Песня, которую ты ещё не знаешь

К утру Вэй Усянь успел решить три вещи. Первое: Облачные Глубины действительно были самым неподходящим местом для жизни, веселья, вина, нормальной еды и, возможно, свободного дыхания после хайши. Второе: правила Гусу Лань, вырезанные на камне с такой серьёзностью, будто от каждого отдельного запрета зависело равновесие мира, были не просто длинными, скучными и бесчеловечными — они были ещё и коварными, потому что стоило человеку нарушить одно, как из-за ближайшего угла немедленно появлялся кто-нибудь в белом и с лицом, способным испортить удовольствие даже мёртвому. Третье: Лань Ванцзи был очень странным. Последний вывод Вэй Усянь считал самым важным. С правилами всё было понятно: их можно было выучить, обойти, высмеять, случайно забыть, намеренно забыть, переписать в голове в более удобной форме или, если совсем не повезёт, получить за них наказание. С вином тоже всё было понятно: его отняли. Это было трагично, несправедливо и, несомненно, достойно будущей мести, но всё ещё объяснимо. А вот Лань Ванцзи не объяснялся. На первый взгляд, он был ровно таким, каким о нём говорили: холодный, правильный, сдержанный до такой степени, что рядом с ним начинало казаться, будто даже луна над Облачными Глубинами висела слишком громко. Белые одежды без единой складки не там, где нужно. Лобная лента лежит идеально. Взгляд прямой, речь короткая, лицо красивое настолько, что это почти раздражало, потому что человек с таким лицом, по мнению Вэй Усяня, обязан был хотя бы иногда улыбаться из чувства справедливости к миру. Но всё это было не тем. Не странностью. Странность была глубже. Лань Ванцзи смотрел на него так, будто уже знал. Не как на нарушителя. Не как на гостя из Юньмэн Цзян. Не как на очередную проблему, которую Облачные Глубины получили вместе с весенней сыростью, чужими учениками и слишком большой уверенностью некоторых людей в собственной правоте. Он смотрел так, будто Вэй Усянь уже однажды исчезал у него на глазах. Это была глупая мысль. Совершенно глупая. Настолько глупая, что Вэй Усянь сначала сам над ней посмеялся. Потом перестал. Потому что ночью, когда Лань Ванцзи тихо произнёс “иди медленнее”, Вэй Усяню на один короткий миг стало так странно, будто он правда куда-то уходил слишком быстро, а кто-то слишком поздно попросил его остаться. Он не любил такие ощущения. Они были бесполезными. Ни посмеяться нормально, ни спор выиграть, ни объяснить Цзян Чэну так, чтобы тот не посмотрел на него как на последнего идиота. Поэтому утром Вэй Усянь решил поступить разумно. То есть сделать вид, что ничего не случилось, и одновременно внимательно наблюдать за Лань Ванцзи при каждом удобном и неудобном случае. — Ты всю дорогу пялишься на Ланя, — прошипел Цзян Чэн, когда они шли к месту занятий. — Совсем спятил? Вэй Усянь немедленно возмутился: — Я не пялюсь. Я исследую. — Исследуй правила. Может, тогда нас перестанут позорить в первый же день. — Во-первых, не нас, а меня. Не присваивай мою славу. Во-вторых, если бы ты видел его лицо, когда он отнимал у меня вино, ты бы тоже заинтересовался. — Я видел твоё лицо, когда тебя поймали. Мне хватило. — Моё лицо прекрасно в любых обстоятельствах. Цзян Чэн издал звук, который, если бы в Гусу Лань существовало правило против презрительного дыхания, наверняка стоил бы ему трёх переписываний. — Ты украл вино, перелез через стену, подрался с учеником Лань, получил наказание и теперь гордишься? — Подрался с очень сильным учеником Лань, — поправил Вэй Усянь. — Это важное уточнение. — Ты невыносим. — Это тоже важное уточнение, но ты повторяешь его слишком часто. Оно теряет свежесть. Цзян Чэн открыл рот, очевидно, чтобы сказать что-нибудь резкое, семейное и совершенно незаслуженное, но в этот момент они вошли во двор, где уже собирались ученики, и ему пришлось ограничиться взглядом, обещавшим Вэй Усяню долгую и насыщенную смерть после возвращения в Юньмэн. Вэй Усянь лучезарно улыбнулся в ответ. День был ясный, почти уже летний, хотя весна ещё цеплялась за края Облачных Глубин осыпающимися цветами и прохладой в тени. Солнце лежало на белых стенах мягко, без жара, но воздух уже успел стать гуще, чем ночью. Где-то в зелени шумели птицы. Вода в каменной чаше у дорожки отражала кусок неба — слишком синего, слишком мирного, будто ночь с вином, мечом и очень подозрительным Ланем была не настоящим событием, а началом какой-нибудь нелепой истории, которую Вэй Усянь потом сможет рассказывать с правильными паузами и преувеличениями. Он уже почти решил, как именно будет рассказывать. “И вот стою я на стене, один против всех законов Гусу Лань, с двумя героическими банками вина, когда из темноты появляется он — белый, холодный, красивый и такой серьёзный, будто лично пришёл мстить за нравственность…” Да, неплохо. Нужно будет только добавить, что Лань Ванцзи, оказывается, переживал за мокрый камень. Это было смешно. Должно было быть смешно. Вэй Усянь посмотрел на воду в каменной чаше — и на мгновение увидел не своё отражение. Там было лицо. Бледнее. Тоньше. Чужое. Не полностью — только дрожащий намёк, только неправильная линия скулы, тень под глазами, губы, которые будто хотели улыбнуться его улыбкой, но не имели на неё права. Вода пошла кругами, хотя ветра не было. Вэй Усянь моргнул. В чаше снова отражалось небо. — Эй, — Цзян Чэн толкнул его плечом. — Ты чего застыл? — Ничего, — сказал Вэй Усянь слишком быстро. Цзян Чэн нахмурился. — Ты опять что-то натворил? — До занятия? Я оскорблён твоим недоверием. Дай мне хотя бы время. — Вэй Усянь. — Правда ничего, — Вэй Усянь улыбнулся, легко, привычно, широко. — Просто подумал, что вода здесь тоже наверняка подчиняется правилам. Не течёт после хайши, не отражает непристойное, не шумит без разрешения. Цзян Чэн посмотрел на него так, как смотрел всегда, когда пытался решить, стоит ли уже бить или можно подождать до более подходящего момента. — Иногда я думаю, что тебя надо было оставить дома. — И кто бы тогда украшал Облачные Глубины? — Они были украшены тишиной. — Какая скучная мебель. Цзян Чэн закатил глаза и пошёл вперёд. Вэй Усянь ещё раз бросил взгляд на каменную чашу. Там было только небо. И всё равно какое-то время ему казалось, что вода смотрит в ответ. --- Лань Ванцзи видел. Разумеется, видел. Он стоял достаточно далеко, чтобы никто не счёл его наблюдение неприличным, и достаточно близко, чтобы заметить, как Вэй Усянь на мгновение замер перед водой; как улыбка сбилась раньше, чем он успел вернуть её на место; как пальцы его чуть сильнее сжались в рукаве, будто он удержал себя от того, чтобы отшатнуться. Ночь не закончилась. Она только перешла в утро. Лань Ванцзи опустил взгляд. Вэй Ин. Имя снова поднялось внутри слишком легко, слишком естественно, как дыхание, которое тело делает раньше мысли. И снова Лань Ванцзи не позволил ему выйти. Молодой господин Вэй. Так было правильно. Так было безопасно. Так звучала эта линия до того, как стала их жизнью. Он должен был держать расстояние, пока не поймёт, что происходит с душой Вэй Ина. Должен был быть осторожен. Должен был помнить, что перед ним юный Вэй Усянь, ещё не проживший будущего, которое Лань Ванцзи носил внутри себя как второе сердце, слишком тяжёлое и слишком живое. Но когда вода дрогнула без ветра, всё его тело захотело сделать шаг. Подойти. Спросить. Взять за запястье. Проверить пульс. Сказать: “Дыши”. Сказать: “Я рядом”. Сказать что-нибудь, что не было бы ни правилом, ни приказом, ни старой тишиной. Он не сделал ничего. И от этого на языке остался вкус той самой тишины, которую он теперь знал слишком хорошо. — Ванцзи? Голос брата прозвучал мягко. Лань Ванцзи повернул голову. Лань Сичэнь стоял рядом, как будто появился без звука, хотя в этом не было ничего необычного: он всегда умел входить в пространство так, что оно не нарушалось, а просто становилось чуть теплее. В утреннем свете его лицо было спокойным, ясным, ещё не тронутым теми будущими тенями, которые Лань Ванцзи помнил слишком хорошо. Это тоже было больно. Всё здесь было больно. Даже живые лица. Особенно живые. — Брат, — сказал Лань Ванцзи. Лань Сичэнь посмотрел на него внимательно. Не тревожно. Пока нет. Только так, как старший брат смотрит на младшего, если с детства привык слышать в его молчании оттенки, которые другие не замечают даже в словах. — Ты плохо спал? — Нет. Лань Сичэнь мягко улыбнулся. — Это был ответ на вопрос или попытка меня успокоить? Лань Ванцзи молчал. В прошлой жизни он тоже часто молчал рядом с братом. Сичэнь тогда понимал его лучше других, но не всегда правильно. Видел глубже, но иногда именно глубина мешала заметить простую фальшь на поверхности. Доверял, потому что умел находить в людях свет, и слишком поздно понял, что свет можно показать как украшение, не имея его внутри. Перед ним стоял прошлый Сичэнь. Тот, кто ещё не знал. Тот, кто ещё не играл последнюю мелодию. Тот, кто ещё не нарушил время руками, которые сейчас были спокойны, чисты и невиновны. Лань Ванцзи не мог сердиться на него. И не мог смотреть без боли. — Ванцзи, — снова сказал Лань Сичэнь, уже тише, — вчера ночью ты задержал ученика Юньмэн Цзян? — Мм. — Молодого господина Вэй? Лань Ванцзи снова посмотрел туда, где Вэй Усянь уже спорил с Цзян Чэном о чём-то, активно жестикулируя и явно проигрывая только потому, что Цзян Чэн был настроен убивать взглядом, а Вэй Усянь — жить назло. — Мм. — Говорят, он пытался пронести вино. — Две банки. В улыбке Лань Сичэня появилось что-то почти весёлое. — Две? — Мм. — Смелый юноша. “Слишком смелый”, — подумал Лань Ванцзи. “Слишком одинокий потом”. “Слишком готовый платить собой за всех”. Вслух он сказал: — Легкомысленный. Лань Сичэнь чуть наклонил голову. — И всё же ты смотришь на него не как на легкомысленного нарушителя правил. Лань Ванцзи застыл. Сичэнь не должен был замечать так быстро. Нет. Неправильно. Конечно, он должен был. Он был его братом. Он знал его с детства. Он слышал в его молчании то, что остальные не слышали даже в крике. И всё же Лань Ванцзи был не готов. Он был готов к Вэй Усяню на стене — нет, неправда, не был, но хотя бы знал, что эта сцена существует. Он был готов к необходимости скрывать знание будущего. Он был готов искать в архивах сведения о душах, времени, мелодии, которую ещё не мог назвать. Но он не был готов к тому, что живой, прошлый, светлый брат посмотрит на него утром после первой ночи и мягко спросит глазами: что с тобой случилось? — Брат, — сказал Лань Ванцзи после долгой паузы, — я… И остановился. Слова не пошли. Не потому, что их не было. Их было слишком много. Будущий ты сыграл мелодию, которой не должно быть. Ты отправил меня назад. Вэй Ин не помнит. Его душа ещё не здесь. Я боюсь, что если скажу неверное слово, она не найдёт путь. Я боюсь молчать, потому что уже знаю, чем заканчивается молчание. Я вижу тебя и не знаю, благодарить или скорбеть. Ни одно из этих слов не могло прозвучать. Не сейчас. Не здесь. Лань Сичэнь ждал. Не торопил. И от этого было хуже. Лань Ванцзи опустил глаза. — Я не могу сказать. Лань Сичэнь не изменился в лице, но взгляд его стал внимательнее. — Пока? Лань Ванцзи помолчал. Потом кивнул. — Пока. Это тоже было новым. В прошлой линии он, возможно, ответил бы “ничего” и замкнул тишину так крепко, что даже Сичэнь не стал бы стучать в неё сразу. Но теперь он оставил щель. Маленькую. Недостаточную. Но настоящую. Сичэнь это понял. — Хорошо, — сказал он мягко. — Тогда я подожду. Лань Ванцзи почувствовал, как что-то внутри болезненно сжалось. В будущем брат тоже ждал. Ждал объяснений. Ждал правды от тех, кому доверял. Ждал, пока боль очистится сама. Ждал слишком долго. — Не только жди, — тихо сказал Лань Ванцзи. Лань Сичэнь посмотрел на него уже без улыбки. — Ванцзи? Лань Ванцзи не знал, откуда взялись эти слова. Может быть, из будущего. Может быть, из той самой последней мелодии, которая ещё дрожала на краю слуха. Может быть, из тринадцати лет, где слишком многие ждали, пока беда станет очевидной настолько, что её уже нельзя было остановить. Он повторил, потому что первое слово иногда было слишком слабым, чтобы изменить старый ритм. — Не только жди. Смотри. Лань Сичэнь долго молчал. Потом очень медленно кивнул. — Хорошо. И это “хорошо” прозвучало в утренней тишине так, будто где-то далеко одна маленькая нота легла не на прежнее место. --- Лекция Лань Цижэня началась с того, что Вэй Усянь искренне попытался вести себя прилично. Это продолжалось почти четверть часа. Цзян Чэн, сидевший рядом, сначала даже напрягся, потому что такой долгий период спокойствия от Вэй Усяня обычно означал одно из трёх: он уже что-то сделал, собирается сделать что-то гораздо хуже или заболел. Вэй Усянь действительно сидел тихо. Почти. Он не перебивал. Не засыпал. Не пытался подсунуть Не Хуайсану рисунок с карикатурой на правила. Даже смотрел вперёд, будто слушал. На самом деле он занимался сразу четырьмя делами. Слушал Лань Цижэня — потому что тот говорил хоть и невероятно занудно, но иногда полезно. Пытался не смотреть на Лань Ванцзи — потому что решил наблюдать осторожно, а осторожное наблюдение не должно выглядеть как откровенное пяление. Следил за тем, не дрогнет ли где-нибудь вода, хотя воды в зале не было, что немного мешало исследованию. И думал о том, что “Лань Ванцзи” звучит слишком правильно для человека, который ночью сказал “переживаю” так, будто это стоило ему половины жизни. Лань Ванцзи сидел ровно. Конечно. У него, наверное, даже мысли сидели ровно, по старшинству, с соблюдением дистанции и после утренней медитации. Вэй Усянь опустил взгляд на чистый лист перед собой. Писать правила не хотелось. Рисовать хотелось. Он вывел маленького человечка с очень серьёзным лицом, лентой на лбу и мечом. Подумал и добавил рядом две банки вина, перечёркнутые с такой драматичностью, будто человечек объявлял войну всему весёлому на свете. Потом подписал: “Лань Ванцзи, защитник мокрых камней”. Не Хуайсан, заглянувший через плечо, едва не подавился воздухом и тут же спрятался за веером. Цзян Чэн заметил движение, посмотрел на рисунок и медленно закрыл глаза. — Ты хочешь умереть, — прошептал он. — Нет, — так же тихо ответил Вэй Усянь. — Я хочу сохранить историческую правду. — Я тебя сам убью. — Тогда это уже будет семейная история. — Вэй Усянь. — Ш-ш. Учитель Лань говорит о благопристойности. Прояви уважение. Цзян Чэн посмотрел на него так, что уважение едва не погибло на месте. Лань Цижэнь, разумеется, заметил ровно тот момент, когда Вэй Усянь попытался незаметно передвинуть рисунок к Не Хуайсану. — Вэй Усянь. В зале стало тише. Не потому, что до этого было шумно. В Облачных Глубинах шумом считалось, вероятно, даже слишком выразительное моргание. Вэй Усянь поднял голову с самым честным лицом. — Да, учитель Лань? Лань Цижэнь посмотрел на него так, будто уже понял всё о его характере, будущем и вероятном влиянии на моральный облик молодого поколения. — Повтори последнее правило. Вэй Усянь моргнул. Последнее правило. Конечно. Он почти слушал. Почти. Где-то рядом Не Хуайсан полностью исчез за веером. Цзян Чэн едва заметно напрягся, готовясь то ли подсказать, то ли умереть от позора вместе с ним. Лань Ванцзи сидел впереди, не оборачиваясь. Вэй Усянь улыбнулся. Если не знаешь правила, нужно говорить уверенно. Мир часто путал уверенность со знанием, и грех было не пользоваться такой удобной слабостью мира. — Благородный человек должен… — начал он, тянув время, — сохранять ясность сердца, чистоту помыслов и… В этот момент в тишине его головы кто-то громко и возмущённо сказал: *Да кто вообще запомнит столько правил?!* Вэй Усянь замолчал. Не потому, что испугался. Скорее потому, что впервые за утро кто-то высказал именно то, что он думал, и сделал это с такой искренней, почти родной яростью, что не отреагировать было невозможно. — Вот именно, — сказал Вэй Усянь вслух. Тишина стала такой полной, что, кажется, даже пыль перестала падать. Цзян Чэн медленно повернул к нему голову. — Что? — очень тихо спросил он. Вэй Усянь тоже понял, что допустил ошибку. Лань Цижэнь смотрел на него. Все смотрели на него. Лань Ванцзи обернулся. И вот это было хуже всего. Потому что в его взгляде не было раздражения. Не было даже удивления в полной мере. Там был страх. Маленький, почти незаметный, немедленно спрятанный. Но Вэй Усянь увидел. Увидел — и почему-то сам перестал улыбаться. — Молодой господин Вэй, — произнёс Лань Цижэнь ледяным голосом, — ты находишь правила Гусу Лань смешными? Нормальный ответ был: “конечно нет, учитель Лань”. Правдивый ответ был: “да”. Вэй Усянь обычно выбирал что-то между ними, чтобы было веселее. Но в голове всё ещё будто звенел тот чужой голос. Молодой. Громкий. Возмущённый. Очень не по-ланьски — и при этом почему-то именно ланьский. Откуда он это взял? Вэй Усянь быстро улыбнулся. — Учитель Лань, я хотел сказать, что правила столь глубоки, что простой ученик вроде меня не может постичь их сразу. Моё “вот именно” относилось к… глубине. Цзян Чэн издал едва слышный звук боли. Не Хуайсан за веером, кажется, умер и воскрес. Лань Цижэнь не оценил глубину. — После занятий перепишешь раздел о благопристойности три раза. Вэй Усянь сложил руки. — Да, учитель Лань. Пауза. — А можно четыре? Для лучшего постижения. Цзян Чэн пнул его под столом. — Ай! — Пять, — сказал Лань Цижэнь. Вэй Усянь торжественно закрыл рот. В зале медленно восстановилась видимость порядка. Лекция продолжилась. Но Лань Ванцзи уже не повернулся обратно сразу. Их взгляды встретились. Вэй Усянь хотел было улыбнуться, показать глазами: ну что, молодой господин Лань, видишь, как я украшаю ваши скучные занятия? Но улыбка почему-то не получилась. Потому что Лань Ванцзи смотрел так, будто услышал не глупость. А отголосок. --- После занятий Вэй Усянь был приговорён к переписыванию правил, Цзян Чэн — к страданию рядом, потому что семейный позор в одиночку почему-то никогда не оставался семейным, а Не Хуайсан — к сочувственному стоянию неподалёку с видом человека, который ничего не видел, ничего не слышал и вообще случайно оказался в этой истории с веером. — Ты с кем разговаривал? — спросил Цзян Чэн, когда Лань Цижэнь наконец удалился, оставив после себя атмосферу духовного подавления и пять переписываний благопристойности. Вэй Усянь потянулся. — С учителем Лань. — Не притворяйся идиотом. — Я не притворяюсь. Это природный талант. — Вэй Усянь. Он ненавидел, когда Цзян Чэн произносил его имя таким тоном: злым, раздражённым, но уже с той острой нотой тревоги, которую сам Цзян Чэн, конечно, отрицал бы до последнего вздоха. Вэй Усянь уселся удобнее, взял кисть и обмакнул её в тушь. — Ни с кем. Просто мысль вслух. — Твоя мысль звучала как ответ кому-то. — У меня богатая внутренняя жизнь. — У тебя пустая голова. — И всё равно там кто-то спорит. Загадка. Цзян Чэн побледнел от ярости или от попытки не ударить его кистью. — Это не смешно. Вэй Усянь хотел ответить: ещё как смешно. Но почему-то вспомнил воду в чаше. Чужое лицо. Голос в голове. Взгляд Лань Ванцзи. И на миг слова не пришли. Это случалось редко. Достаточно редко, чтобы Цзян Чэн сразу заметил. — Тебе плохо? — спросил он грубо. Вэй Усянь поднял брови. — Что? Нет. С чего ты взял? — Ты молчишь. — Как видишь, уже нет. — И утром ты завис у воды. — Ты теперь следишь, когда я смотрю на воду? Как трогательно, Цзян Чэн. Может, ты тоже переживаешь за мокрые камни? — Что значит “тоже”? — Ничего. — Вэй Усянь! — Тише, тише, Облачные Глубины, правила, благопристойность, не кричи на такого прекрасного меня. Цзян Чэн схватил свою кисть так, будто собирался использовать её как оружие. Не Хуайсан осторожно кашлянул. — Может быть, молодой господин Вэй просто плохо спал? После ночных… прогулок. Вэй Усянь благодарно указал на него кистью. — Вот. Молодой господин Не мудр, наблюдателен и, в отличие от некоторых, не пытается меня убить за каждый вдох. — Пока, — пробормотал Цзян Чэн. Вэй Усянь улыбнулся, но улыбка снова вышла немного не той. Потому что стоило ему опустить взгляд на бумагу, как рука сама начала выводить не правило. Несколько линий. Сначала просто изгиб. Потом что-то похожее на лобную ленту. Потом рот, открытый в возмущении. Вэй Усянь остановился. На бумаге получился мальчик в ланьских одеждах, только выражение лица у него было совершенно не ланьское: слишком громкое, слишком честное, слишком готовое спорить со всем миром, если мир вдруг поведёт себя неправильно. Вэй Усянь не помнил, чтобы собирался его рисовать. — Это кто? — спросил Не Хуайсан с интересом. Вэй Усянь посмотрел на рисунок. Внутри что-то болезненно дёрнулось. Не узнавание. Скорее отсутствие узнавания там, где оно почему-то должно было быть. — Галлюцинация от правил, — сказал он наконец. Цзян Чэн наклонился, посмотрел и нахмурился. — Почему твоя галлюцинация выглядит как ученик Лань, который собирается подраться? — Вот! — Вэй Усянь оживился, потому что это было гораздо лучше, чем думать о странном холоде в груди. — Значит, не только я вижу! Очень убедительная галлюцинация. — Я вижу рисунок, идиот. — Рисунок тоже начало. Цзян Чэн поднял руку. — Если ты сейчас не начнёшь переписывать правила… — Начинаю, начинаю. Вэй Усянь быстро перевернул лист. Но на чистой стороне бумага почему-то казалась слишком белой. Как одежда того мальчика. Как рукав Лань Ванцзи. Как стены Облачных Глубин. Вэй Усянь обмакнул кисть и начал писать. “Не нарушать благопристойность…” За окном было тепло. Почти лето. А пальцы у него вдруг стали холодными. --- Лань Ванцзи не должен был идти к месту наказания. У него были свои обязанности. Уроки. Правила. Архив, куда нужно было попасть как можно скорее, не привлекая внимания, чтобы найти хоть что-нибудь о мелодии, которая всё ещё звучала под кожей мира. Разговор с братом, который уже начал трогать края тайны. Необходимость вспомнить все события ближайшего месяца до Водной бездны и понять, где можно вмешаться, не изменив слишком много до того, как душа Вэй Ина найдёт дорогу. Вэй Усянь сейчас должен был переписывать правила. Цзян Ваньинь был рядом. Не Хуайсан тоже. Опасности не было. Лань Ванцзи всё равно пришёл. Он остановился за открытой дверью, не входя. Внутри Вэй Усянь писал, или делал вид, что пишет, потому что рядом лежал перевёрнутый лист, на краю которого всё ещё можно было различить часть рисунка. Цзян Ваньинь сидел с видом человека, вынужденного охранять катастрофу от самой себя. Не Хуайсан прятал улыбку за веером. Живые. Все живые. Лань Ванцзи заставил себя перевести взгляд на Вэй Усяня. Тот как раз поднёс кисть к бумаге, замер на мгновение и вдруг тихо, почти неслышно, напел две ноты. Всего две. Обрывок. Не мелодия даже. Но для Лань Ванцзи мир остановился. Вансянь. Не полностью. Не ясно. Не так, как прозвучит потом. Не так, как Вэй Ин будет напевать её уже зная, уже помня, уже улыбаясь ему с той ленивой нежностью, за которую Лань Ванцзи мог бы простить миру почти всё. Но это были те ноты. Раньше времени. Вэй Усянь сам, кажется, не заметил. Он нахмурился, будто мелодия пристала к нему случайно, как уличная песня из Цайи, и продолжил писать. Лань Ванцзи стоял за дверью и не мог пошевелиться. Вот оно. Не только вода. Не только чужой голос. Душа Вэй Ина шла. Медленно. Больно. Сбиваясь. Но шла. И почему-то от этого стало не легче, а страшнее. Потому что если душа могла прийти на песню, значит, могла и потеряться на чужом имени. Если будущее уже просачивалось в его голос, значит, оно могло принести с собой не только любовь. Но и смерть. Вэй Усянь вдруг поднял голову, будто почувствовал взгляд. И увидел его. На лице его сначала мелькнуло удивление, потом немедленно — знакомая улыбка. — О! — сказал он радостно. — Лань Ванцзи! Пришёл проверить, достаточно ли я страдаю? Цзян Чэн тут же закрыл лицо рукой. Не Хуайсан исчез за веером. Лань Ванцзи вошёл. — Пишешь. — Как видишь. Почти с вдохновением. Лань Ванцзи посмотрел на лист. Там было всего три строки. Одна из них начиналась правильно, вторая заканчивалась кляксой, третья была подозрительно похожа на начало рассуждения о том, что благопристойность без вина теряет смысл. — Неправильно. — Что именно? — Всё. Вэй Усянь положил ладонь на грудь. — Жестокий удар. Я думал, после нашей ночной встречи между нами возникло взаимопонимание. Лань Ванцзи не должен был отвечать. Но он помнил. Поэтому после паузы сказал: — Возникло наказание. Не Хуайсан тихо пискнул за веером. Цзян Чэн посмотрел на Лань Ванцзи так, будто впервые заподозрил, что Второй нефрит Лань способен не только стоять с мечом и портить людям жизнь, но и почти шутить. Эта мысль явно не понравилась ему ещё больше. Вэй Усянь же просиял. — О! Так ты умеешь отвечать! Я знал. В тебе скрыта огромная глубина, Лань Ванцзи. Лань Ванцзи услышал своё имя в его голосе. Полное. Вежливое только по форме. Ещё не “Лань Чжань”. Но уже живое. И сердце, глупое, старое, слишком многое помнящее сердце, всё равно отозвалось. — Пиши, — сказал он. — А ты будешь стоять и следить? — Мм. — Тогда я буду нервничать. — Пиши. — Видишь, Цзян Чэн? — Вэй Усянь повернулся к брату с видом человека, которого незаслуженно преследуют. — Меня угнетают. — Тебя недостаточно угнетают, — сказал Цзян Чэн. — Предательство семьи прямо в стенах чужого ордена! Молодой господин Не, будь свидетелем. Не Хуайсан выглянул из-за веера. — Я ничего не видел. — Трус. — Разумный человек. Лань Ванцзи молча смотрел на них. На эту нелепую, живую сцену. На Вэй Усяня, который ругался, жаловался, тянул время и делал всё, чтобы наказание перестало быть наказанием и стало представлением. На Цзян Ваньиня, который злился громко, потому что ещё не умел волноваться иначе. На Не Хуайсана, который уже сейчас прятал слишком острые глаза за мягкой беспомощностью. В прошлой линии всё это тоже было. Смех. Раздражение. Шум. Юность. А потом вода пошла по старому руслу, и каждый из них оказался там, где уже не мог просто отшутиться. Лань Ванцзи не знал, как удержать целый мир. Пока он мог только стоять рядом, когда Вэй Усянь снова опустил кисть к бумаге. И слушать. Через некоторое время Вэй Усянь, забывшись, снова тихо напел те же две ноты. Лань Ванцзи закрыл глаза на один вдох. Песня, которую тот ещё не знал. Имя, которое ещё нельзя было произнести. Вода, которая уже ждала впереди. — Лань Ванцзи? — позвал Вэй Усянь. Лань Ванцзи открыл глаза. — Мм. Вэй Усянь смотрел на него чуть странно, без прежней показной весёлости. — Эта мелодия… — он постучал кистью по краю листа. — Ты её знаешь? Тишина. Слова были опасны. Ложь была опаснее. Лань Ванцзи посмотрел на него и сказал единственное, что могло прозвучать не слишком рано и не слишком поздно: — Когда-нибудь. Вэй Усянь нахмурился. — Что значит “когда-нибудь”? Цзян Чэн резко поднял голову. Не Хуайсан перестал махать веером. Лань Ванцзи понял, что сказал слишком много. Но слово уже прозвучало. Нота уже легла в мир. Он опустил взгляд на бумагу. — Пиши. Вэй Усянь уставился на него. Потом медленно улыбнулся. — Лань Ванцзи, ты точно самый странный человек в Гусу Лань. Лань Ванцзи промолчал. За окном было тепло. Весна уходила, почти не сопротивляясь, и первый летний воздух уже касался белых стен Облачных Глубин. А в каменной чаше у дорожки вода снова пошла кругами. Хотя ветра не было.