Песня, которую ты ещё не знаешь

Вода в Цайи была слишком живой. Вэй Усянь понял это почти сразу, как только они спустились к пристани. Не неправильной ещё. Не опасной — во всяком случае, не так, чтобы можно было указать пальцем и сказать: вот, здесь беда, здесь нечисть, здесь нужно ударить мечом, здесь поставить талисман, здесь отойти на два шага и не делать вид, что ты умнее всех, особенно если ты Не Хуайсан. Просто живой. Шумной. Открытой. Совсем не такой, как в Облачных Глубинах. Там вода пряталась в каменных чашах, в желобах после дождя, в ручьях, которые звучали слишком тонко, слишком чисто, будто даже их течение проходило по правилам. Там вода смотрела из отражений. Подкрадывалась через капли. Звала ночью, когда все спали и нельзя было доказать, что голос вообще был. Здесь вода была перед ним вся сразу. Каналы, пристань, мокрые борта лодок, солнечные блики, лёгкая рябь, запах тины и дерева, верёвки, мокрые ступени, лодочники, которые говорили громче, чем положено в Гусу, и от этого Вэй Усяню почти хотелось улыбаться по-настоящему. Почти. Потому что вместе с этим пришло другое. Холод. Он поднялся не от кожи. Не от ветра. Ветер был тёплый, летний, пахнущий городом, рыбой, водой и человеческими голосами. Солнце ещё стояло высоко, золотило крыши и лодки, делало белые одежды Ланей такими яркими, что Вэй Усянь подумал: если водные гули не испугаются нечистой силы, то хотя бы ослепнут от благородства. Но его пальцы снова стали ледяными. Он спрятал руки в рукава, сжал их там и сказал себе: *Не сейчас.* Не здесь. Не перед Лань Сичэнем, который спокойно расспрашивал лодочника о последних утопленниках. Не перед Цзян Чэном, который стоял рядом слишком близко и делал вид, что просто следит за обстановкой, хотя на самом деле следил за ним. Не перед Не Хуайсаном, который держался так, будто готов в любой момент превратиться в веер и уплыть от всей этой ночной охоты, но глазами видел слишком много. И точно не перед Лань Ванцзи. Лань Ванцзи стоял чуть сбоку. Всего в нескольких шагах. Не касаясь. Не спрашивая. Но его присутствие было таким ощутимым, как рука на рукаве, которой ещё нет, но которая успеет, если ты начнёшь падать. Это раздражало. Это успокаивало. Это было ещё хуже. — Ну что, — сказал Вэй Усянь, заставляя улыбку лечь на лицо раньше, чем кто-нибудь успеет заметить холод, — наконец-то нормальное место. Вода, лодки, гули, люди, которые разговаривают громче, чем ланьский колокольчик. Я почти чувствую себя живым. Цзян Чэн бросил на него быстрый взгляд. — Почти? Вэй Усянь мысленно выругался. Слово выскочило само. — Это художественное преувеличение, — сказал он. — Я чувствую себя великолепно. Даже лучше. Если бы не ланьская еда, я бы сиял. — Ты и так слишком сияешь, — буркнул Цзян Чэн. — Это подозрительно. — Завидуешь. — Твоей способности выглядеть идиотом в любой ситуации? Нет. — Значит, всё-таки признаёшь, что способность выдающаяся. Цзян Чэн фыркнул, но не продолжил. Плохо. Раньше продолжил бы. Раньше вцепился бы в спор зубами, обозвал бы его ещё три раза, пригрозил бы утопить до того, как это сделают гули, и Вэй Усяню стало бы легче. Сейчас Цзян Чэн слишком часто останавливался на полпути, потому что за злостью уже стоял страх. А Вэй Усянь не знал, что делать с чужим страхом. С собственным-то не знал. Лань Сичэнь повернулся к ним. — Лодочники говорят, что в последние дни несколько лодок перевернулись без ветра и без видимого столкновения. Тела находили не всегда. Те, кто выжил, утверждают, что вода тянула лодки снизу. — Обычные водные гули тоже так делают, — сказал один из учеников Лань. Вэй Усянь посмотрел на воду. Рябь шла ровно. Слишком ровно. — Делают, — сказал он. — Но не так. Все взгляды на мгновение повернулись к нему. Он пожал плечами, будто вообще не хотел привлекать внимания, хотя, конечно, хотел почти всегда. — Если обычный гуль хватает лодку снизу, она сначала дёргается. Резко. Как рыба на крючке. Лодочник успевает почувствовать удар. Если лодка просто уходит вниз, значит, или их несколько, или оно не хватает, а тянет воду вокруг. Лань Сичэнь кивнул. — Молодой господин Вэй хорошо разбирается. — Я же говорил, — Вэй Усянь оживился. — Пристань Лотоса. Водные гули. Героическое детство. Стратегическое приближение к противнику. Цзян Чэн мрачно сказал: — Падение с лодки. — Историю пишут скучные люди. Я предлагаю исправленную версию. Не Хуайсан выглянул из-за веера. — Вэй-сюн, а в исправленной версии ты победил гуля? — Разумеется. — А в настоящей? — спросил Цзян Чэн. — Шицзе сказала, что я очень храбрый. — Шицзе сказала, что ты весь посинел. — От величия момента. Несколько учеников невольно улыбнулись. Даже воздух стал чуть легче. И на этот миг Вэй Усянь почти поверил, что всё будет просто. Они сядут в лодки. Найдут гулей. Он докажет, что его не зря взяли. Лань Ванцзи посмотрит своим вечным взглядом «осторожно», но потом, может быть, признает: Вэй Усянь на воде не беспомощен. Цзян Чэн перестанет дышать ему в спину. Не Хуайсан получит историю для веера. Лань Сичэнь мягко улыбнётся. Они вернутся в Облачные Глубины, и вечером Вэй Усянь будет жаловаться, что после героической охоты его всё равно заставляют переписывать правила. Нормальная история. Он очень хотел нормальную историю. Потом на воде, между двумя лодками у пристани, мелькнул белый рукав. Вэй Усянь моргнул. На мгновение ему показалось, что на дальней лодке стоит юноша в белом. Не Лань Ванцзи. Не Лань Сичэнь. Тот самый — взрослый, мягкий, с глазами, которые знали его слишком тепло. Сыч… Имя снова не сложилось. Юноша смотрел на воду, потом поднял взгляд на Вэй Усяня и почти улыбнулся. Не тревожно. Печально. Вэй Усянь сжал пальцы в рукавах так, что ногти впились в кожу. *Не сейчас.* Он моргнул. На лодке стоял обычный ученик Лань, поправлявший весло. Никого больше. — Вэй Усянь, — тихо сказал Лань Ванцзи. Не вопрос. Не оклик даже. Просто звук, который мягко вернул край мира на место. Вэй Усянь повернул голову. — Что? — Дыши. — Я ещё даже в лодку не сел, а ты уже командуешь дыханием. — Мм. — Ты невыносим. — Мм. Цзян Чэн посмотрел между ними с таким выражением, будто у него накопилось множество вопросов, и все они начинались с «с каких пор». Вэй Усянь решил, что сейчас не время давать ему материал для размышлений. — Ладно, — сказал он громче, — кто со мной в лодку? Сразу предупреждаю: места рядом с будущей легендой ограничены. — Я не сяду с тобой, — немедленно сказал Цзян Чэн. — Потому что боишься моей славы? — Потому что не хочу снова слушать про стратегическое приближение, когда ты выпадешь за борт. — Опять клевета. Не Хуайсан поднял веер. — Я, пожалуй, сяду с кем-нибудь очень устойчивым. Вэй Усянь указал на Лань Ванцзи. — Вот, бери его. Он настолько устойчивый, что рядом с ним даже вода начнёт соблюдать правила. Лань Ванцзи посмотрел на него. И Вэй Усянь вдруг понял, что Лань Ванцзи собирался сам сесть в лодку рядом с ним. Понял — и почему-то отвёл взгляд первым. Нельзя. Не сейчас. Если он окажется с Лань Ванцзи в одной лодке, слишком близко к воде, слишком близко к этому внимательному молчанию, то все шутки станут тоньше. А он не хотел тоньше. На воде нужно быть живым, громким, быстрым. Не человеком, который ночью признаётся у кроликов, что не один в своей голове. — Я с Цзян Чэном, — быстро сказал он. — Пусть родной орден несёт ответственность за последствия моего величия. — Я не соглашался, — сказал Цзян Чэн. — Это твоя проблема. Я уже решил. Лань Ванцзи ничего не сказал. Но Вэй Усянь почувствовал его молчание на спине. Оно не обиделось. Не отступило. Просто стало рядом. Даже с другой лодки. --- На воде сначала было почти легко. Лодка покачнулась под ногами, и тело Вэй Усяня вспомнило раньше страха: как ставить вес, как чувствовать доску под подошвой, как двигаться вместе с водой, а не против неё. Слабость никуда не исчезла, но на несколько мгновений ушла глубже, уступив место привычке. Лодка, весло, влажный воздух, движение — всё это было его. Он вырос на воде. Он не боялся воды. Он повторил это про себя так уверенно, что почти поверил. Цзян Чэн стоял на носу их лодки, напряжённый, но уверенный. На соседней лодке Лань Ванцзи был один — ровный, белый, неподвижный, будто его лодка действительно получила приказ не качаться. Лань Сичэнь шёл чуть впереди, с несколькими учениками Лань. Не Хуайсан устроился в лодке позади и держал веер так, будто веер, в случае чего, сможет защитить его от всех водных бед. Цайи постепенно оставался за спиной. Голоса на берегу стихали. Вода становилась шире. Тише. Глубже. Вот тут Вэй Усянь начал замечать неправильное. Не сразу. Сначала — мелочи. Рябь шла не от ветра. Под одной лодкой вода казалась темнее, чем вокруг, хотя глубина была одинаковой. Возле пристани обычные водные гули оставляли следы: пузырьки, холодные пятна, запах гнили, иногда едва заметный всплеск, если твари слишком голодны. Здесь же вода была слишком чистой сверху и слишком тёмной снизу. Как если бы что-то большое лежало под ней и не двигалось, пока они сами не зайдут достаточно далеко. Вэй Усянь провёл языком по зубам. Голова болела. Но мысль была ясной. Пока. — Что-то не так, — сказал Цзян Чэн тихо. Вэй Усянь покосился на него. — О? Ты тоже заметил? Я горжусь. — Вэй Усянь. — Да, не так. Гули не держатся настолько глубоко, если собираются нападать на лодки. Или они тупые, или их что-то держит. — Что-то? — Вот сейчас ты спрашиваешь так, будто я обязан знать всё. Я талантлив, но не всемогущ. *Старший Вэй, да это же очевидно подозрительно! * Голос ударил сбоку так внезапно, что Вэй Усянь почти обернулся. На краю их лодки — невозможным образом, потому что там никого не было, не могло быть, лодка и так маленькая, — на мгновение будто сидел юноша в белом. Не тот спокойный. Другой. Лицо живое, возмущённое, глаза яркие, рот уже открыт для следующего комментария. Совсем не похож на ученика Лань, каким должен быть ученик Лань, и именно поэтому почему-то страшно родной. Он смотрел на воду и хмурился так, будто собирался лично отругать водных гулей за нарушение здравого смысла. Вэй Усянь сжал весло. *Не сейчас.* Моргнул. Никого. Цзян Чэн смотрел на него. — Что? — Ничего. Думаю. — У тебя лицо, будто ты услышал что-то. — Тебя, к сожалению. — Идиот. Хорошо. Ругательство помогло. Реальность снова стала доской под ногами, веслом в руке, Цзян Чэном рядом, Лань Ванцзи на соседней лодке. Лань Ванцзи смотрел на него. Конечно. Вэй Усянь улыбнулся ему с вызовом. — Молодой господин Лань, если увидишь гуля, не пугайся. Я рядом. Лань Ванцзи ответил ровно: — Ты тоже. Вэй Усянь замер на полвдоха. Цзян Чэн поперхнулся воздухом. Не Хуайсан где-то позади издал странный звук, спрятанный за веером. Вэй Усянь почувствовал, что улыбается уже не совсем для защиты. — Ого. Лань Ванцзи, ты учишься. — Смотри в воду. — Командир. Он посмотрел. И увидел золото. Не на поверхности. Глубже. Между двумя тёмными пятнами под водой, там, где не должно было быть ничего, на мгновение вспыхнул золотой край рукава. Потом лицо — юное, злое, бледное. Глаза, в которых было столько обиды, что Вэй Усянь почувствовал удар под рёбра. *Ты опять уходишь? * Весло выскользнуло на цунь вниз. Цзян Чэн схватил его за локоть. — Вэй Усянь! Вэй Усянь резко вдохнул. Вода снова была водой. Только водой. Слишком тёмной. Слишком тихой. — Ничего, — сказал он быстро. — Не ври. — Потом. — Сейчас. — Цзян Чэн, под лодкой Лань Ванцзи что-то есть. Цзян Чэн мгновенно повернул голову. И это спасло Вэй Усяня от продолжения. Потому что он действительно увидел. Лодка Лань Ванцзи сидела в воде глубже, чем должна. Не сильно. Любой другой мог бы не заметить. Один человек на лёгкой лодке, ровная поверхность, никакой видимой тени. Но осадка была неправильной. Вода под бортом поднялась выше, чем полагалось при его весе, и лодка шла чуть тяжелее, будто снизу к ней прилипло что-то мокрое, жадное и терпеливое. Вот. Реальная опасность. Настоящая. Не голос. Не видение. Не золото в глубине. Гуль. Под лодкой Лань Ванцзи. Вэй Усянь вдруг почувствовал такую ясность, что даже головная боль отступила. — Не говори, — тихо сказал он Цзян Чэну. — Что? — Если крикнем — уйдёт вниз или ударит. Цзян Чэн понял. Его пальцы легли на рукоять меча. Вэй Усянь уже улыбался. Не потому, что было смешно. Потому что так проще двигаться. Он поднял голос: — Лань Ванцзи! Лань Ванцзи посмотрел на него. — Мм. — А ты умеешь плавать? Лань Ванцзи чуть сузил глаза. — Вэй Усянь. — Что? Важный вопрос. Вдруг тебе срочно понадобится. Цзян Чэн прошипел: — Ты невыносим. — Тише, я работаю. Лань Ванцзи смотрел на него. И вдруг, кажется, понял. Не полностью. Но достаточно. Его рука едва заметно сместилась к Бичэню. Вэй Усянь ухмыльнулся шире. — Не напрягайся так, молодой господин Лань. Вода добрая. Иногда. И в следующий миг ударил веслом по воде сбоку, резко перенёс вес, направляя волну под чужую лодку, и одновременно бросил короткий талисман почти впритык к борту. Всё произошло быстро. Лодка Лань Ванцзи резко качнулась. На первый взгляд — от шалости. На самом деле — чтобы сбить то, что прилипло снизу, заставить его проявиться и дать Лань Ванцзи долю вдоха. Лодка перевернулась. Кто-то из учеников вскрикнул. — Вэй Усянь! — одновременно заорал Цзян Чэн. Из-под перевёрнутой лодки рванулась чёрная тварь. Водный гуль вылетел почти до пояса над поверхностью, с мокрыми волосами, разинутым ртом и руками, которые тянулись туда, где мгновение назад стоял Лань Ванцзи. Но Лань Ванцзи уже был в воздухе. Бичэнь вышел из ножен так чисто, что на миг даже вода будто стала тише. Белый рукав, холодный блеск меча, короткий удар — и гуль распался, падая обратно тёмными клочьями. Вэй Усянь выдохнул. — Видите? — сказал он бодро. — Стратегическое приближение к противнику работает и на чужих лодках. — Ты перевернул лодку Лань Ванцзи! — Цзян Чэн выглядел так, будто хочет сам сбросить его в воду. — Спас, — поправил Вэй Усянь. — Предупредить было нельзя?! — И лишить молодого господина Лань радости внезапного купания? Я не настолько жесток. Лань Ванцзи приземлился на перевёрнутый край лодки, будто это было не мокрое дерево, а идеально ровная площадка для тренировки. Ни капли паники. Ни капли лишнего движения. Но взгляд его был направлен не на уничтоженного гуля. На Вэй Усяня. — Ты видел, — сказал он. — Осадку, — ответил Вэй Усянь. — Лодка села ниже. Ты, конечно, человек выдающихся достоинств, но не настолько тяжёлый. Лань Ванцзи смотрел. Не сердито. Не благодарно. Страшнее. Так, будто одновременно понял, что Вэй Усянь всё ещё способен читать воду лучше всех вокруг — и что вода читает его в ответ. Вэй Усянь отвёл взгляд первым. Потому что под ладонями снова стало холодно. Потому что когда гуль вылетел из воды, за его мокрыми волосами на мгновение мелькнуло другое лицо. Не гниющее. Не мёртвое. Юное. Белое. Возмущённое. *Старший Вэй, вы опять сделали вид, что это была шутка! * — Не сейчас, — прошептал Вэй Усянь. — Что? — спросил Цзян Чэн. — Ничего. Он сжал весло. Реальная тварь была уничтожена. Лодка Лань Ванцзи перевёрнута. Ученики шумели. Лань Сичэнь уже отдавал спокойные распоряжения перегруппироваться. Всё было под контролем. Именно поэтому вода вдруг стала тише. Слишком тише. --- После первого гуля всё пошло хуже. Не сразу. Сначала отряд сделал то, что должен был сделать хороший отряд: собрался, проверил лодки, распределил учеников, отметил, что гули не одиночные и держатся глубже обычного. Лань Сичэнь выслушал Вэй Усяня, Цзян Чэна, нескольких учеников Лань, посмотрел на воду и стал серьёзнее. — Они не нападают сразу, — сказал Вэй Усянь, стараясь не показывать, как сильно болит голова. — Ждут, пока лодки уйдут дальше. Обычные гули так не делают. Они либо голодные, либо тупые, либо привязаны к месту. Эти… как будто заманивают. Лань Сичэнь посмотрел на воду. — Вода движется неестественно. — Да, — сказал Вэй Усянь. — Слишком ровно сверху. Слишком тяжело снизу. Лань Ванцзи всё ещё стоял на другой лодке, уже выпрямленной, мокрый только по краю рукава, потому что, конечно, даже внезапно перевёрнутая лодка не имела права испортить его полностью. — Нужно отступать, — сказал он. Вэй Усянь повернулся к нему. Обычно он бы сразу возразил. Сказал бы, что они только начали, что гули сами себя не поймают, что молодой господин Лань слишком быстро отказывается от приятного водного развлечения, что если уходить каждый раз, когда вода ведёт себя подозрительно, можно вообще всю жизнь просидеть на суше и стать Лань Цижэнем. Но в этот раз слова не пришли сразу. Потому что Лань Ванцзи был прав. Вода под ними была не просто местом боя. Она была чем-то, что ждало. И Вэй Усянь вдруг понял, что уже давно не слышит обычных звуков Цайи. Берега были недалеко. Должны были быть слышны люди, лодочники, собаки, торговцы, хлопанье дверей, шаги на пристани. Но всё это стало глухим, будто их лодки ушли не на середину водного пути, а под толстый слой стекла. Звуки искажались. Голоса учеников приходили с задержкой. Весло в руке казалось тяжёлым. Вода смотрела. Он не знал, как вода может смотреть. Но она смотрела. И не только снизу. Отвсюду. — Вэй Усянь, — сказал Цзян Чэн. Он не услышал с первого раза. — Вэй Усянь! — Что? — Ты опять замер. — Думаю. — Быстрее думай. Если Лань Сичэнь говорит отступать… — Он ещё не сказал. Лань Сичэнь поднял руку. — Отступаем. Вэй Усянь закрыл рот. Цзян Чэн мрачно посмотрел на него. — Думал слишком долго. — Иногда даже великие умы сталкиваются с неожиданной эффективностью старших Ланей. Но шутка вышла слабой. Лань Сичэнь уже отдавал распоряжения. Ученики начали поднимать мечи, разворачивать лодки, готовиться к отходу. Не Хуайсан выглядел одновременно испуганным и облегчённым. Су Шэ — один из учеников Лань, которого Вэй Усянь помнил скорее как лицо среди белых лиц, — стоял на соседней лодке напряжённо, но меч держал крепко. В прошлой линии… Вэй Усянь замер. Какая ещё прошлая линия? Мысль скользнула слишком быстро, как рыба под поверхностью. Он попытался поймать её — и в голове тут же ударила боль. Белая лента. Мокрый меч. Кто-то теряет равновесие. Крик. Нет. Не его. Не сейчас. — Держи высоту, — резко сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь повернулся. Лань Ванцзи смотрел на Су Шэ. Тот как раз поднялся на меч, слишком резко, пытаясь повторить ровное движение Лань Ванцзи — но Лань Ванцзи изменил траекторию. Ни красивого резкого взлёта, ни лишнего риска. Он поднялся ниже, устойчивее, так, чтобы ученики видели: не повторять показное, держать контроль. Су Шэ застыл на мгновение. Потом послушался. Меч под ним дрогнул, но выдержал. Он не упал. Вэй Усянь выдохнул. Сам не зная почему. Словно что-то, чего он не помнил, только что не случилось. Лань Ванцзи на мгновение повернул к нему голову. И Вэй Усянь снова увидел в его лице то же: он тоже почувствовал, что старое русло где-то рядом, но не понял, где именно. Вода поняла. Вэй Усянь ощутил это почти кожей. Сначала — тишина. Потом всплеск. Очень близко. Слева. — Помогите! Голос разрезал воду. Вэй Усянь резко обернулся. Там, между двумя лодками, был ученик. Белые одежды намокли и тянули вниз. Тёмные волосы липли к лицу. Одна рука билась над поверхностью, пальцы пытались зацепиться за воду, за воздух, за что угодно. Лобная лента уходила под воду, белая полоса, которая на мгновение стала похожа на утопающий свет. — Там ученик! — крикнул Вэй Усянь. Цзян Чэн повернулся. — Где? — Там! Но Цзян Чэн смотрел мимо. Не видел. Лань Сичэнь не видел. Ученики Лань не видели. Не Хуайсан, бледный, смотрел туда, куда указывал Вэй Усянь, и видел только воду. Лань Ванцзи увидел не ученика. Он увидел Вэй Усяня. Как у того изменилось лицо. Как шутки, усталость, холод, всё разом исчезло, оставив только одно: человек тонет. И этого было достаточно, чтобы Вэй Усянь забыл всё остальное. — Вэй Усянь! — крикнул Лань Ванцзи. Но Вэй Усянь уже двигался. — Он тонет! — Там никого нет! — крикнул Цзян Чэн. Вэй Усянь не услышал. Или услышал, но не поверил. Как можно не поверить руке, которая уходит под воду? Как можно стоять и рассуждать о галлюцинациях, когда кто-то захлёбывается прямо перед тобой? Если ошибёшься — что? Будешь выглядеть глупо. Если не ошибёшься и не прыгнешь — кто-то умрёт. Вэй Усянь всегда знал, какой выбор проще. Он бросился вперёд. Лань Ванцзи рванулся к нему. Почти успел. Его пальцы коснулись края рукава. Только коснулись. Ткань скользнула по коже. И Вэй Усянь ушёл вниз. Почти. Это слово разорвало Лань Ванцзи сильнее, чем крик. Почти схватил. Почти удержал. Почти сказал раньше. Почти — слово, из которого уже однажды выросли тринадцать лет. — Вэй Усянь! Вода сомкнулась. --- Холод не ударил. Он узнал. Это было хуже. Вэй Усянь провалился не в воду, а в место, которое уже ждало его форму. Сначала исчез звук. Потом свет. Потом тело стало слишком тяжёлым и слишком лёгким одновременно, как будто вода держала его кожу, волосы, одежду, руки, а что-то другое — глубже, темнее — схватило не тело, а то, что внутри тела называло себя «я». Он попытался всплыть. Умел. Конечно, умел. Он вырос на воде, падал с лодок, нырял, вытаскивал младших учеников, дрался с водными гулями, смеялся, пока Цзян Чэн ругался с берега. Тело знало, как двигаться. Нужно было не паниковать, не раскрывать рот, сбросить тяжёлый верхний слой, понять, где поверхность по пузырькам воздуха, оттолкнуться. Тело попыталось. Душа не пошла следом. И вот тогда началось. — Вэй Усянь! Цзян Чэн. Сверху. Далеко. Глухо. — Старший Вэй! Громкий голос сбоку, совсем рядом, возмущённый до ужаса. — Сянь-гэ! Детский. Плачущий. Маленькие пальцы, тянущиеся к нему из темноты. — Ты опять уходишь? Золото в воде. Колючие глаза. Рот, сжатый так, чтобы не дрожать. — Старший Вэй… Мягкий голос взрослого Сычжуя, и от него боль стала почти тёплой. — Вэй Усянь! Лань Ванцзи. Нет. Не так. Голос Лань Ванцзи был где-то сверху, в реальности, где вода ещё была водой, а не коридором из имён. Но вокруг него появились другие. Илинский Старейшина. Чудовище. Предатель. Брат. Учитель. Мо Сюаньюй. Это имя ударило чужим лицом. Тонкие руки. Тёмная комната. Кровь на полу. Маска. Не его тело. Не его голос. Не его имя. Вэй Усянь попытался закричать. Вода вошла в рот. Нет. Он не хотел туда. Не хотел в чужое тело. Не хотел в тёмную комнату. Не хотел к голосам, которые называли его тем, кем он ещё не был. Или уже был? Где сейчас? Облачные Глубины? Цайи? Лодка? Луаньцзан? Чужой дом? Кролики у ног? Лань Ванцзи рядом? Лань Чжань… Кто? Имя мелькнуло внутри, но вода тут же разбила его на звук. Лань… Чж… Слишком рано. Слишком поздно. Он не мог удержать. Перед ним возникли четверо. Не сразу. Обрывками. Сначала взрослый Сычжуй — белые одежды, мягкие глаза, рука, протянутая не требовательно, а так, будто он не посмеет схватить, если Вэй Усянь не захочет. Потом Цзинъи — громкий, злой, почти плачущий от страха: — Старший Вэй! Вы что творите?! Потом Цзинь Лин — в золоте, упрямо не плачет, но весь состоит из вопроса, который режет сильнее обвинения. Потом Оуян Цзычжэнь — светлое, открытое лицо, отчаянная вера, такая неуместная в этой воде, что Вэй Усянь почти захотел рассмеяться и заплакать одновременно. — Старший Вэй, — сказал он, будто вокруг не было темноты, — всё равно ведь можно спасти, правда? Я не знаю вас, хотел сказать Вэй Усянь. Не знаю. Не знаю. Не могу скучать. Не могу быть виноватым. Не могу любить людей, которых ещё не встретил. Сердце ответило: *Ложь.* Вода потянула сильнее. Не вниз. В стороны. К каждому имени. К каждому голосу. К каждой версии. Вэй Усянь. Вэй Ин. Илинский Старейшина. Мо Сюаньюй. Сянь-гэ. Старший Вэй. Учитель. Дядя. Чудовище. Спаситель. Уходишь. Оставайся. Иди. Вернись. Он больше не понимал, где тело. Не чувствовал рук. Не чувствовал Суйбянь. Не чувствовал золотое ядро — и это было так страшно знакомо, что ужас прошёл глубже, чем вода. Пустота. На этот раз не мгновенная. Настоящая. Как будто внутри груди раскрыли место, где должно было быть солнце, и там оказалась чёрная дыра, холодная, давно знакомая, невозможная. *Нет.* Он не мог дышать. Не мог всплыть. Не мог выбрать имя. — Вэй Усянь! Голос Лань Ванцзи снова дошёл. Ближе. Он был в воде. Лань Ванцзи бросился следом. Глупый. Правильный. Невозможный. Вэй Усянь хотел повернуться к нему, но вода держала лицо чужими руками. Перед глазами мелькнуло: Лань Ванцзи в белом, Бичэнь, раскрытые от страха глаза, которых не должен видеть никто. Потом голос Цзян Чэна сверху: — Вэй Усянь! Хватайся! Это имя держало его за край. Но край крошился. Вэй Усянь. Это был он. Да. Юньмэн Цзян. Пристань Лотоса. Шицзе. Цзян Чэн. Вино. Смех. Стена. Лань Ванцзи. Но вода тянула глубже, туда, где «Вэй Усянь» уже стало именем для приговора, для слухов, для страха, для смерти. Оно не хватало. Он слышал его и не мог найти середину. Лань Ванцзи понял. Вода была холодной, тёмной, полной нечисти, но не это было главным. Он рассёк Бичэнем тени, оттолкнул одну тварь, схватил Вэй Усяня за рукав, потом за запястье, но тело в его руках было странно тяжёлым, будто держали его не только гули. Вэй Усянь не сопротивлялся как тонущий. Не бился. Не искал воздух. Он уходил. Глаза открыты в воде, но взгляд не здесь. Лань Ванцзи потянул его к себе, прижал крепче, вложил духовную энергию в толчок вверх — и почувствовал, как что-то не поддаётся. Не тело. Душа. Нет. Не снова. Не перед ним. Не когда он почти успел. Он звал: — Вэй Усянь! Никакого ответа. Только вода вокруг дрожала чужими голосами. Лань Ванцзи видел, как губы Вэй Усяня едва шевелятся под водой. Не слышал слов. Но понял одно: он отвечает не ему. Страх стал таким острым, что больше не осталось места осторожности. Все эти дни он держал имя за зубами, как пламя в ладонях. Не сейчас. Рано. Опасно. Можно напугать. Можно сломать. Можно потянуть не туда. Но теперь вода уже тянула. Теперь молчание было не бережностью. Теперь молчание снова становилось опозданием. Лань Ванцзи прижал Вэй Усяня к себе, поднял голову к поверхности, насколько позволяла вода, и крикнул не так, как должен был кричать Второй молодой господин Лань. Не ровно. Не сдержанно. Не красиво. Отчаянно. — Вэй Ин! Вода разошлась. Не физически. Глубже. Словно все голоса на мгновение потеряли силу. Вэй Усянь услышал. Не ушами. Не телом. Именем. Вэй Ин. Не Вэй Усянь, которым отвечают учителям и спорят с Цзян Чэном. Не Илинский Старейшина, которым пугают. Не Мо Сюаньюй, чужое тело, чужая кровь, чужой зов. Вэй Ин. Имя, которое легло не на кожу, а в самую середину. И голос. Тот самый. Строгий. Тихий. Больной от любви, которую Вэй Усянь ещё не помнил и уже знал. Лань Чжань. Мысль вспыхнула так ярко, что вода на мгновение стала светом. Он увидел крышу Цзинши. Кроликов. Белые рукава. Мелодию. Руку, протянутую не схватить, а спросить. — Можно? Сычжуя, мягко улыбающегося. Цзинъи, возмущённо кричащего. Цзинь Лина в золоте, злого и одинокого. Цзычжэня, верящего в любовь так, будто это тоже оружие. Цзян Чэна, стоящего далеко в фиолетовом, с лицом человека, который всё ещё ждёт ответа на старую боль. Шицзе. Кровь. Безночный город. Падение. Тринадцать лет. Мо Сюаньюй. Осел. Маска. Расследование. Гуаньинь. Лань Сичэнь, сломанный тишиной. Лань Чжань рядом. Лань Чжань всегда рядом. Слишком много. Слишком быстро. Душа рванулась к имени так сильно, что тело наконец вспомнило, где поверхность. Вэй Усянь закашлялся водой ещё под водой. Лань Ванцзи потянул его вверх. Мир взорвался звуком. Крики. Всплески. Духовная энергия. Цзян Чэн. — Вэй Усянь! Нет. Вэй Ин. Лань Чжань. Воздух ударил в лицо. Вэй Усянь захрипел, кашляя, вода вырвалась из горла, грудь сжалась болью. Кто-то держал его слишком крепко. Белые рукава. Мокрые волосы. Бичэнь где-то рядом, светлый, яркий. Лодка. Нет, не лодка — меч? Чужие руки? Поверхность воды, разорванная тёмными кругами. Лань Сичэнь отдаёт приказ. Цзян Чэн кричит так, будто злость — единственное, что не даёт ему развалиться. Вэй Усянь не мог дышать. Потом смог. Слишком резко. Кашель снова скрутил его. Лань Ванцзи держал его над водой, почти прижимая к себе, и в его лице было столько ужаса, что Вэй Усянь вдруг захотел извиниться. За что? За падение. За смерть. За тринадцать лет. За то, что не помнил. За то, что помнит. Он не знал. Лань Ванцзи снова сказал, уже тише, но всё ещё сорванно: — Вэй Ин. Вэй Усянь поднял глаза. Мир был мокрым, ярким, рассыпавшимся. Но это лицо он знал. Не полностью. Нет. Не так, чтобы всё сразу стало ясным и простым. Воспоминания стояли за черепом, как толпа за закрытыми дверями, и били в них руками. Боль, любовь, вина, смех, музыка — всё сразу, слишком много, слишком рано. Но имя… Имя нашло ответ. Губы Вэй Усяня дрогнули. Голос вышел хриплым, почти не его. — Лань… Чжань? Лань Ванцзи перестал дышать. На одно мгновение всё вокруг исчезло. Вода. Гули. Крики. Цайи. Прошлое. Будущее. Осталось только это: Вэй Усянь в его руках, мокрый, бледный, живой, смотрит на него глазами, в которых наконец появилась не полная память, но дверь. Лань Чжань. Впервые в этом времени. Не как догадка. Не как чужое слово. Как ответ. Вода вокруг будто отступила. Не исчезла. Не была побеждена. Водная бездна всё ещё лежала под ними, тёмная, огромная, неубитая. Лань Сичэнь уже кричал отступать. Ученики поднимались на мечах. Цзян Чэн тянулся к ним, лицо белое от ярости и страха. Не Хуайсан где-то позади вцепился в борт лодки и впервые выглядел так, будто никакой веер не поможет ему спрятаться от увиденного. Но Вэй Усянь больше не уходил вниз. Он дрожал. Кашлял. Цеплялся за рукав Лань Ванцзи так сильно, что пальцы побелели. И смотрел на него. — Лань Чжань, — повторил он, уже тише. Не вопросом. Почти ужасом. Почти молитвой. Лань Ванцзи почувствовал, как в груди что-то ломается и становится на место одновременно. — Я здесь, — сказал он. Вэй Усянь зажмурился. На лице его мелькнула боль — такая сильная, что Лань Ванцзи почти пожалел о собственном имени. Почти. Потому что Вэй Усянь всё ещё держался. — Я… — Вэй Усянь попытался вдохнуть, снова закашлялся. — Я слышал… — Потом, — сказал Лань Ванцзи. Слово вышло мягче, чем приказ. — Но… — Дыши. Вэй Усянь коротко, почти безумно рассмеялся и тут же закашлялся снова. — Ты… всё ещё… — Дыши, — повторил Лань Ванцзи, и на этот раз голос дрогнул. — Прошу. Вэй Усянь замолчал. И послушался. Один вдох. Хриплый. Второй. Третий. Лань Ванцзи держал его, пока меч под ними поднимался выше, пока вода снизу снова становилась просто водой, пока голоса будущих детей уходили в глубину, не исчезая полностью, но уже не разрывая его на части. На последнем мгновении, прежде чем они окончательно отошли от опасного места, Вэй Усянь посмотрел вниз. В тёмной воде, там, где его только что тянула бездна, он увидел их всех. Сычжуй стоял ближе всех. Спокойный. Бледный. Улыбался с такой болью, что сердце Вэй Усяня почти не выдержало. Цзинъи что-то кричал, но теперь звук не доходил. Цзинь Лин стоял чуть в стороне, злой, испуганный, упрямо живой. Цзычжэнь смотрел с той самой невозможной верой. Вэй Усянь хотел сказать: я не знаю вас. Но уже не смог. Ложь больше не держалась. Он только сжал рукав Лань Ванцзи сильнее. Вода закрылась. Образы исчезли. Лань Ванцзи вынес его к отступающим лодкам. А Вэй Усянь, дрожа в его руках, впервые за все эти недели больше не говорил себе «не сейчас». Потому что «сейчас» уже случилось.