закрыл глаза. Месяц назад. Смех в столовой. «Я возьму все свои вещи и к тебе перееду». А теперь — пустой бак, вражеская земля и это дурацкое небо, которому наплевать. Сорок семь минут. — Товарищ командир! — крик техника был таким резким, что Чан вздрогнул, не открывая глаз. — С воздуха! Слышите?! Мотор. Чужой. Глубокий, рычащий, с той низкой вибрацией, которую не спутаешь. Чан распахнул глаза и успел увидеть, как из-за кромки леса вывалилась тень. Тяжёлая. Чёрная. С крестами на крыльях. Кто-то схватился за винтовку. Кто-то крикнул: «Воздух! Ложись!» Но самолёт не стрелял. Он заходил на посадку — кособоко, по-хозяйски, словно всю жизнь садился на эту полосу. Шасси лязгнули, пробежали по грунту, и «мессер» замер в нескольких метрах от изумлённой толпы. Фонарь кабины откинулся. И из неё — сыпля на крыло, по-мальчишески ловко — вылез Минхо. — Товарищи лётчики, принимайте аппарат! — он спрыгнул на землю, отряхнул галифе. — Махнулся не глядя! Тишина стояла такая, что слышно было, как ветер шевелит траву у стоек шасси. А Минхо — целый, живой, с царапиной на скуле и этим своим бесовским прищуром — повёл кошачьим взглядом по остолбеневшим лицам. — Что, не ждали? — он хмыкнул и вдруг перевёл взгляд на Чана. Чан не двигался. Он всё ещё стоял у крыла «Яка», вцепясь пальцами в обшивку так, что побелели костяшки. Семь минут назад он был готов хоронить друга. А теперь этот дурак вылезает из трофейного «мессера» и скалится, как нашкодивший кот. — Можете потрогать за хвост дракона, — Минхо похлопал ладонью по чёрному кресту на фюзеляже, — теперь не кусается. Чан рванул с места. Перемахнул через плоскость, схватил Минхо за ворот гимнастёрки и притянул к себе так сильно, что у того клацнули зубы. — Ты идиот, Минхо. Минхо не сопротивлялся. Наоборот — ладонь легла на спину Чана, легонько, успокаивающе. — Живой я, командир. А к тебе в Москву переезжать — это святое. Даже на вражеском самолёте, а прилечу. Чан отпустил его. Отступил на шаг. Выдохнул — так, что плечи опустились. — Докладывай по форме. Минхо щёлкнул каблуками и отдал честь: — Товарищ командир, старший лейтенант Ли Минхо докладывает. Боевое задание выполнил. Топливо кончилось. Самолёт свой сжёг на нейтральной полосе. Встретил фрица, который тоже без горючего. Обменялся с ним вежливостью и транспортным средством. Прошу зачислить в личный счёт — один трофей. Чан покачал головой. — Пойдём. Поешь. И когда Минхо пошёл рядом, Чан всё-таки не удержался — шагнул ближе, коснулся его локтя. Сорок семь минут. Он запомнит их на всю жизнь. --- Той же ночью Чан не спал. Он сидел на крыльце штабной землянки, курил одну за одной и смотрел, как в темноте возятся техники у трофейного «мессера». Минхо отправили в медсанбат — царапину заклеить, рентген сделать для порядка. Чан ждал. А ещё он думал о «желторотиках». О тех мальчишках, которых они с Минхо вытаскивали из пекла каждую неделю. Минхо ненавидел брать их в бой. Каждый раз, когда Чан утверждал список вылета, Минхо стоял над душой, заглядывал через плечо и шипел: — Этого убери. И этого. И вон того — он ещё пуговицу пришить толком не может, а ты его в пекло? Чан, не оборачиваясь, спокойно вычёркивал одного. Иногда двоих. Потому что знал: Минхо не просто трусит за них. Минхо чувствует каждого из этих сорванцов кожей. — На век их не напасёшься, — говорил Минхо, шагая по полосе перед вылетом. Смотрел на молодые лица — у некоторых ещё пушок над губой не пробился. — Глянь, Чан. Они же дети совсем. Страшно ведь как первое время. Когда в эфире раздавалось чужое, надорванное: «Меня подбили! Меня подбили!» — Минхо хватался за сердце. Прямо в кабине, прямо в бою. Чан видел это в зеркальце заднего вида — как рука Минхо на миг прижимается к груди, как искажается лицо. — Живой? — кричал Минхо в рацию. — Живой, сукин ты кот? Отвечай! И только услышав хриплое «живой», выдыхал. И снова улыбался. Чан был другой. После боя, когда все самолёты пересчитаны, он собирал провинившихся. Не кричал. Говорил тихо, от чего становилось только страшнее. — Вам что, жить надоело? Так я помогу. Спишу к чёртовой матери в наземную обслугу. Это действовало лучше любого нагоняя. Те, кто получил от Чана «пиздюлей» — в переносном смысле, но по ощущениям — в самом прямом, — ходили потом неделю с виноватыми глазами. А потом приходил Минхо. Он не ругал. Он прижимал. Садился рядом на лавку — там же, в столовой, где когда-то учил их петь «Смуглянку». Молча доставал из кармана шоколадку или кусок хлеба с маслом. — На, пожуй. Вид у тебя как у побитого щенка. Чан накричал? — Ага. — И правильно сделал. Потому что мы тебя бережём, дурака. Ты поживи ещё. Сходи вон, девок потанцуй когда-нибудь. А в небе — это наше с Чаном дело. Мы старые, нас уже не жалко. — Вы молодые, товарищ старший лейтенант… — Ага. Я вообще бессмертный. Двадцать два подтверждённых, а жив как таракан. Так что ты, главное, рядом с нами держись. Мы тебя вытащим. Чан, глядя со стороны на эту картину, совал парню в другую руку кисет с табаком и уходил, делая вид, что ничего не видел. Потому что в их дуэте всё было правильно: Чан пропишет пиздюлей, чтобы не расслаблялись. А Минхо прижмёт и покормит — чтобы не разучились верить, что завтра наступит. --- Весна 1945-го. Победа пришла неожиданно, как всегда приходит долгожданное. Минхо узнал о ней в воздухе — по радио заорали, заплакали, засмеялись такие голоса, что у него самого защипало в глазах. Он посадил свой «Як» (уже двадцать шестой по счёту, истрепанный, заклепанный, но живой) на полосу, заглушил мотор и сидел несколько секунд, не снимая шлемофона. Потом спрыгнул на землю. Чан уже бежал к нему. Впервые за четыре года Чан бежал не из боя, а к нему. И Минхо, который смеялся смерти в лицо, который угонял вражеские самолёты и учил желторотиков петь, вдруг не выдержал. Уткнулся лицом в плечо командира и замер. — Живы, — сказал Чан тихо. — Слышишь, идиот? Живы. — Ага, — отозвался Минхо сдавленно. — Теперь только твоя Москва. Не отвертишься. Чан обнял его — жестко, по-мужски, так что хрустнули рёбра. И ответил: — Не отверчусь. --- Сокольники, улица Бабаевская, дом семнадцать, квартира три. Осень 1945-го. Минхо приехал в конце сентября. Привёз с собой вещмешок, трофейный аккордеон (понятия не имел, как на нём играть) и бутыль самогона, которую ему сунул в дорогу демобилизованный техник. Дверь открыла мать Чана — маленькая, сухонькая женщина с седыми волосами и цепкими глазами, которые видели всё. — Тот самый Минхо? — спросила она вместо «здравствуйте». — Тот самый, мать, — раздалось из глубины коридора. Чан вышел в растянутом свитере, с засученными рукавами. — Проходи, Ли. Половица скрипит — не наступи. Минхо шагнул внутрь. Скрипнуло. Он остановился, огляделся. Коридор — узкий, как и обещал. Запахи из щелей. На стенах — старые фотографии, газета «Правда» за двадцать второй, чей-то выцветший плакат. — Как в окопе, — сказал Минхо с улыбкой. — Уютно. — Будешь жить — привыкнешь, — буркнул Чан, но уголки губ дрогнули. Первым делом Минхо, конечно, переставил мебель. Чан вернулся с работы (устроился в лётное училище инструктором) и обнаружил, что шкаф стоит на месте стола, стол — в углу, а единственное кресло перекочевало к окну. — Ты что творишь? — Уют навожу! — Минхо сидел на подоконнике с кружкой чая и сиял. — Рояля пока нет, так хоть вид из окна должен быть красивый. Ты посмотри — листопад, Москва. Красивая всё-таки. Чан хотел поругаться, но увидел, как спокойно и счастливо выглядит этот вечно улыбающийся бес, и только рукой махнул. Через месяц они всё-таки купили рояль. Подержанный, с расстроенными клавишами, зато настоящий. Минхо отдал за него свои трофейные часы и остался доволен. Чан сел за инструмент впервые за много лет, провёл пальцами по клавишам, подбирая ноты. — Не расстроен, — сказал удивлённо. — А я тебе говорил, — Минхо устроился на крышке рояля, свесив ноги. — Судьба. Давай, командир. «Смуглянку». Чан заиграл. В комнату заглянула мать, покачала головой, но не прогнала — только дверь прикрыла, чтобы соседи не стучали по батарее. Минхо запел — негромко, чуть фальшивя на высоких нотах. А потом в дверь постучали. На пороге стоял тот самый «желторотик», который когда-то спросил про Москву. Возмужавший, с нашивками лейтенанта на новой форме. Смущался. — А я к вам, товарищи командиры. Учиться на гражданке жить. Минхо соскочил с рояля. Глаза его засветились, и он обхватил парня так, будто спас его из горящего самолёта только что. — Чан! — заорал Минхо на всю коммуналку. — Накрывай на стол! Сын пришёл! Чан — сдержанный, смелый, уже подполковник запаса — только покачал головой. Сделал вид, что ему мешает педаль рояля. Но когда никто не видел, вытер щёку рукавом старой гимнастёрки, которую всё никак не мог заставить себя выбросить. Всё правильно. Отец пропишет пиздюлей. Мать прижмёт и покормит. И будет дом. А за окном стояла Москва. Красивая. Стояла, как и обещал Минхо той ночью в сорок третьем. И скрипела половица на втором этаже, которую Чан так и не прибил. И пахло щами, махоркой и немножко бензином — как в той лётной столовой, где они когда-то учили желторотиков петь. Война кончилась. А жизнь продолжалась. Конец.