Песня, которую ты ещё не знаешь

Возвращение в Облачные Глубины оказалось унизительным. Вэй Усянь заранее знал, что так будет. Сама дорога уже обещала унижение: Лань Ванцзи шёл рядом с одной стороны, Цзян Чэн — с другой, Лань Сичэнь впереди, а все остальные держались на таком расстоянии, будто им отдельно и очень вежливо объяснили, что молодой господин Вэй сегодня не нуждается в зрителях, слухах и чужом любопытстве. Это, конечно, было милосердно. Вэй Усянь ненавидел, что это было милосердно. Он чувствовал себя не человеком, который вчера выжил в Водной бездне, а ценной, плохо закреплённой вещью, которую перевозят через горы и каждые десять шагов проверяют, не треснула ли она ещё сильнее. — Если вы оба продолжите идти так близко, — сказал он примерно на середине пути, — люди решат, что я или пленник, или важная реликвия. Цзян Чэн хмыкнул. — Реликвии обычно молчат. — Значит, пленник? — Пленников обычно связывают. — Не подавай ему идеи, — сказал Вэй Усянь и покосился на Лань Ванцзи. Лань Ванцзи спокойно смотрел вперёд. — Не свяжу. — Вот видишь, Цзян Чэн. Один человек здесь ещё помнит о приличиях. — Он просто слишком благородный для того, чтобы сказать правду. — Какую? — Что тебя давно стоило связать. Вэй Усянь хотел возразить, но в этот момент дорога чуть пошла вверх, и воздух внезапно закончился раньше, чем фраза. Не сильно. Смешно даже. Всего несколько шагов по горной дороге, не бой, не бег, не переправа, не ночная охота — а тело вдруг решило, что с него довольно. В груди стало тесно, ноги сделались ватными, перед глазами вспыхнуло светлое пятно. Он всё равно сделал ещё шаг. Потому что, конечно, сделал. Лань Ванцзи остановился одновременно с ним. Цзян Чэн — на полвдоха позже. — Что? — сразу спросил Цзян Чэн. — Ничего. — Я имею право не верить. Вэй Усянь закрыл глаза. — Это право уже начинает мне не нравиться. Лань Ванцзи протянул чашу с водой. Откуда он достал чашу с водой посреди дороги, Вэй Усянь спрашивать не стал. Возможно, Лань Чжань мог материализовывать заботу из воздуха. Очень похоже на него. — Пей. — Я не… — Пей, — сказал Цзян Чэн. Вэй Усянь посмотрел на них обоих. — Ужасный союз. — Пей, — повторил Лань Ванцзи. — Ужасный, но хорошо организованный союз. Он взял чашу. Руки снова были холодные, хотя день стоял тёплый. Теперь это хотя бы не было тайной. Очень небольшое утешение: можно больше не делать вид, что рукава его интересуют исключительно с эстетической стороны. Вода была тёплой. Вэй Усянь сделал несколько глотков. Цзян Чэн смотрел так, будто считал их. Лань Ванцзи, вероятно, действительно считал дыхание между ними. — Если я сейчас скажу, что вы оба невыносимы, — спросил Вэй Усянь, возвращая чашу, — это будет считаться жалобой или благодарностью? — С твоим лицом — жалобой, — сказал Цзян Чэн. — С его лицом, — добавил Вэй Усянь, кивая на Лань Ванцзи, — всё считается приказом. — Мм, — ответил Лань Ванцзи. Вэй Усянь на мгновение замолчал. Потом вздохнул. — Я скучал по этому «мгм». Это ужасно. Цзян Чэн резко посмотрел на него. Вэй Усянь понял, что сказал. Снова. Слова иногда сами шли из будущего, даже когда он не звал их. Скучал. По Лань Ванцзи, который стоял рядом. По Лань Чжаню, которого потерял. По человеку, который, возможно, никогда в этой линии ещё не успел стать тем самым, но душа уже узнавала его слишком хорошо. Цзян Чэн ничего не сказал. Лань Ванцзи тоже. И от этого дорога на несколько шагов стала тише. Не пустой тишиной. Осторожной. Такой, где никто не трогает случайно открытую рану, потому что все видели кровь. Вэй Усянь ненавидел, что благодарен им за это. --- В Облачных Глубинах их встретили правила. Разумеется. Горы могли измениться от времени, вода могла знать имена, Лань Ванцзи мог кричать «Вэй Ин» в Водной бездне, Цзян Чэн мог получить официальное право быть невыносимым, но каменные таблички у входа всё равно стояли на своих местах и сообщали миру, что нельзя шуметь, нельзя бегать, нельзя пить, нельзя нарушать, нельзя жить слишком громко. Вэй Усянь посмотрел на них с неожиданной нежностью. — О, — сказал он хрипловато. — Родные угрозы. Цзян Чэн фыркнул. — Только ты мог соскучиться по правилам, которые ненавидишь. — Это сложные отношения. Ты не поймёшь. — Я очень надеюсь. Лань Ванцзи шёл рядом и ничего не сказал, но Вэй Усянь заметил, как его взгляд на миг остановился на табличках. Здесь всё началось. Нет. Не всё. В другой линии всё началось раньше или позже, на стене, в пещере, на войне, после смерти, в чужом теле, в Цзинши, в песне. Но в этом времени именно здесь Лань Ванцзи впервые увидел его не помнящим. Здесь молчал. Здесь боялся. Здесь учился говорить. И здесь теперь нужно было сделать место, где Вэй Усянь сможет не развалиться. Он ещё не знал этого. Лань Ванцзи уже решил. --- Лань Сичэнь поговорил с Лань Цижэнем сразу. Вэй Усяня туда, к счастью, не пустили. К несчастью, это означало, что его оставили сидеть в боковой комнате под двойным надзором Цзян Чэна и Лань Ванцзи, и каждый из них был по-своему ужасен. Цзян Чэн ходил из угла в угол. Лань Ванцзи сидел неподвижно. Оба мешали одинаково. — Если вы продолжите так, — сказал Вэй Усянь, — я начну думать, что действительно умираю. Цзян Чэн резко остановился. Лань Ванцзи поднял взгляд. Вэй Усянь закрыл рот. Поздно. Он снова сделал это. Бросил слово, к которому раньше относился как к камешку в воду, а теперь оно падало не в воду, а в людей рядом с ним. — Шучу, — сказал он тише. — Плохо, — сказал Лань Ванцзи. — Ужасно, — сказал Цзян Чэн. Вэй Усянь поднял руки. — Ладно. Новое правило: не шутить о смерти при двух людях, которые теперь выглядят так, будто собираются создать отдельный раздел правил лично для меня. — Уже есть, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь уставился на него. — Что? — Не говорить легкомысленно о жизни и смерти. Цзян Чэн медленно повернулся к нему. — У вас правда есть такое правило? — Мм. Вэй Усянь откинулся назад. — Небеса. Я проиграл каменной табличке. — Давно, — сказал Цзян Чэн. И почему-то это помогло. Смешное снова стало немного смешным. Не таким, как раньше. Не беззаботным. Но живым. За дверью голоса Лань Сичэня и Лань Цижэня звучали приглушённо. Слов разобрать было нельзя, и всё же Вэй Усянь иногда ловил отдельные интонации. Лань Цижэнь строгий. Лань Сичэнь мягкий. Мягкий, но стоящий на своём. Это Вэй Усянь уже умел распознавать. Он представил, что там происходит. Лань Сичэнь говорит: Вэй Усянь пострадал от воздействия Водной бездны. Правда. Говорит: его духовное состояние нестабильно. Тоже правда. Говорит: душа нуждается в покое и наблюдении. Очень неприятная правда. Не говорит: он назвал Ванцзи личным именем, на которое не имел права в этой жизни. Не говорит: Ванцзи искал материалы о душе ещё до Водной бездны. Не говорит: возможно, время уже треснуло, и сквозь воду к Вэй Усяню тянутся дети, которых ещё не существует. Не говорит: будущий Лань Сичэнь, наверное, однажды сыграл мелодию, которая всё это начала. Вэй Усянь закрыл глаза. Сразу увидел воду. Открыл. Лань Ванцзи уже смотрел на него. — Здесь, — сказал он тихо. Цзян Чэн не понял. Вэй Усянь понял. И, что хуже, тело тоже. — Здесь, — повторил Вэй Усянь. Цзян Чэн посмотрел между ними. На этот раз не спросил. Но лицо у него стало такое, будто вопрос не исчез, просто нашёл место, где будет ждать. --- Лань Цижэнь согласился. Это было удивительно. Нет, он, конечно, не выглядел довольным. Лань Цижэнь вообще редко выглядел довольным, особенно если рядом существовал Вэй Усянь. Но когда он вошёл, лицо его было не сердитым в обычном смысле, а тяжёлым от признания серьёзности того, что произошло. Вэй Усянь попытался встать. Три взгляда одновременно придавили его обратно. Цзян Чэн. Лань Ванцзи. Лань Сичэнь, появившийся за плечом дяди с мягкой, но совершенно непоколебимой улыбкой. Вэй Усянь сел. — Молодой господин Вэй, — сказал Лань Цижэнь. Вэй Усянь выпрямился настолько, насколько позволяли тело и общая атмосфера домашнего заговора. — Учитель Лань. — На ближайшие дни ты освобождаешься от занятий, тренировок и переписывания правил. Вэй Усянь замер. Мир должен был заиграть праздничную музыку. Горы должны были расступиться. Небо должно было послать журавлей с вином. Освобождается. От переписывания правил. От занятий. От тренировок. В другой день Вэй Усянь уже вскочил бы, сложил руки и сказал бы что-нибудь настолько благодарно-невыносимое, что Цзян Чэн захотел бы утопить его в ближайшей чаше с водой, а Лань Цижэнь немедленно передумал бы. Но радость не пришла. Точнее, пришла — маленькая, глупая, привычная. И сразу утонула под другим. Его освободили не потому, что он перехитрил систему. Не потому, что был слишком талантлив. Не потому, что Лань Ванцзи наконец решил, что правила страдают сильнее Вэй Усяня. А потому что все признали: с ним действительно что-то не так. Он болен. Или не болен. Хуже. С его душой что-то не так. Вэй Усянь опустил взгляд. — Да, учитель Лань, — сказал он тихо. Лань Цижэнь, кажется, тоже услышал, что это не обычный ответ. Его брови чуть сдвинулись, но он не стал делать замечание. — Твоё состояние требует покоя. Лань Сичэнь сообщил мне, что пребывание в общих гостевых покоях может быть нежелательным. Тебя разместят отдельно. Вэй Усянь поднял голову. — Отдельно? Цзян Чэн тоже резко повернулся к Лань Сичэню. — Отдельно где? Лань Сичэнь ответил раньше, чем Лань Цижэнь успел нахмуриться из-за нарушения порядка разговора: — В малом домике рядом с лекарским павильоном. Он тихий, сухой, достаточно близко к внутреннему двору и далеко от ручья. Там будет проще следить за восстановлением. Вэй Усянь моргнул. — Мне выделяют лекарский домик? Лань Цижэнь посмотрел строго. — Это не повод для легкомысленности. — Я даже ещё ничего не сказал, — честно возмутился Вэй Усянь. — Именно поэтому предупреждаю. Цзян Чэн кашлянул в сторону. Лань Сичэнь едва заметно улыбнулся. Лань Ванцзи молчал. Слишком молчал. Вэй Усянь медленно посмотрел на него. И понял. Конечно. Это не просто решение Лань Сичэня. Не просто приказ Лань Цижэня. Лань Чжань. Это сделал Лань Чжань. Не словами «я хочу держать его ближе». Не словами «мне страшно». Не словами «если он проснётся ночью и пойдёт к воде, я должен услышать». Практично. Правильно. Через состояние души. Через безопасность. Через сухой домик без прямого ручья. Через место, куда можно прийти и не быть одному. Вэй Усянь смотрел на него так долго, что Лань Цижэнь заметил. — Молодой господин Вэй. — Да, учитель Лань, — быстро сказал Вэй Усянь. — Пока ты восстанавливаешься, запрещены ночные прогулки без сопровождения, приближение к воде без разрешения, самостоятельные тренировки и любые попытки вмешиваться в дела ночной охоты. Вэй Усянь открыл рот. Цзян Чэн сказал: — Даже не начинай. — Я просто хотел уточнить, — возмутился Вэй Усянь, — входит ли дыхание в список дел, требующих разрешения. Лань Ванцзи посмотрел на него. Вэй Усянь тут же добавил: — Шучу. Без смерти. Просто оскорблённая свобода. Лань Цижэнь прикрыл глаза. — Лань Ванцзи будет наблюдать за твоим состоянием. Цзян Чэн резко сказал: — И я. Лань Цижэнь посмотрел на него. Цзян Чэн выпрямился. — Он ученик ордена Юньмэн Цзян. Я отвечаю за него. Вэй Усянь вдруг почувствовал, как горло сжалось. Так просто. Так грубо. Я отвечаю за него. Не «он мой брат». Не «я боюсь». Не «я не оставлю его». Но всё это было там. Лань Цижэнь посмотрел на Лань Сичэня. Лань Сичэнь мягко кивнул. — Молодой господин Цзян может помогать. Ему важно знать, если состояние молодого господина Вэя изменится. Лань Цижэнь, вероятно, нашёл в этом достаточно практического смысла, чтобы согласиться. — Хорошо. Цзян Чэн выглядел так, будто выиграл спор и не знает, почему победа ощущается больной. Вэй Усянь смотрел на свои руки. — Значит, — сказал он, стараясь вернуть голосу лёгкость, — у меня теперь есть лекарский домик, два надзирателя и официально запрещённая вода. Впечатляюще. Я всегда знал, что моё обучение в Гусу будет особенным. — И ещё кролики, — сказал Лань Сичэнь. Вэй Усянь поднял голову. — Что? Лань Цижэнь тоже повернулся к нему. — Какие кролики? Лань Сичэнь улыбнулся так мягко, что это выглядело почти невинно. — Ванцзи считает, что кролики помогают молодому господину Вэю успокаиваться и лучше удерживаться в настоящем. Их можно перенести во дворик домика. Лань Цижэнь очень медленно посмотрел на Лань Ванцзи. Лань Ванцзи стоял совершенно спокойно. — Кролики, — повторил Лань Цижэнь. — Мм, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь закрыл рот рукой. Не потому, что смеялся. Почти не потому. Цзян Чэн выглядел так, будто его душа покинула тело на миг из чистого изумления. Лань Сичэнь продолжил, как ни в чём не бывало: — Как часть наблюдения за душой. Лань Цижэнь молчал. Долго. Очень долго. Потом сказал: — Если это действительно помогает восстановлению, пусть будут кролики. Вэй Усянь не выдержал. Он отвернулся и тихо закашлялся смехом. Кашель был настоящий. Смех — тоже. Лань Ванцзи сразу сделал шаг ближе. — Нормально, — хрипло сказал Вэй Усянь. — Нормально. Я просто… кролики входят в лечение. Цзян Чэн пробормотал: — Я больше ничему не удивляюсь. Вэй Усянь посмотрел на него со слезящимися от кашля глазами. — Ты говоришь это слишком рано. Лань Цижэнь, видимо, решил, что для одного разговора достаточно. — Лань Сичэнь проследит за размещением. Молодой господин Вэй должен отдыхать. Он ушёл. Очень достойно. Как человек, который только что разрешил медицинских кроликов и не собирается позволять миру увидеть, что его порядок слегка треснул. Когда дверь закрылась, Вэй Усянь наконец тихо рассмеялся. Недолго. Слабость быстро напомнила о себе. Но всё равно. Смех был живой. Лань Ванцзи смотрел на него так, будто этот звук стоил отдельной благодарности Небу. Вэй Усянь заметил. И улыбка стала тише. — Лань Чжань, — сказал он. Цзян Чэн напрягся при имени, но не перебил. — Ты правда включил кроликов в лечение? Лань Ванцзи ответил серьёзно: — Помогают. — Кому? Мне или тебе? Пауза. — Обоим. Это было слишком честно. Вэй Усянь не нашёл, что сказать. --- Домик оказался маленьким. Не бедным. Не случайным. Именно маленьким: один основной покой, боковая комнатка, сухой тёплый пол, окно во дворик, достаточно места для постели, стола, ширмы и подставки для меча. Снаружи — небольшой огороженный двор, где трава росла неровно, не так идеально, как в главных частях Облачных Глубин. С одной стороны — бамбук. С другой — каменная дорожка, ведущая к лекарскому павильону. Ручья рядом действительно не было. Вэй Усянь понял это сразу. Не было звука воды. После недель, когда вода была везде — в снах, в каплях, в ручьях, в собственных костях, — отсутствие этого звука оказалось таким резким, что он остановился на пороге. Лань Ванцзи остановился рядом. Цзян Чэн тоже. — Что? — спросил Цзян Чэн. Вэй Усянь долго слушал. Листья. Далёкие шаги. Птица. Ветер в бамбуке. Кролик где-то за спиной фыркнул в руках ученика Лань, которого отправили помогать с переносом. Нет воды. — Тихо, — сказал Вэй Усянь. Лань Ванцзи смотрел на него. — Мм. — Это ты попросил? — Мм. Вэй Усянь вошёл внутрь. Комната пахла деревом, сухими травами и чистой тканью. Не Цзинши. Конечно, не Цзинши. Здесь не было той глубокой, прожитой тишины. Не было гуциня у стены, не было их вещей, не было следов будущей жизни, которую Вэй Усянь пока помнил только кусками и телом. Но уже не ученические покои. Не место, где он должен быть частью общего порядка. Не комната, где ночью можно проснуться одному и не понять, где тело. Здесь кто-то заранее поставил тёплую накидку у постели. Положил рядом чистые полотенца. Оставил чашу, но пустую, не с водой. Подготовил сухие дрова для маленькой жаровни. Освободил место у окна, откуда видно дворик. Вэй Усянь стоял посреди комнаты, и с каждым взглядом становилось труднее шутить. Забота пыталась стать стенами. Не клеткой. Местом. Он почти ненавидел, насколько это было видно. Цзян Чэн подошёл к окну. — Двор закрывается? Лань Ванцзи ответил: — Да. — Чтобы он не сбежал? Вэй Усянь возмутился: — Я здесь, между прочим. — Вот именно. Лань Ванцзи посмотрел на Цзян Чэна. — Чтобы не уходил один. Цзян Чэн резко усмехнулся. — Это одно и то же. — Нет. — Лань Ванцзи, не делай вид, что не строишь клетку. Воздух в комнате сразу изменился. Вэй Усянь замер. Он сам почти готов был сказать что-то подобное. Легче, красивее, с улыбкой: «Ого, личная тюрьма с кроликами, роскошно». Но Цзян Чэн сказал прямо. Слишком прямо. Лань Ванцзи не обиделся. Не отступил. Только ответил после короткой паузы: — Не клетку. — А что? Лань Ванцзи посмотрел на Вэй Усяня. И сказал: — Место, куда можно вернуться. Тишина стала такой плотной, что даже кролик за окном перестал возиться. Вэй Усянь не сразу понял, что перестал дышать. Место, куда можно вернуться. Слова не были красивыми нарочно. Лань Чжань вообще не умел украшать, когда говорил самое важное. Он просто ставил слово туда, где у других людей была бы длинная речь, и это слово потом невозможно было сдвинуть. Вэй Усянь смотрел на него. Цзян Чэн смотрел тоже, но уже иначе. Он хотел спорить. Было видно. Хотел сказать, что человек — не вещь, не раненое животное, не душа в коробке. Хотел сказать, что Вэй Усянь не вернётся только потому, что ему поставили стены. Хотел сказать ещё много злого. Но «место, куда можно вернуться» ударило по нему тоже. Пристань Лотоса была таким местом. Шицзе была таким местом. И, возможно, именно поэтому Цзян Чэн замолчал. Вэй Усянь отвёл взгляд первым. — Роскошная тюрьма отменяется, — сказал он почти весело. — Теперь это мой официальный домик возвращения. Звучит странно. Надо придумать лучше. — «Домик, где ты наконец будешь лежать и не лезть никуда», — предложил Цзян Чэн. — Слишком длинно. — «Лежи молча». — Слишком ланьски. — «Не геройствуй». — Слишком скучно. Лань Ванцзи сказал: — Отдыхай. Вэй Усянь указал на него. — Вот! Вот это почти название. Домик отдыха от геройства. Цзян Чэн закатил глаза. Лань Ванцзи, кажется, почти смягчился взглядом. В этот момент ученики Лань внесли кроликов. Два белых комка жизни. Один выглядел совершенно спокойным. Второй явно был недоволен переездом и собирался в ближайшее время составить официальную жалобу, вероятно, путём поедания чего-нибудь важного. И всё стало настоящим. Почему-то именно кролики. Не постель. Не одежда. Не слова Лань Ванцзи. Кролики, выпущенные в маленький дворик у окна, тут же начали обнюхивать траву, будто проверяли новое владение. Один подпрыгнул, второй сел и уставился на Вэй Усяня через открытое окно. Вэй Усянь сел на край постели. Слишком резко — голова тут же напомнила о последствиях. Но он не лёг. Только смотрел. Кролики были настоящие. Не видение. Не знак. Не будущие дети в воде. Не голос, который зовёт из глубины. Просто кролики. Один вчера, или уже не вчера, действительно пытался съесть его рукав. Второй, кажется, однажды осудил его сильнее Лань Цижэня. Они были тёплыми, живыми и понятными. Вэй Усянь не заметил, что сказал вслух: — Они настоящие. Лань Ванцзи ответил: — Мм. Цзян Чэн, после короткой паузы, грубо добавил: — Конечно настоящие. Один пытался сожрать твой подол. Вэй Усянь закрыл глаза. И засмеялся. Очень тихо. Почти беззвучно. Не потому, что смешно. Потому что Цзян Чэн понял, как помочь, сам того не зная. Настоящие. Пытался сожрать подол. Значит, есть прошлое на несколько дней назад, которое не развалилось. Есть кролик, который был, есть рукав, который пострадал, есть Лань Ванцзи, которому он их подарил, есть Цзян Чэн, который ворчал, есть маленькие живые следы настоящего. Не всё вода. Не всё будущее. Не всё смерть. — Это не Цзинши, — сказал Вэй Усянь вдруг. Лань Ванцзи замер. Цзян Чэн нахмурился, но не перебил. Вэй Усянь открыл глаза и посмотрел на комнату. — Не то место. Не тот запах. Не та тишина. — Нет, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь посмотрел на него. — Но ты всё равно пытаешься сделать мне место, где я не буду разваливаться. Лань Ванцзи не отвёл взгляда. — Мм. Грудь сжало. Не болезнью. Не памятью. Чем-то хуже: нежностью. — Лань Чжань… Лань Ванцзи тихо сказал: — Не Цзинши. Пока. Пока. Вэй Усянь услышал это слово иначе, чем слышал «не сейчас». Не отсрочка боли. Не запрет. Не осторожность перед памятью. Пока — как мост. Пока — как обещание, которое не требует немедленно переступить на другую сторону. Вэй Усянь долго смотрел на него. Потом медленно кивнул. — Тогда ладно, — сказал он. — Пока пусть будет домик с медицинскими кроликами. Цзян Чэн издал звук, похожий на попытку не смеяться. — Ужасное название. — Ты просто завидуешь. У тебя нет медицинских кроликов. — Мне и не надо. — Все так говорят, пока не увидят лицо Лань Ванцзи с кроликами. — Я видел. До сих пор пытаюсь забыть. Лань Ванцзи спокойно поправил край накидки на плечах Вэй Усяня. Вэй Усянь поймал движение. Привычное. Слишком привычное. И на этот раз не отступил. Только чуть тише сказал: — Спасибо. Цзян Чэн отвернулся к окну. Лань Ванцзи ответил: — Мм. А кролик во дворе попытался съесть первый лист бамбука. Жизнь, несмотря на всю драму времени, оказалась удивительно настойчивой. --- К вечеру домик уже выглядел так, будто Вэй Усянь не был в нём гостем. Это произошло подозрительно быстро. Суйбянь стоял у стены. Верхняя одежда Лань Ванцзи, которую Вэй Усянь всё ещё не вернул, лежала рядом с постелью так, будто имела на это право. На столе появились лекарства из павильона, тёплая вода, немного еды из Цайи, которую Цзян Чэн каким-то образом сумел протащить как «необходимую для восстановления», и лист бумаги, на котором Вэй Усянь в момент слабости нарисовал кролика с выражением лица Лань Цижэня. Цзян Чэн увидел и сказал: — Если найдут, я не знаю тебя. — Ты теперь официально отвечаешь за меня. — Я откажусь. — Поздно. Бумаги подписаны душевной нестабильностью. — Не шути об этом. Вэй Усянь посмотрел на него. И кивнул. — Ладно. Цзян Чэн снова растерялся. Он всё ещё не привыкал к тому, что Вэй Усянь иногда не спорит. Честно говоря, Вэй Усянь тоже. Лань Ванцзи в этот момент ставил рядом чашу с тёплой водой и делал вид, что не слушает. То есть слушал всё. — Ты останешься здесь? — спросил Цзян Чэн вдруг. Вопрос был адресован Лань Ванцзи. Тот ответил: — Рядом. — Это не ответ. — В соседней комнате. Цзян Чэн сжал зубы. — А я? — Здесь есть место, — мягко сказал Лань Сичэнь от двери. Вэй Усянь поднял голову. Он не слышал, как тот подошёл. Лань Сичэнь вошёл с мягкой улыбкой, но глаза его были внимательные, уставшие и слишком ясные. — Если молодой господин Цзян желает остаться поблизости, можно поставить дополнительную лежанку в боковой комнате. Или назначить смены. — Смены? — переспросил Вэй Усянь. — Вы правда составляете расписание моей охраны? — Наблюдения, — поправил Лань Сичэнь. — Лечения, — сказал Лань Ванцзи. — Надзора, — сказал Цзян Чэн. Вэй Усянь посмотрел на всех троих. — Я понял. У каждого своя версия, но пострадаю всё равно я. Лань Сичэнь улыбнулся. — Постараемся, чтобы ты меньше страдал. Это было слишком мягко. Вэй Усянь на мгновение не нашёл шутки. Потом сказал: — Цзэу-цзюнь, вы опасны. Вы говорите так, что спорить невежливо. — Иногда это полезно. — Ужасная семья, — снова сказал Вэй Усянь. — Внимательная, — ответил Лань Сичэнь. Цзян Чэн пробормотал: — Невыносимая. — Вот! — Вэй Усянь оживился. — Цзян Чэн понимает. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Отдыхай. — А ты не понимаешь. — Понимаю. — И всё равно? — Мм. Вэй Усянь устало откинулся на подушку. — Домик с медицинскими кроликами оказался ловушкой. — Местом возвращения, — спокойно поправил Лань Ванцзи. Вэй Усянь повернул голову к окну. Во дворе кролики уже освоились. Один сидел в траве как маленький белый страж. Второй рылся у корней бамбука и, кажется, действительно собирался устроить в Облачных Глубинах подкоп. Вэй Усянь почти улыбнулся. — Местом возвращения, — повторил он тихо. И впервые это не показалось слишком большим словом. --- Позже, когда Вэй Усянь уснул, Лань Сичэнь вышел во двор. Лань Ванцзи стоял там, у ограждения, и смотрел на кроликов. В домике было тихо. Цзян Чэн остался в боковой комнате и, судя по всему, собирался сидеть там до утра, даже если сам себе не признавался. Вэй Усянь дышал ровно — не глубоко, не совсем спокойно, но ровно. Лань Ванцзи слушал это дыхание даже отсюда. Как слушают мелодию, которая может сбиться. Лань Сичэнь остановился рядом. — Кролики, кажется, приняли новый двор. — Мм. — Молодой господин Вэй тоже. Лань Ванцзи не ответил сразу. Потом сказал: — Пока. Лань Сичэнь посмотрел на него. — Пока, — мягко повторил он. Некоторое время они молчали. Вечер в Облачных Глубинах был тихим. Лето уже вступало в свои права, но после всех событий день казался не тёплым, а выдохшимся. Небо темнело мягко. В бамбуке шевелился ветер. Воды рядом не было слышно. Лань Сичэнь сказал: — Ты сказал дяде, что его душа нестабильна. — Мм. — Это правда. — Мм. — Но не вся. Лань Ванцзи закрыл глаза. Он ждал этого. Сичэнь не мог не спросить. Не после Цайи. Не после имени. Не после того, как Вэй Усянь сказал «Цзинши». Не после того, как Ванцзи почти не скрывал, что знает, какие вещи помогут удержать его в настоящем. — Нет, — сказал Лань Ванцзи. Лань Сичэнь не выглядел удивлённым. Только печальным. — Когда он сможет, — сказал он, — я спрошу его сам. Лань Ванцзи открыл глаза. — Мм. Пауза. — И тебя тоже, Ванцзи. Лань Ванцзи посмотрел на брата. В мягком вечернем свете Лань Сичэнь был одновременно прошлым и будущим. Тем, кто ещё не сломан, и тем, кто однажды сыграет невозможную мелодию, потому что будет слишком один. Тем, кого Лань Ванцзи хотел защитить от правды, и тем, кто уже стоит на её краю. — Брат, — сказал Лань Ванцзи. Сичэнь улыбнулся. Не легко. Но тепло. — Не сейчас, — сказал он. — Я знаю. Лань Ванцзи замер. Лань Сичэнь посмотрел в окно домика, где за тонкой занавеской едва виднелась тёплая лампа. — Но не слишком поздно. Эти слова легли между ними тихо. Как предупреждение. Как просьба. Как будущая мелодия, которая ещё не знает, станет ли грехом или спасением. Лань Ванцзи опустил взгляд. — Мм. Во дворе кролик поднял голову и посмотрел на них обоих с видом существа, которому доверили важное лечение, и которое теперь намерено выполнять его как считает нужным. Из домика донеслось сонное, хриплое: — Если вы там снова обсуждаете меня, делайте это громче. Я болен, а не глухой. Лань Сичэнь прикрыл улыбку рукавом. Лань Ванцзи уже повернулся к двери. Цзян Чэн изнутри рявкнул: — Спи! Вэй Усянь пробормотал что-то неразборчивое и очень недовольное. Лань Ванцзи вошёл первым. Лань Сичэнь остался во дворе ещё на миг. Посмотрел на маленький домик, на кроликов, на свет в окне, на брата, который снова занял место рядом с постелью Вэй Усяня, и на Цзян Чэна, который делал вид, что не охраняет их обоих сразу. И подумал, что, возможно, именно так начинается новая линия времени. Не с великой клятвы. Не с раскрытой тайны. Не с победы над бездной. А с маленького домика без ручья. С сухой одежды. С двумя упрямыми сторожами. С кроликами, официально входящими в лечение. И с человеком, которому впервые за много дней разрешили не возвращаться одному.