Песня, которую ты ещё не знаешь

Вэй Усянь решил, что виноваты правила. Это было удобно. Правила Гусу Лань и раньше казались ему достаточно могущественными, чтобы испортить человеку настроение, аппетит, походку, свободу мысли и желание жить в одном месте дольше двух часов. Почему бы им не испортить ещё и сон? Вполне в духе Облачных Глубин: если уж запрещать, так сразу всё, включая нормальную работу человеческой головы ночью. Поэтому, когда он проснулся до рассвета с сухим горлом, холодными ладонями и ощущением, что кто-то только что звал его из-под воды, первым делом Вэй Усянь подумал: Вот. Дописался. Пять переписываний благопристойности после лекции, потом ещё вечер под надзором Лань Ванцзи — и кто угодно начнёт видеть странные сны. Особенно если этот кто угодно и без того был человеком тонкой душевной организации, выдающегося таланта и очень низкой терпимости к скуке. Он лежал на спине и смотрел в потолок. Комната была тёмной, но не совсем. Облачные Глубины даже ночью не умели быть по-настоящему тёмными: лунный свет просачивался сквозь окно, ложился на стены бледными полосами, цеплялся за край ширмы, делал всё вокруг слишком чистым, слишком неподвижным, слишком похожим на место, где даже кошмарам следовало бы получить разрешение перед появлением. Вэй Усянь сглотнул. Горло болело. Не так, как после крика. Так, будто он долго молчал под водой. Он нахмурился. Сон уже расползался, как тушь на мокрой бумаге. Оставались не события, а куски: чёрная вода, чужой рукав, детский плач, белая лента, какая-то высокая тёмная гора — нет, не гора, может быть, скала, может быть, край чего-то, откуда он падал, хотя тело всё ещё лежало здесь, под тонким одеялом, в гостевой комнате Гусу Лань. И имя. Имя было хуже всего, потому что он не мог его вспомнить. Его точно кто-то звал. Не “Вэй Усянь”. Не так, как звал Цзян Чэн, когда был зол; не так, как шицзе, когда хотела накормить или утешить; не так, как учителя, когда уже почти решили, что легче было бы не приглашать Юньмэн Цзян вообще. Кто-то звал иначе. Ближе. Тише. Так, будто не просто произносил имя, а пытался вернуть его на место. Вэй Усянь сел. Слишком резко. Перед глазами на мгновение потемнело, и он тихо выругался, успев вовремя зажать рот ладонью: в Облачных Глубинах наверняка существовало правило против ночной ругани, а если не существовало, Вэй Усянь не хотел быть причиной появления нового. Соседняя постель была пуста. Цзян Чэн, конечно, спал в другой комнате — иначе Вэй Усяню уже бы прилетело чем-нибудь за шумное дыхание. В этом был один плюс ланьской рассадки гостей: иногда даже родная семья не могла немедленно отреагировать на твою глупость. Он провёл рукой по лицу. Ладонь была холодной. Смешно. Ночь стояла уже почти летняя, тёплая, влажная после недавних дождей, но его пальцы были ледяными, будто он действительно только что вытащил их из глубокой воды. — Прекрасно, — шепнул он в темноту. — Теперь мне снится, что я рыба. Тишина не ответила. Вэй Усянь подождал. Неизвестно чего. Может быть, того возмущённого голоса, который уже дважды появлялся в его голове с комментариями, слишком громкими для любого приличного Ланя. Может быть, детского плача. Может быть, странной песни, которую он, оказывается, напевал, но не знал. Ничего. Только где-то снаружи вода тихо стекала по камню. После дождя. Конечно после дождя. Не из сна. Не изнутри. Не откуда-то, где ему не следовало быть. Вэй Усянь медленно выдохнул и заставил себя улыбнуться. — Ну вот, — сказал он себе. — Всё объясняется. Вода шумит, я сплю, мозг скучает, придумывает драму. Очень талантливый мозг, между прочим. Даже кошмары с атмосферой. Он встал, потому что лежать дальше было неприятно. Не страшно. Просто неприятно. Если закрыть глаза, вода возвращалась слишком быстро. Не картинкой даже, а ощущением: тяжесть на груди, холод в ушах, далёкие голоса, которые звали не туда. Стоило моргнуть дольше обычного, как казалось, что пол под ногами чуть покачнулся, будто комната — лодка, а стены Облачных Глубин только делают вид, что стоят на земле. Вэй Усянь накинул верхнюю одежду и подошёл к окну. Снаружи было тихо. Двор в лунном свете казался вымытым. Камни блестели после вечерней сырости. Ветки отбрасывали тонкие тени на белые стены. В дальнем углу под крышей висела капля воды, медленно набухала, срывалась, падала вниз. Кап. Вэй Усянь вздрогнул. И немедленно рассердился на себя. — Да что с тобой такое, — пробормотал он. Ответа не было. Он посмотрел на свои руки. Обычные руки. Его руки. Пальцы длинные, сильные, с маленькими следами тренировок. На большом пальце крошечная чернильная отметка после вчерашней кисти. На запястье красная полоска от того, что он слишком долго опирался на стол во время переписывания правил. Всё его. Родное. Живое. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее появлялось странное ощущение: будто он проверяет не руки, а доказательства. Будто нужно убедиться, что они не чужие. Эта мысль была такой неприятной, что Вэй Усянь сразу же сунул руки в рукава. — Спать, — приказал он себе. — Нормальные люди ночью спят. Даже ненормальные люди ночью спят. Даже Лань Ванцзи наверняка ночью сидит идеально ровно и спит из уважения к расписанию. Стоило подумать о Лань Ванцзи, как внутри стало ещё страннее. Не спокойнее. Нет. Просто иначе. Лань Ванцзи был связан со всем этим каким-то неправильным узлом. Вода, странные слова, песня, взгляд, обещание — всё будто сходилось к нему, как нити к слишком аккуратной ланьской вышивке. Вэй Усянь мог бы решить, что Лань Ванцзи что-то с ним сделал. Проклял, зачаровал, навёл скуку, подсадил тайную мелодию в голову, чтобы потом торжественно сказать “запрещено” и заставить переписывать правила ещё три года. Это было бы удобное объяснение. Жаль только, Лань Ванцзи смотрел не как виновник. Он смотрел как человек, который тоже не знает, что делать с бедой, но уже решил стоять между ней и Вэй Усянем, даже если беда ещё не представилась. Вот это было совсем неудобно. Слишком неудобно, чтобы можно было смеяться легко. Вэй Усянь прислонился лбом к деревянной раме окна. Снаружи снова капнула вода. Кап. На этот раз вместе со звуком пришёл детский голос. Не плач. Сонный, далёкий, почти смазанный: Сянь-гэ? Вэй Усянь отшатнулся так резко, что ударился плечом о стену. — Кто здесь? Голос сорвался слишком громко. Комната ответила тишиной. Вэй Усянь застыл, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Он слушал. Долго. Так внимательно, как не слушал даже лекцию Лань Цижэня, хотя, возможно, зря: лекция хотя бы не заставляла его думать, что он окончательно сходит с ума. Ничего. Никого. Только вода. Только ночь. Только он сам, стоящий босиком посреди комнаты и требующий ответа у пустоты. И вот тут стало по-настоящему страшно. Не потому, что он услышал голос. А потому, что не мог доказать, что услышал. Если бы из угла вылез дух, всё было бы проще. Его можно было бы поймать, изгнать, расспросить, высмеять, использовать как оправдание перед Цзян Чэном: “видишь, я не идиот, тут правда кто-то был”. Если бы в комнате стоял живой ребёнок, тоже было бы проще. Непонятно, конечно, почему ребёнок в Облачных Глубинах зовёт его “Сянь-гэ”, но хотя бы ребёнок имел бы форму. А так — ничего. Только его собственная голова. Которая, по всей видимости, решила стать самостоятельным участником событий. Вэй Усянь медленно сел обратно на постель. Он хотел рассмеяться. Не получилось. Точнее, звук вышел, но короткий, сухой, совсем не похожий на смех. Он тут же замолчал, будто поймал себя на чём-то неприличном. — Ладно, — сказал он тише. — Ладно. Завтра разберёмся. Утром всё выглядит менее безумно. Это была откровенная ложь. Но ложь, сказанная самому себе, иногда всё равно работала, если произносить её достаточно уверенно. Он лёг. Закрыл глаза. Открыл. Потому что под веками сразу появилась вода. Вэй Усянь повернулся на бок и уставился в светлую полоску луны на полу. Снаружи мир был тихим, благопристойным и совершенно безучастным к тому, что один ученик Юньмэн Цзян лежит в гостевой комнате и старается не слушать собственный разум. Кап. Кап. Кап. На четвёртой капле ему показалось, что кто-то тихо напевает. Он не стал проверять. Лань Ванцзи тоже не спал. Это было не ново. В прошлой жизни сон долго был для него не отдыхом, а уступкой телу. После первой смерти Вэй Ина — нет, после того, как мир назвал это смертью и потребовал жить дальше, — Лань Ванцзи научился просыпаться от тишины. Не от звука. От его отсутствия. Иногда ему казалось, что если ночью слишком тихо, значит, что-то снова исчезло. И теперь, в прошлом, в юном теле, среди белых стен, где ещё никто не знал будущих имен, он снова сидел без сна, слушая Облачные Глубины. Ветер. Вода после дождя. Далёкие шаги ночного дозора. Собственное дыхание. И тишину там, где должен был быть Вэй Ин. Не в этой комнате. Не рядом. Не в его праве. Не в этой жизни ещё. Но память не подчинялась времени. Она всё равно искала привычный звук: сбивчивое дыхание после сна, ворчание, небрежное движение, тихое “Лань Чжань” в темноте, произнесённое не для разговора даже, а просто чтобы убедиться, что он рядом. Сейчас ничего этого не было. И хуже всего было то, что где-то в другой комнате Вэй Усянь мог спать спокойно. Мог видеть пустые, обычные сны юного человека. Мог завтра проснуться, посмеяться, снова поспорить с Цзян Ваньинем, прийти на переписывание правил, назвать его “молодой господин Лань” или “Лань Ванцзи” с этой дерзкой, ещё далёкой улыбкой — и так никогда не стать тем человеком, который знал, как звучит его имя без фамилии. Лань Ванцзи закрыл глаза. Это была неправильная боль. Он знал это. Он знал, что не должен требовать от этого Вэй Усяня памяти. Не должен ждать от него чувств, которые родились после смерти, после чужого тела, после расследования, после признаний, после дороги, которая принадлежала другой линии. Этот Вэй Усянь не был обязан стать продолжением будущего, потерянного в момент, когда музыка брата разорвала время. И всё же ожидание уже жило в нём. Тихое. Стыдное. Упрямое. Лань Ванцзи мог отказаться от многого. От слов. От права касаться. От попытки приблизиться быстрее, чем позволит это время. От желания посмотреть на юного Вэй Усяня и увидеть в нём сразу мужа, спутника, дом — потому что это было бы несправедливо. Но он не мог отказаться от надежды, что где-то внутри, под шутками, под дерзостью, под живым, ещё не раненым смехом, душа Вэй Ина всё-таки идёт. И не мог не бояться, что она заблудится. Он открыл глаза и посмотрел на гуцинь. Играть нельзя было. Не сейчас. Не эту мелодию. Любой звук мог оказаться слишком сильным, слишком ранним, слишком похожим на зов. Он не знал правил этого возвращения. Не знал, было ли оно вообще возвращением или только ошибкой чужой запретной песни. Не знал, что случится, если он потянется к душе Вэй Ина музыкой раньше, чем она сама найдёт тело. И потому Лань Ванцзи сидел неподвижно. Молчал. Снова. Только теперь молчание было не привычкой, а страхом сделать больнее. Где-то далеко в гостевых покоях на мгновение прозвучал голос. Не громко. Слишком далеко, чтобы разобрать слова. Но Лань Ванцзи поднялся сразу. Тело двигалось раньше мысли, как в бою. Пальцы коснулись Бичэня, хотя меч здесь был не нужен. Или нужен. Он не знал. Не знал, от чего именно придётся защищать Вэй Усяня: от духов, от времени, от собственных снов, от воды, которой не было в комнате. Он вышел в коридор. Ночь была влажной и тёплой, но ему показалось, что воздух вокруг резко стал холоднее. Идти к гостевым покоям было неправильно. В этом времени у него не было права появиться у двери Вэй Усяня ночью, потому что услышал непонятный звук. Не было права заботиться так явно. Не было права пугать его ещё сильнее. Лань Ванцзи остановился на полпути. Белый камень под ногами блестел после дождя. С крыши сорвалась капля. Кап. Он сжал пальцы. В прошлой линии он тоже останавливался. Не всегда из-за правил. Иногда из-за гордости. Иногда из-за неумения. Иногда из-за того, что не знал, какое слово может быть принято, а какое только оттолкнёт. Иногда потому, что думал: позже. После. Когда будет подходящий момент. Подходящий момент не пришёл. Теперь он стоял в ночи второго шанса и снова не знал, имеет ли право сделать шаг. Эта повторяемость была почти невыносимой. Лань Ванцзи закрыл глаза на один вдох. Если я промолчу сейчас, что это сломает потом? Вопрос звучал внутри не как мысль, а как нота. Он открыл глаза и пошёл дальше. Не до двери. Не так близко, чтобы напугать. Только до поворота, откуда можно было видеть коридор гостевых покоев. Там было тихо. Слишком тихо. Лань Ванцзи стоял неподвижно, слушал и ждал, ненавидя каждую меру этого ожидания, потому что не знал, чего боится больше: услышать новый крик — или не услышать ничего. Спустя долгое время за одной из дверей слабый свет луны сдвинулся, будто кто-то прошёл мимо окна. Значит, он не спал. Значит, что-то было. Лань Ванцзи сделал ещё один шаг. Остановился. Вэй Усянь за дверью не знал его. Не так. Не этим правом. Если Лань Ванцзи постучит сейчас, что он скажет? “Ты кричал?” “Тебе снилась вода?” “Ты слышал ребёнка?” “Ты помнишь?” Последний вопрос был жестоким. Он даже не произнёс его, но уже почувствовал вину. Вэй Усянь не обязан помнить. Лань Ванцзи развернулся. И всё же не ушёл далеко. Он остался в тени коридора до рассвета. Утром Вэй Усянь выглядел прекрасно. Именно так он сказал Цзян Чэну, когда тот посмотрел на него и сразу нахмурился. — Что с твоим лицом? — Оно прекрасно, — ответил Вэй Усянь, зевая так широко, что даже ланьский утренний воздух, вероятно, почувствовал себя оскорблённым. — Ты просто завидуешь. — Ты бледный. — Это гусуланьская эстетика. Я адаптируюсь к окружению. — У тебя круги под глазами. — Это тени от моей невероятной духовной глубины. — Ты плохо спал? — Спал отлично. Во сне даже правила переписывал. Такой кошмар, что проснулся от уважения к реальности. Цзян Чэн явно не поверил. В этом была проблема с Цзян Чэном: он мог быть грубым, вспыльчивым, раздражительным, неприятно наблюдательным и совершенно неспособным оставить чужие слабости в покое, если решил, что они его касаются. А Вэй Усянь, к несчастью, всегда его касался. — Если ты заболел, скажи, — буркнул Цзян Чэн. — Если я заболел, я первым делом напишу тебе торжественное письмо. — Я серьёзно. — Я тоже. Красивым почерком. “Дорогой Цзян Чэн, к сожалению, я пал жертвой ланьской кухни, скуки и недостатка вина…” — Вэй Усянь! — Всё нормально, — сказал он уже мягче, потому что Цзян Чэн был близок к тому состоянию, где злость становилась слишком похожа на тревогу, а с тревогой было сложнее играть. — Правда. Просто плохо спал. Такое бывает. Цзян Чэн смотрел на него ещё несколько мгновений. Потом отвернулся. — Если свалишься на занятии, я тебя не понесу. — Конечно. Ты будешь рыдать над моим телом и обвинять Лань Цижэня. — Я буду обвинять тебя. — Но рыдать? — Мечтай. Вэй Усянь улыбнулся. Вот это было лучше. Живее. Обычнее. Цзян Чэн мог ворчать, Вэй Усянь мог отвечать, утро могло быть тёплым, почти летним, и солнце могло лежать на белых стенах так спокойно, будто ночью не было ни воды, ни детского голоса, ни ощущения, что собственная голова постепенно превращается в чужую комнату. Он решил не смотреть в каменные чаши с водой по дороге. Это было разумно. Поэтому, конечно, он посмотрел. Вода отражала небо. Только небо. Вэй Усянь выдохнул. — Видишь? — сказал он себе почти беззвучно. — Нормально. — Ты опять разговариваешь сам с собой? — спросил Цзян Чэн. — С самым умным человеком поблизости. — Тогда почему ответы такие глупые? — Зависть уродует душу. Цзян Чэн пихнул его плечом. Вэй Усянь сделал вид, что едва не упал от страшного удара, драматично пошатнулся — и на этот раз мир действительно качнулся. Не сильно. Но на мгновение белые стены потянулись в сторону, будто вся Облачная глубина стала лодкой, и под ногами вместо камня оказалась вода. Он остановился. Цзян Чэн тут же схватил его за рукав. — Эй. Вэй Усянь моргнул. Камень. Стены. Солнце. Рука Цзян Чэна на рукаве. — Что? — Ты чуть не упал. — Это был художественный жест. — Это был идиотизм. — Мой стиль. Цзян Чэн не отпустил сразу. Вэй Усянь посмотрел на его руку, потом на лицо и вдруг понял: если сейчас не отшутиться достаточно громко, Цзян Чэн потащит его к лекарям. А если его потащат к лекарям, всё это станет серьёзным. Он не хотел серьёзного. Серьёзное пахло водой. — Цзян Чэн, — сказал он с максимально страдальческим видом, — если ты продолжишь держать меня за рукав, люди подумают, что ты боишься меня потерять. Цзян Чэн тут же отпустил. — Мечтай. — Уже. — Заткнись. — Как грубо. И это после такой нежной заботы. — Вэй Усянь! Он смеялся уже почти по-настоящему. Почти. Именно в этот момент Вэй Усянь увидел Лань Ванцзи. Тот стоял у дальнего края двора, рядом с одним из старших учеников, и, казалось, слушал какие-то указания. Но взгляд его был направлен не на собеседника. На Вэй Усяня. Конечно. Вэй Усянь поднял руку и весело помахал. Лань Ванцзи не ответил. Но Вэй Усянь увидел, как его пальцы чуть дрогнули у края рукава. Это было уже почти победой. — Что ты делаешь? — Цзян Чэн проследил за его взглядом и помрачнел. — Опять этот Лань? — У него есть имя. — К сожалению, ты его знаешь. — Лань Ванцзи, — с удовольствием сказал Вэй Усянь, потому что имя действительно приятно ложилось на язык: ровное, холодное, красивое, почти слишком правильное, как сам его владелец. — Видишь? Уже почти друзья. — Он твой надзиратель, не друг. — Одно другому не мешает. — В твоей голове, может быть. Вэй Усянь хотел ответить, что в его голове сейчас вообще много чего происходит, но вовремя удержался. И почти сразу услышал: Ханьгуан-цзюнь плохого не сделает. Он замер. Голос был тот же. Громкий. Уверенный. Возмущённый самой возможностью сомнений. Вэй Усянь медленно повернул голову, будто мог увидеть говорящего за плечом. Никого. Разумеется. — Кто? — тихо сказал он. Цзян Чэн напрягся. — Что? Вэй Усянь заставил себя улыбнуться. — Ничего. — Ты сказал “кто”. — Я сказал “как”. Какой прекрасный день. — Нет, ты сказал “кто”. — Цзян Чэн, если ты будешь цепляться к каждому моему слову, мы состаримся раньше времени. — С тобой я и так состарюсь раньше времени. Вэй Усянь засмеялся. Но внутри холодно сжалось. Ханьгуан-цзюнь. Что за обращение? Почему оно показалось правильным, хотя он никогда его не слышал? И почему голос в его голове защищал Лань Ванцзи так, будто этот странный, холодный, слишком внимательный человек был для него кем-то безупречным? Вэй Усянь посмотрел через двор. Лань Ванцзи всё ещё стоял там. Белый. Прямой. Недостижимый. И почему-то уже не совсем чужой. Это начинало злить. Лань Сичэнь нашёл брата у библиотеки после утреннего занятия. Ванцзи стоял у полки с записями о душах и очищении, и если бы кто-нибудь другой увидел его, то решил бы, что Второй молодой господин Лань просто изучает древние тексты с обычной для себя прилежностью. Лань Сичэнь видел иначе. Ванцзи не читал. Он искал. И делал это так, как люди ищут не знание, а спасение. — Ванцзи, — мягко сказал он. Брат не вздрогнул, конечно. Лань Ванцзи не вздрагивал. Он только чуть медленнее закрыл свиток, и этого было достаточно. — Брат. Лань Сичэнь подошёл ближе. — Ты уже второй день обращаешься к разделам о нестабильности души, призыве, привязке к телу и очищающих мелодиях. Лань Ванцзи молчал. — Это связано с молодым господином Вэй? Пауза стала слишком длинной. Лань Сичэнь не торопил. Он знал: если Ванцзи заговорит, то только тогда, когда слово станет точным. Принуждать его к речи было всё равно что сильно ударить по струне, которая должна отозваться сама: звук будет, но мелодия испортится. Наконец Лань Ванцзи сказал: — Возможно. Возможно. Для Ванцзи это было почти признанием. Лань Сичэнь опустил взгляд на свитки. — Он болен? — Не знаю. — Его душа нестабильна? Лань Ванцзи закрыл глаза на один короткий миг. — Не знаю. Лань Сичэнь услышал не ответ. Боль под ним. Он уже видел брата встревоженным. Редко, но видел. В детстве — когда мать болела. Позже — когда правила сталкивались с тем, что Ванцзи считал справедливым. Но это было другим. Не тревогой перед неизвестной болезнью. Не беспокойством о нарушителе правил, даже если этот нарушитель был ярким, талантливым и, по слухам, уже успел принести в Облачные Глубины больше шума, чем иные гости за весь сезон. Ванцзи выглядел так, будто стоит перед дверью, за которой уже однажды кого-то потерял. — Ты знаешь больше, чем можешь сказать? — спросил Лань Сичэнь. Лань Ванцзи молчал. Потом: — Мм. Лань Сичэнь почувствовал, как внутри тихо сдвинулось беспокойство. Не страх ещё. Но начало. — И это знание касается молодого господина Вэй? — Мм. — Оно касается опасности для него? На этот раз молчание было почти невыносимым. Лань Ванцзи опустил взгляд на свои руки. — Да. Лань Сичэнь посмотрел на него. — Ванцзи, если ему грозит опасность, нужно сообщить старшим. — Нельзя. Слово прозвучало слишком быстро. Слишком резко. Лань Сичэнь замолчал. — Нельзя, — повторил Лань Ванцзи уже тише. — Почему? Лань Ванцзи не ответил. И Сичэнь вдруг понял: не потому, что не хочет. Потому что действительно не может. Как будто само произнесение причины способно причинить вред. Это была неприятная мысль. Почти невозможная. Слова в Гусу Лань были важны: они могли наставить, успокоить, очистить, обличить. Музыка могла лечить душу. Правильное имя могло вернуть разум. Но сейчас перед ним стоял Ванцзи и молчал так, будто слово — это не помощь, а нож, который нужно держать в ножнах до последнего. — Хорошо, — сказал Лань Сичэнь наконец. Лань Ванцзи поднял взгляд. — Брат? — Я не буду требовать сейчас. Но я буду смотреть. Взгляд Ванцзи дрогнул. Едва. Но Лань Сичэнь увидел. — Вчера ты сказал мне не только ждать, — напомнил он мягко. — Я услышал. Лань Ванцзи долго смотрел на него. В этом взгляде было что-то такое, от чего Лань Сичэнь на мгновение почувствовал себя не старшим братом, а человеком, которому из будущего протянули неизвестную вину, ещё не совершённую, но уже тяжёлую. Глупая мысль. Невозможная. И всё же в последние два дня невозможных вещей стало слишком много. — Спасибо, — сказал Лань Ванцзи. Это слово тоже было редким. Сичэнь улыбнулся. — Молодой господин Вэй, кажется, умеет втягивать в необычные обстоятельства даже тех, кто ещё не успел с ним подружиться. Лань Ванцзи не ответил. Но тишина вокруг него изменилась. Не стала легче. Только глубже. Лань Сичэнь задумчиво посмотрел на закрытый свиток о нестабильности души. — Ванцзи. — Мм. — Ты боишься, что он умрёт? Брат не сразу ответил. Когда ответил, голос его был ровным. И именно поэтому Лань Сичэню стало больно. — Нет. Пауза. — Боюсь, что нет. Лань Сичэнь не понял. Не сразу. А потом понял достаточно, чтобы не спрашивать дальше. Вечером Вэй Усянь пришёл на переписывание правил с новым планом. План был прекрасен. Во-первых, вести себя так, будто всё нормально. Во-вторых, внимательно наблюдать за Лань Ванцзи, потому что если кто-то в Облачных Глубинах знает, почему Вэй Усянь слышит будущих спорщиков, детские голоса и песни, которых не знает, то это точно человек с лицом “я уже пережил эту трагедию, но не имею права тебе сказать”. В-третьих, ни при каких обстоятельствах не показывать, что ему страшно. Третий пункт был самым важным. И самым сложным. — Молодой господин Лань, — бодро сказал он, входя, — я пришёл добровольно страдать. Лань Ванцзи поднял взгляд. — Сядь. — Ни “добрый вечер”, ни “как твоё здоровье после вчерашней битвы с благопристойностью”? Пауза. — Как здоровье? Вэй Усянь чуть не споткнулся о собственную победу. — Ты… правда спросил. — Мм. — Я не был готов. Дай мне собраться. Лань Ванцзи смотрел спокойно. Слишком спокойно. Вэй Усянь сел, положил перед собой бумагу и торжественно взял кисть. — Моё здоровье прекрасно. Душа чиста. Тело почти не пострадало. Моральный облик, правда, под вопросом, но тут уже поздно спасать. — Спал? Вэй Усянь перестал улыбаться на долю мгновения. Потом сразу вернул улыбку. — Конечно. — Хорошо? — Молодой господин Лань, ты задаёшь очень личные вопросы. Я начинаю думать, что наказание — только предлог. Лань Ванцзи не отступил. — Хорошо? Вот это было нечестно. Он не должен был повторять. Повтор делал слово тяжелее. Не “спал?” как формальная забота, не “хорошо?” как обязанность надзирателя, а вопрос, который стоял и ждал ответа, не позволяя Вэй Усяню легко проскользнуть мимо. Он мог соврать. Обычно мог. Но почему-то перед Лань Ванцзи ложь требовала больше сил, чем правда. — Плохо, — сказал Вэй Усянь наконец, будто бросил камень в воду и теперь ждал, сколько кругов пойдёт. Лань Ванцзи не изменился в лице. Но что-то в нём стало тише. — Кошмар? Вэй Усянь постучал кистью по краю тушечницы. — Наверное. Не помню. Ложь. Они оба услышали. Вэй Усянь разозлился — на него, на себя, на эту комнату, где даже неправда звучала слишком громко. — Ладно, помню немного, — сказал он, не глядя на Лань Ванцзи. — Вода. Голоса. Ничего особенного. Если бы мне снились правила, вот это был бы настоящий повод для беспокойства. — Голоса? Вэй Усянь поднял взгляд. — Ты сразу зацепился за самое интересное. Как неприлично. — Что они говорили? — А если я скажу, что один из них требовал переписывать правила быстрее? Лань Ванцзи молчал. Вэй Усянь вздохнул. — Не знаю. Не разобрал. Это было почти правдой. Почти. Он не собирался говорить про детское “ты опять уходишь?” — потому что эта фраза слишком сильно цеплялась за внутренности, хотя он не понимал почему. Не собирался говорить про “Сянь-гэ”. Не собирался говорить про “Ханьгуан-цзюнь”, потому что это уже совсем непонятно, а когда непонятного становилось слишком много, Вэй Усянь предпочитал раздать его по разным полкам и делать вид, что в комнате порядок. Лань Ванцзи смотрел на него. — Если повторится, скажи. Вэй Усянь усмехнулся. — Тебе? — Мм. — Почему? Лань Ванцзи помолчал. — Услышу. Странный ответ. Очень странный. И почему-то именно поэтому Вэй Усянь почти понял. Не смысл — нет. Смысл был закрыт, как всё в Лань Ванцзи, кроме редких коротких слов, которые вырывались наружу и становились слишком важными. Но в этом “услышу” было что-то большее, чем обещание быть рядом физически. Как будто слова тоже можно было поймать. Как будто голос, произнесённый вовремя, мог не дать человеку уйти слишком далеко. Вэй Усянь отвернулся первым. — Хорошо, — сказал он легко. — Если мой внутренний хор снова решит устроить выступление, я приглашу тебя как почётного слушателя. — Пиши. — А ты точно не хочешь сначала узнать программу? — Пиши аккуратно. — Всё, снова скучный. Но скука уже не была прежней. Вэй Усянь писал. Лань Ванцзи сидел рядом. Вода за окном больше не капала — день был сухим, тёплым, почти летним, и всё же Вэй Усяню казалось, что где-то глубоко под камнем она всё равно течёт, ищет трещины, заполняет пустоты, добирается туда, куда её никто не звал. Он старался писать ровно. Старался дышать ровно. Через некоторое время Лань Ванцзи тихо сказал: — Дыши медленнее. Вэй Усянь поднял голову. — Я дышу неправильно? — Быстро. — У вас и на это есть правило? — Нет. — Тогда откуда претензии? — Не претензия. — А что? Лань Ванцзи смотрел на него долго. Потом сказал: — Прошу. Вэй Усянь замолчал. Одно слово. Всего одно. Но оно почему-то сработало лучше любого приказа. “Дыши медленнее” было почти раздражающим. “Прошу” — нет. Вэй Усянь не любил, когда его просили так, будто его дыхание было важно. Он не знал, что с этим делать. Поэтому, конечно, сделал вид, что всё в порядке. — Ладно, — сказал он. — Но только потому, что ты попросил почти вежливо. Лань Ванцзи опустил глаза. Вэй Усянь снова посмотрел на бумагу. Вдохнул. Медленнее. Выдохнул. Ещё раз. Сначала это казалось глупым. Потом — необходимым. Потом он заметил, что Лань Ванцзи дышит рядом ровно, тихо, так, будто задаёт ритм не словом, а присутствием. И Вэй Усянь, к своему огромному раздражению, снова подстроился. Он хотел сказать что-нибудь язвительное. Но не сказал. Потому что впервые за весь день вода внутри стала дальше. Не исчезла. Но отступила. Лань Ванцзи смотрел, как Вэй Усянь пишет, и не позволял себе назвать его Вэй Ином даже мысленно слишком часто. Не потому, что мог остановить мысль. Не мог. Имя появлялось каждый раз, когда Вэй Усянь наклонял голову, когда слишком быстро улыбался, когда пальцы чуть дрожали над кистью, когда дыхание сбивалось так незаметно, что никто, кроме Лань Ванцзи, не услышал бы. Вэй Ин. Вэй Ин. Вэй Ин. Каждый раз он удерживал имя внутри, как удерживают ноту, которую нельзя сыграть раньше времени. Он не знал, что будет, если произнесёт его вслух сейчас. В ночь на стене имя сорвалось почти беззвучно, и Вэй Усянь не услышал. Или услышал не ушами. Лань Ванцзи не был уверен. Слишком многое в эти дни происходило на границе слышимого, видимого, дозволенного. Музыка будущего ещё дрожала в мире. Вода появлялась там, где её не было. Вэй Усянь слышал голоса. И напевал Вансянь. Тот обрывок песни до сих пор стоял у Лань Ванцзи в груди, как осколок света. Болезненный, потому что надежда всегда ранила сильнее, когда не имела доказательств. Вэй Усянь мог никогда не вспомнить. Но его душа знала песню. Что это значило? Лань Ванцзи не знал. Незнание стало его новым наказанием. В прошлой линии он часто не знал, что чувствует Вэй Ин, потому что тот скрывал, шутил, уходил вперёд, оставлял других в безопасности, а себя — в одиночестве. Теперь Лань Ванцзи не знал даже, где находится его душа. В этом теле? Рядом? В будущем? В чужом имени? В воде? Или Вэй Усянь был только Вэй Усянем — живым, настоящим, больным от неизвестной причины, а Лань Ванцзи сам накладывал на него память, которой тот не просил? Эта мысль была почти невыносима. Он смотрел на юного человека перед собой и заставлял себя видеть его ясно. Не через будущее. Не через смерть. Не через любовь. Через сейчас. Вэй Усянь писал. Плохо, потом лучше. Иногда отвлекался. Иногда морщился от боли в голове. Иногда пытался сказать что-нибудь смешное и слишком быстро проверял взглядом, поверил ли Лань Ванцзи в эту лёгкость. Он боялся. Не сильно. Не открыто. Но боялся. И это, пожалуй, было одним из самых страшных изменений: юный Вэй Усянь не должен был бояться своей головы. Он должен был бояться наказания шицзе, злости Цзян Чэна, скуки, голода, отсутствия вина, возможно, собак — когда-нибудь, в другом разговоре, в другом времени. Но не собственного дыхания. Не воды в комнате, где её нет. Не песни, которая срывается с губ без разрешения. Лань Ванцзи хотел сказать ему правду. Хотел так сильно, что пальцы почти болели. Сказать: ты не безумен. Ты не один. Твоя душа, возможно, помнит то, чего разум ещё не знает. Я видел тебя после смерти. Я знал тебя в чужом теле. Я любил тебя тогда, когда ты сам считал себя невозможным для любви. Я ждал тебя. Я дождался. А теперь боюсь, что потеряю не смертью, а незнанием. Нельзя. Каждое слово могло стать неправильной нотой. Поэтому он сказал только: — Если станет хуже, скажи. Вэй Усянь не поднял головы. — А если не скажу? Лань Ванцзи ответил после паузы: — Замечу. Кисть Вэй Усяня остановилась. Потом он тихо хмыкнул. — Вот это угроза. — Обещание. — Ты слишком часто обещаешь для человека, который почти не разговаривает. Лань Ванцзи молчал. Вэй Усянь всё-таки поднял взгляд. — Почему? Вопрос был тихим. Без обычной яркой насмешки. Лань Ванцзи понял, что Вэй Усянь спрашивает не о словах. Почему замечаешь? Почему обещаешь? Почему боишься? Почему смотришь так, будто уже потерял? Ответов было слишком много. Правильного — ни одного. Лань Ванцзи очень медленно вдохнул. — Не хочу опоздать, — сказал он. Вэй Усянь не улыбнулся. И это было почти страшнее, чем если бы засмеялся. — Куда? — спросил он. Лань Ванцзи посмотрел на его руку, на тонкую линию запястья под рукавом, на пульс, который бился там, живой и недоступный. — К тебе. Вэй Усянь замер. За окном не было воды. И всё равно Лань Ванцзи услышал, как где-то в мире что-то дрогнуло, будто маленькая нота легла не туда, где была в прошлый раз. Он сказал слишком много. Не фразу. Нет. Фраза была короткой. Но смысл — слишком близкий. Вэй Усянь смотрел на него долго, очень долго, и впервые за всё время не выглядел ни весёлым, ни дерзким, ни возмущённым. Он выглядел почти растерянным. Почти юным. Почти напуганным. Потом медленно опустил взгляд и снова взял кисть. — Лань Ванцзи, — сказал он, стараясь звучать как обычно и проваливаясь на середине, — ты правда ужасно странный. Лань Ванцзи не ответил. Вэй Усянь дописал строку. Криво. Потом ещё одну. Ровнее. Спустя несколько минут он снова начал ворчать о правилах, о том, что кисть слишком строгая, бумага слишком белая, тушь подозрительно ланьская, а сам Лань Ванцзи, вероятно, был назначен ему в наказание за все прошлые и будущие грехи. Лань Ванцзи слушал. Каждая шутка была тонкой тканью, которой Вэй Усянь закрывал страх. Каждая шутка была жизнью. Он не мешал. Только иногда, когда дыхание Вэй Усяня снова становилось слишком быстрым, тихо говорил: — Медленнее. И Вэй Усянь, поворчав, дышал. Ночью, когда переписывание закончилось и Вэй Усянь ушёл, комната ещё долго хранила его следы. Слабый запах туши. Кривовато переписанные правила. Один лист, на полях которого Вэй Усянь всё же успел нарисовать маленького человечка с лобной лентой и подписью: “Очень строгий надзиратель. Кормить вином запрещено”. Лань Ванцзи смотрел на рисунок. Очень долго. Потом аккуратно убрал его между страницами чистого свитка. Это было глупо. Сентиментально. Неправильно. В прошлой жизни у него почти ничего не осталось от раннего Вэй Ина. Слишком мало вещей. Слишком много памяти. Теперь один дурацкий рисунок казался доказательством, что этот день был настоящим. Что Вэй Усянь сидел здесь, ворчал, боялся, шутил, дышал рядом. Что он не только будущая потеря, не только душа, ищущая дорогу, не только загадка времени. Он жив. Лань Ванцзи коснулся края бумаги. Очень осторожно. — Жив, — сказал он в пустую комнату. Слово прозвучало почти как ответ на вопрос, который никто не задавал. И всё равно не принесло покоя. Потому что жив — ещё не значило вернулся. А вернулся — если это вообще случится — ещё не значило остался. За окном ночь снова была влажной. Где-то далеко капала вода. Кап. Кап. Кап. Лань Ванцзи закрыл глаза и слушал, пока в этом звуке не начал чудиться ритм чужой будущей мелодии.