Всегда был только ты

Все началось с одного фанмитинга. Они стояли на сцене под мягким светом софитов, и Джиен смеялся чему-то, что сказал Сынхен. Обычный смех, обычный жест — но Тэян смотрел не на того, кого следовало. Он смотрел на Джиена. А Джиен смотрел на Сынхена. Теян и сам не помнил, в какой именно момент осознал это окончательно. Возможно, ещё в школьные годы, когда впервые заметил, какими глазами Джиен смотрит на Сынхена. Эти глаза — влюбленные, открытые, беззащитные. Тогда эти взгляды ещё можно было списать на мальчишеское восхищение, на желание быть похожим на старшего. Они казались милым проявлением юности, чем-то, что перерастет, рассосется, уступит место взрослой рассудительности. Но время шло, а взгляд не менялся. Он становился только очевиднее. Каждый раз, когда Джиен дарил этот взгляд Сынхену, Тэян чувствовал, как у него под ребрами что-то сжимается. Тоска с двумя разными оттенками: один — за друга, который так и не дождался ответа, второй — за себя, который ответа дождаться не мог по определению. Сынхен не реагировал. Ни на эти взгляды. Ни на маленькие жесты, которыми Джиен осыпал его, словно конфетти. Ни на неловкие прикосновения, ни на попытки остаться наедине. Топ просто проходил мимо — или сквозь? — как будто ничего не замечал. Как будто Джиен для него был частью декораций, мебелью, воздухом. И Джиен грустнел. Это была та особенная грусть, которую невозможно спрятать. Она просачивалась в уголки его губ, когда он думал, что никто не видит. Она делала его плечи чуть более ссутуленными. И Тэян знал, что происходит в голове у Джиена в такие моменты, потому что сам проходил через то же самое тысячи раз. Сейчас, стоя на сцене и слушая очередной глупый вопрос от ведущей, Теян чувствовал, как привычная тяжесть в груди становится почти невыносимой. «Расставьте участников группы по симпатии», — объявили им. Он не колебался ни секунды. Первое место — Джиен. Второе — Топ. Дальше — остальные. Это была правда. Самая простая и самая горькая правда в его жизни. Он украдкой наблюдал за тем, как Джиен что-то пишет в своём планшете. Тот даже не смотрел на Теяна во время выбора. Не потому, что не хотел — просто всё его внимание было приковано к кому-то другому. Теян уже знал результат, ещё до того, как ведущая начала зачитывать ответы. «Первое место — Топ. Второе — Теян». Он не удивился. Он привык. Но когда очередь дошла до Сынхена, Теян замер. «Первое место — Дэсон. Второе — Джиен». Воздух в зале не изменился. Фанаты продолжали улыбаться, камеры продолжали снимать. Никто не заметил, как дрогнула рука Джиена на колене. Никто не увидел, как мгновенно помрачнело его лицо. А Теян увидел. Он всегда видел. Второе место. Снова. Всегда. Для Топа Джиен был вторым. Для Джиена Теян был вторым. Этот порочный круг тянулся годами, и у него не было ни начала, ни конца. Теян сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он хотел встать. Перевернуть всё к чертям. Уйти. Забрать Джиена с собой, подальше от этого равнодушного Сынхена, который даже не понимал, какое сокровище пропускает мимо себя. Но он не сделал ничего. Как и всегда. Только стиснул зубы и продолжил улыбаться в камеру. Но хуже всего было другое. По идее, как самый близкий друг — а Тэян был именно самым близким, ближе некуда, ближе, чем собственное дыхание, — он мог помочь. Мог поговорить с Сынхеном. Мог намекнуть. Мог подтолкнуть их друг к другу, устроить случайную встречу, создать момент. Мог стать мостом. Он этого не делал. Потому что сам был безнадежно, беспамятно, невыносимо влюблен в Джиена. И это чувство не было внезапным. Оно не пришло с грозой и молнией. Нет. Оно росло медленно, как корни под асфальтом — сначала незаметно, потом неудержимо. Ещё в детстве. Маленький, вечно взлохмаченный Джиен. смотрел на всех огромными глазами, полными одновременно страха и любопытства. Теян сразу потянулся к нему. Он протянул руку первым. С тех пор он никогда не отходил далеко. Он следовал за младшим словно тень. Не навязчиво, не заметно для посторонних. Просто всегда оказывался рядом в нужный момент. Когда Джиен впервые разбил коленку — Теян уже доставал пластырь. Когда Джиен плакал из-за первой несчастной любви — Теян молча сидел рядом и не задавал вопросов. Когда Джиен радовался первой победе — Теян был в первом ряду зрителей. Он видел, как Джиен взрослеет. Как меняется его голос, его лицо, его взгляд. Как из угловатого подростка он превращается в кого-то, от кого невозможно отвести глаз. И в какой-то момент Теян понял: это не дружба. В груди горело что-то совсем другое. Острое, болезненное, жадное. Он хотел быть единственным. Не другом. Не «вторым». Не тем, кто утешает после того, как разбил сердце кто-то другой. Он хотел быть тем, кого Джиен выбирает первым. Но реальность была жестока. Джиен смотрел на Сынхена. Сынхен смотрел сквозь Джиена. А Теян смотрел на Джиена и задыхался от собственного бессилия. «Не просто дружба», — сказал он себе. И испугался. Как признаться? Нельзя. Не сейчас. Не ему. Он выбрал путь молчания. Путь тихой любви — такой тихой, чтобы никто, даже случайно, не заподозрил. Потому что если люди узнают — а люди всегда узнают, они шепчутся, они извращают, — то поползут слухи. Грязные. Кривые. Те, что прилипают к человеку навсегда. А вокруг его любимого человека не должно быть таких слухов. Поэтому Тэян хранил всё в себе. Запирал на семь замков. И любил так, чтобы никто никогда не узнал. Он ничего не мог с этим поделать. Потому что для Джиена он был просто другом. И Тэян это принимал. Каждое утро — принимал. Каждый вечер — заново. Он понимал, почему Джиен так запал на Сынхена. И если честно, если бы Тэян был на месте Джиена — он, наверное, выбрал бы топа. Сынхен был высоким, красивым той правильной, очевидной красотой, которая не требует пояснений. Он был из состоятельной семьи, носил это богатство легко, как хороший костюм. Он улыбался так, что у людей подкашивались колени. А Тэян был полной противоположностью. Он это знал. Не самобичевание, нет — просто факт. Он был тише, скромнее, незаметнее. И с внешностью, которая не заставляла взгляды прилипать. В таком поединке не выиграть. Никогда. Из-за этого понимания Тэян бездействовал годами. Годами смотрел, как человек, который стал для него смыслом, страдает от безответной любви. Как Джиен с каждым днем закапывает себя всё глубже в надежды, которые никогда не сбудутся. Как он просыпается с мыслью «может быть, сегодня?» и засыпает с «наверное, нет». Тэяну было больно наблюдать за этим. Больно настолько, что иногда по ночам он просто лежал в темноте и сжимал подушку, потому что не знал, куда деть эту тяжесть. Однажды он не выдержал. Он подошел к Сынхену. Нарочно, между делом, под видом легкой беседы спросил про отношения. «Слушай, а тебе кто-то нравится? Или встречаешься с кем?» Сынхен посмотрел на него — тем долгим, непроницаемым взглядом, который Тэян так и не научился читать. И ничего не ответил. Просто ушел от темы. Так плавно, словно темы и не существовало вовсе. Тогда Тэян решился на другой разговор. С Джиеном. Они сидели в пустой гостиной, и за окном уже зажигались первые фонари. Тэян задал тот же вопрос, но вложил в него всю осторожность, на какую был способен. Джиен помолчал. Покрутил в пальцах уголок пледа. А потом улыбнулся — той улыбкой, которая не достигала глаз. — Понимаешь, есть одна девушка, — сказал он тихо. — Я давно ее добиваюсь… Но она пока не отвечает взаимностью. Девушка. Тэян кивнул. Улыбнулся в ответ — той самой улыбкой, которую он отрепетировал за годы. Поддерживающей. Дружеской. Ничего не значащей. А внутри у него что-то замерло, а потом рухнуло, как карточный домик. Он не знал, что разрушительнее: то, что Джиен назвал Сынхена «девушкой», или то, что Джиен вообще кому-то рассказывал о своих чувствах. Или то, что Тэян снова оказался в роли молчаливого свидетеля — не участника, не героя, просто человека, который любит и прячет. Он сидел напротив Джиена, слушал его тихий голос, смотрел на его пальцы, перебирающие край пледа, и думал только об одном. «Я люблю тебя. Я люблю тебя так, что это не помещается во мне. Но ты никогда об этом не узнаешь. Потому что твое счастье важнее. Даже если в этом счастье нет места для меня». За окном зажглись все фонари. Вечер опустился на город, мягкий и равнодушный. А Тэян продолжал любить — тихо, молча, так, что даже стены не слышали Но была в этой тихой любви одна грань, о которой Тэян старался не думать. Она пугала его. Потому что в ней не было ничего светлого. Дело в том, что его начала захлестывать злость. Глухая, тяжелая, как вязкая нефть, которая пропитывала все его мысли. Он уже не мог просто наблюдать — не мог видеть, как Джиен рассыпается перед Сынхеном, как унижается своими надеждами, как каждый день добровольно засовывает руку в огонь и удивляется, что обжигается. Сколько можно? Сколько можно смотреть на это? Тэян сидел на краю кровати поздно ночью, сжимая простыню так, что костяшки побелели. В груди клокотало что-то огромное и невыносимое. Он любил Джиена больше, чем кто-либо на свете. Он не просто любил — он желал. Всем существом. Каждой клеткой. Этой больной, иррациональной, всепоглощающей тягой, которая уже давно перестала быть чувством и превратилась в зависимость. Терпеть больше невозможно. Тэян помнил каждую слезу Джиена. Потому что в самые тяжелые времена — а такие времена были, они есть у каждого, кто выбирает эту жизнь — Джиен плакал. Он не показывал это другим. Перед Дэсоном он держал лицо. Перед Сынри и подавно. Топ? Топ всегда был занят. Топ был далеко, топ был звездой на другом небосклоне. А Тэян был рядом. Всегда. Он приходил первым. Он не спрашивал «что случилось?» — он просто садился рядом, молчал, ждал. А когда Джиен обливался слезами, когда его плечи тряслись от беззвучных рыданий, Тэян обнимал его. Просто обнимал, ничего не требуя взамен. И в эти моменты — только в эти — он чувствовал себя ближе, чем кто-либо. Нужнее. Единственным, кто действительно имеет значение. И это чувство… оно было блаженным. Темная, запретная ветка его любви. Он ловил себя на мысли, что ему почти нравится, когда Джиену плохо. Не потому, что он желал любимому зла. Нет. Просто когда Джиен был счастлив — он был далеко. Он смеялся с Сынхеном, он строил планы, он жил своей жизнью, в которой Тэяну отводилась роль статиста. Но когда Джиен страдал — он приходил к Тэяну. Он обнимал его в ответ. Он искал утешения именно в его руках, ничьих больше. В такие моменты Тэян чувствовал себя не другом. Чем-то большим. Единственным. Он наблюдал за Джиеном с особой жадностью именно тогда — когда младший был сломлен, беспомощен, беззащитен. Когда его губы дрожали, а глаза были красными и опухшими. Когда он шептал «что мне делать, Тэян?» и смотрел снизу вверх — доверчиво, открыто, полностью. Никто другой не видел Джиена таким. Никто. И это знание пьянило. Но теперь ситуация вышла из-под контроля. Джиен страдал слишком долго. Слишком тяжело. И Тэян больше не мог просто стоять в стороне и ждать, когда его позовут утешать очередные разбитые надежды. Он решил действовать. Мысль оформилась неожиданно — как удар тока. Когда-то он боялся соперничать с Сынхеном, потому что считал себя проигравшим заранее. Беднее. Неказистее. Недостойным. А что, если всё это время он смотрел не с той стороны? Сынхен — богатый, красивый, недосягаемый. И что? Где он был, когда Джиен плакал по ночам? Где был этот блестящий топ со своей идеальной улыбкой? Правильно — его не было. Он вообще никогда не был рядом по-настоящему. Он существовал в сознании Джиена как картинка, как мечта, как обещание счастья, которое никогда не сбудется. А Тэян был настоящим. Он был здесь. Он был всегда. Он вставал с кровати. Подошел к зеркалу. Посмотрел на свое отражение — уставшее, бледное, с темными кругами под глазами от бессонных ночей. Не герой любовного романа. Не тот, на кого падают софиты. Но достаточно ли этого? Он не знал. Но знал другое: если он ничего не сделает сейчас — он сойдет с ума. Его любовь уже давно перестала быть тихой. Она пульсировала в венах, она требовала выхода, она разъедала его изнутри, как кислота. Сеголня он поговорит с Джиеном. Не как друг. Иначе. Он скажет всё. Все эти годы. Все слова, которые копил за плотно сжатыми губами. Пусть Джиен оттолкнет его. Пусть посмотрит с недоумением или даже отвращением. Пусть скажет, что они всего лишь друзья, и Тэян всё придумал, и что его чувства — ошибка, неловкость, которую лучше забыть. Пусть. Он выдержит. Но если есть хотя бы один шанс из тысячи — если Джиен хоть на секунду посмотрит на него иначе, если дрогнет в его глазах что-то новое, если позволит… если скажет «да»… Тэян закрыл глаза и выдохнул так глубоко, как будто готовился нырнуть в ледяную воду. Сынхен не заслуживает Джиена. Эта мысль въелась в голову Тэяна так глубоко, что уже не отделялась от него — стала частью его существа, как голос или дыхание. Он даже не смотрит на него. Сынхен просто не замечает Джиена — не видит этих взглядов, не слышит этих вздохов, не понимает, какое сокровище проходит мимо него каждый день, рассыпаясь от его равнодушия. Так чем Тэян хуже? Он делал всё. Всё, что мог. Все эти годы он был рядом, когда Джиен болел — приносил лекарства и сидел у кровати, пока температура не спадала. Он помнил, какой кофе любит Джиен, в какой последовательности добавлять сироп, чтобы вкус был идеальным. Он знал, когда Джиену нужно просто помолчать, а когда — говорить без остановки, чтобы отвлечь от грустных мыслей. Он был идеальным другом. Идеальным слушателем. Идеальной тенью. Но всегда — всегда! — на втором месте. Потому что сердце Джиена было занято другим. Тем, кто даже не удосужился оглянуться. Тэяну надоело терпеть. Годы молчаливого обожания, годы утешений по ночам, годы «спасибо, что ты у меня есть» — этих слов больше недостаточно. Он хотел большего. Он заслуживал большего. И Джиен заслуживал того, кто действительно будет его видеть. Сегодня всё должно измениться. Эфир закончился поздно. Бенги вернулись в общежитие уставшие, но с приливом адреналина, который всегда оставался после камер. Где-то в коридоре хохотал Дэсон, Сынри что-то бурчал в ответ — их голоса эхом разносились по тесным комнатам. Все приняли душ. Поужинали вполголоса, кто чем — кто доедал вчерашний рис, кто наскоро заваривал лапшу. А потом пришло сообщение. — Нас вызывают в офис, — Дэсон выглянул из прихожей, натягивая куртку на ходу. — Сынри, пошли. — Сейчас, — отозвался тот из ванной. — Две минуты. Тэян сидел на диване в гостиной, делая вид, что листает ленту в телефоне. Он слышал, как хлопнула входная дверь. Один раз. Второй. И наступила тишина. Точнее, почти тишина. Потому что с кухни доносился приглушенный голос Сынхена. Топ сидел у стола, подтянув колени к груди, и что-то бормотал себе под нос — размеренно, сбивчиво, снова размеренно. Похоже, он писал текст. Что-то ритмичное, с повторяющимися окончаниями. Иногда он останавливался, замирал на несколько секунд, а потом начинал заново с другой интонации. Репует. Тэян узнал эту привычку. В другой вечер он, возможно, остался бы послушать. Сынхен был талантлив — это отрицать глупо. Его подача, его чувство ритма, его умение превращать обыденность в поэзию — всё это заставляло Тэяна когда-то восхищаться им как артистом. Но не сегодня. Сегодня Тэян крадучись поднялся с дивана. Шаг. Еще шаг. Он прокрался мимо кухни — мимо двери, за которой сидел Сынхен, увлеченный своим репом, мимо холодильника, который тихо гудел в темноте. Сынхен не поднял головы. Не произнес ни слова. Он даже не заметил, как Тэян проскользнул по коридору, как тень, бесшумная и решительная. Или заметил, но не счел нужным отреагировать. Тэяну было всё равно. Он замер перед дверью в спальню. Сердце колотилось где-то в горле, тяжелое и горячее. Еще секунду назад он был полон решимости — злой, острой, как лезвие. Но сейчас, когда нужно было просто войти, его ладонь зависла над ручкой. Он выдохнул. — сегодня, — прошептал он. — Я больше не буду молчать. — и толкнул дверь. В спальне горел только ночник — мягкий, желтоватый свет, который делал всё вокруг чуть размытым, похожим на старую фотографию. На полу лежали два матраса вплотную друг к другу — так они спали уже несколько лет, с тех пор как переехали в эту общагу. Джиен сидел на корточках у своего матраса, спиной к двери. Он был в домашней футболке — слишком большой для него, сползающей с одного плеча, и в свободных штанах. Волосы еще влажные после душа, слегка завивались на затылке. В руках телефон — тусклый свет экрана подсвечивал его пальцы, его запястья, его склоненную голову. Он даже не обернулся. — Что-то забыл? — спросил Джиен рассеянно, не отрываясь от экрана. Голос мягкий, чуть хрипловатый после долгого дня. Он явно решил, что это Сынхен зашел за чем-то с кухни. Тэян закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал громче, чем хотелось бы. — Нет, — сказал он тихо. — Это я. Джиен наконец поднял голову. Повернулся — и его лицо оказалось совсем близко. Удивление мелькнуло в глазах, быстро сменившееся теплой, привычной улыбкой. — А, Тэян. А я думал... — он не закончил фразу. Договорить было не нужно. «Думал, это Сынхен» — витало в воздухе так ясно, будто он произнес это вслух. Тэян опустился на пол напротив. Корточки к корточкам. Колени почти касались. — Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Прямо сейчас. Что-то в его тоне заставило Джиена отложить телефон. Медленно. Настороженно. Он посмотрел на Тэяна внимательнее — и, кажется, впервые за многие годы действительно увидел его. Не друга, который всегда рядом. Не тень. Не утешителя по вызову. А кого-то, кто смотрел на него так, как никогда раньше. — Что-то случилось? — спросил Джиен тихо. Тэян сглотнул. В животе всё сжалось в тугой узел. Где-то за стеной всё еще бормотал свой реп Сынхен, не подозревая, что через несколько метров начинается разговор, который может всё перевернуть. — Случилось, — ответил Тэян. — Много лет назад. И я слишком долго молчал. Он протянул руку. Не убрал. Оставил на колене Джиена — там, где теплая ткань домашних штанов скрывала кожу. Пальцы почти не дрожали. Джиен замер. Не отдернулся. Но и не ответил. Тишина в спальне стала густой, как утренний туман. И где-то в этой тишине Тэян наконец решился начать. На секунду — всего на одну короткую, трусливую секунду — ему захотелось просто уйти. Встать, улыбнуться привычной дежурной улыбкой, сказать «да так, ничего, просто проверить, как ты», и исчезнуть за дверью. Забыть об этом. Не делать того, что он задумал. Потому что то, что он собирался сделать, было аморально. Он вторгался в чужую душу. Он собирался вытащить на свет то, что Джиен так старательно прятал. Он готов был разрушить их дружбу — многолетнюю, хрупкую, бесценную — ради одного шанса. Но он хотел Джиена. Он хотел его во всех смыслах. В каждом смысле. В тех, о которых можно говорить вслух, и в тех, о которых молчат даже в самых откровенных разговорах. Это желание жгло его изнутри годами, и сегодня оно стало сильнее, чем стыд. Сильнее, чем страх. Сильнее, чем голос на задворках сознания, который шептал: «Не надо. Ты пожалеешь». Тэян медленно начал говорить. Голос его звучал ровно — на удивление ровно, будто он репетировал эту речь тысячи раз. Что, в общем-то, было правдой. — Мы знакомы уже давно, — сказал он. — Я тебя знаю как никто другой. Он выдержал паузу. Джиен молчал, только моргнул один раз, два. — Пойми, — продолжил Тэян, чуть тише, чуть мягче. — Ты можешь рассказать мне всё что угодно. Я пойму. Я выслушаю. Только не закрывайся от меня. Он видел, как напряглись плечи Джиена. Как чуть расширились зрачки. Младший почувствовал неладное — унюхал опасность, как зверь, который замер перед капканом. Но еще не знал, в чем дело. — Скажи мне честно, — Тэян сделал последний вдох, самый глубокий. — Тебе нравится хён? Эффект был мгновенным. Джиен вскочил — так резко, что чуть не опрокинул телефон, оставленный на матрасе. Он завертел головой, как загнанный зверек, ищущий путь к отступлению. Но они были в спальне, и единственный выход был за спиной Тэяна. Покраснел он мгновенно. Эта краска поднималась от шеи вверх по щекам, заливала уши, добиралась до лба. Джиен стал розовым — нет, алым — за какие-то три секунды. И чем больше он понимал, что выдал себя, тем краснее становился. — Да нет! — выпалил он слишком быстро. Слишком громко для полуночного разговора. — Что ты, с ума сошел? Не может такого быть! Он замахал руками — хаотично, вразнобой, словно отгонял назойливых насекомых. — Тем более мы оба парни! — добавил он, и голос его взвился на полтона выше обычного. — Он мне буквально как старший брат! Как ты вообще мог подумать такое?! Тэян слушал этот словесный поток, и где-то внутри него, под слоем боли и надежды, шевельнулась жалость. Бедный Джиен. Он так отчаянно пытался спасти свою тайну. Так смешно и трогательно врал, краснея до корней волос. — Я же вижу, как ты смотришь на него, — перебил Тэян мягко, но твердо. Без злости. Без насмешки. Просто — факт. Джиен замолчал на полуслове. Его руки безжизненно упали вдоль тела. — Просто признайся мне уже, — продолжил Тэян, не давая ему опомниться. — Мы дружим с детства. А ты скрываешь что-то от меня. Так нельзя. Меня это ранит. Он подался вперед, всё еще сидя на корточках. Теперь он смотрел на Джиена снизу вверх — и это был осознанный прием. Не угрожать. Не давить. Быть ниже, меньше, безопаснее. — Ответь честно, — сказал Тэян, разделяя каждое слово. — Он тебе нравится? В спальне повисла тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом. Где-то за стеной Сынхен всё еще что-то бормотал себе под нос, но эти звуки казались пришедшими с другой планеты. Джиен стоял, залитый желтоватым светом ночника. Его губы дрожали. Глаза — эти огромные, выразительные глаза — заметались по комнате, по потолку, по полу, везде, только не на Тэяне. А потом они остановились. И опустились прямо на лицо самого близкого друга, который сидел у его ног и ждал ответа, затаив дыхание. — Тэян... — прошептал Джиен. В его голосе не было отрицания. Не было защиты. Только растерянность и страх. И это было честнее любых слов. В комнате повисла пауза. Тяжелая, вязкая, как патока. Джиен стоял посреди спальни, растерянный и красный, с глазами, которые не знали, куда смотреть. А потом — медленно, будто каждое движение давалось через силу — он снова спустился на пол. Он сел на матрас, подтянул колени к груди и обнял их обеими руками. Такой маленький. Такой закрытый. Такой недосягаемый — и одновременно прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки. Джиен мельком глянул на закрытую дверь. Проверил — не подслушивает ли кто. Не стоит ли за ней Сынхен с кухни, не замер ли Дэсон в коридоре, не вернулся ли Сынри раньше времени. Убедившись, что они одни, он медленно уткнулся лицом в колени. И тихо, почти беззвучно, прошептал: — Я не знаю. Тэян замер. Сердце пропустило удар. — Это началось давно, — голос Джиена приглушался тканью домашних штанов. — Очень давно. Я пытался не обращать внимания. Думал, пройдет. Но... Он замолчал. Сглотнул. Тэян видел, как движется его кадык. — Мне кажется, что хён нравится мне не как друг, — выдохнул Джиен. — А как что-то большее. Слова падали в тишину, как камни в воду — каждый со своим всплеском. «Большее». Джиен произнес это так, будто признавался в преступлении. Будто само существование этого чувства было запрещенным. — Но я боюсь, — добавил он совсем тихо. — Я боюсь этих чувств. И того, как отреагирует хён. Что он скажет. Что... подумает. Его плечи начали мелко дрожать. И тогда Тэян сделал то, что делал всегда. То, что умел лучше всего. Он подвинулся ближе. Обнял Джиена — осторожно, но крепко, так, чтобы тот чувствовал тепло, но не задыхался от давления. Одна рука легла на спину — широкая, уверенная, начала медленно поглаживать между лопатками, кругами, успокаивающе. Другая — на голову, пальцы зарылись в еще влажные после душа волосы, массируя кожу головы легкими, едва ощутимыми движениями. Джиен не отстранился. Не сопротивлялся. Он просто обмяк в этих руках, как будто только сейчас понял, как сильно устал нести этот груз в одиночку. — Все понимаю, — заговорил Тэян, и голос его был мягким, как одеяло, в которое укутывают замерзшего. — Твои переживания. И страхи. Ты не один. Он продолжал гладить Джиена по голове, и внутри него разливалось тепло. Особенное. Тёмное. То, которое он старательно прятал ото всех, включая самого себя. Ему было в кайф утешать любимого. В кайф чувствовать, как Джиен слабеет в его руках, доверяется, отдает контроль. В кайф осознавать, что именно он — единственный, кому позволено так близко подходить, когда мир рушится. Но кайф не отменял того, что нужно было сделать дальше. — Только... — Тэян вздохнул, изображая сожаление, в котором была лишь половина правды. — Мне жаль тебя огорчать. Джиен поднял голову от колен. Глаза влажные, но пока без слез. Он смотрел вопросительно, с затаенной надеждой — может быть, Тэян скажет что-то ободряющее. Может быть, подскажет выход. — Я тут уже разговаривал с топом, — сказал Тэян, выбирая слова как сапер, который знает, что бомба всё равно взорвется. — До этого. Не сегодня. Он выдержал паузу. Посмотрел на дверь — театрально, будто проверял, что их действительно никто не слышит. Хотя он знал: Сынхен всё еще на кухне. Увлечен своим репом. Не придет. Не спасет. — Он осуждает такие отношения, — продолжил Тэян. — Сказал, что даже представить себе такое бесстыдство не может. Что это неправильно. Что... Он помедлил. — У него есть девушка. Родители настаивают на свадьбе. Слова упали. И время остановилось. Тэян почувствовал это физически — как будто где-то внутри механизма мира сломался самый главный винтик. Часы замерли. Секундная стрелка застыла на месте. Даже воздух перестал двигаться. Наступила гробовая тишина. Она длилась секунду. Может, две. А потом — мир разлетелся вдребезги. Джиен разрыдался. Это произошло не постепенно. Не с дрожащей губы и первой предательской слезинки. Нет. Это был взрыв — будто плотину, которую он строил годами, прорвало одним ударом. Он зажался в клубок, вжал голову в плечи, сжался так, что стал почти невидимым. Всхлипы вырывались из груди грубо, надрывно, без всякой красоты. Вот казалось — секунду назад он держался. Сильным. Собранным. Взрослым. А уже через минуту — просто ребенок, раздавленный новостью, которую не в силах принять. Джиен плакал в колени, и каждое его всхлипывание разбивало что-то внутри Тэяна. И одновременно — странное, запретное чувство — поднималось откуда-то из глубины. Ровно там, где кончалась жалость и начиналось что-то другое. Джиен понимал: у него нет будущего с Сынхеном. Ни сейчас. Никогда. Тэян понимал другое: он только что нагло обманул самого близкого человека. Сынхен никогда не говорил ничего подобного. Они вообще почти не разговаривали о таких вещах — топ уходил от темы при первой же попытке. И никакой девушки, на которой настаивают родители, не существовало. По крайней мере, Тэян о такой не знал. Но это было во благо. Так он убеждал себя. Разве не лучше сказать Джиену сейчас, подготовить, оградить от будущей, более жестокой правды? Разве не милосерднее — разбить сердце самому, аккуратно, в безопасной обстановке, чем позволить это сделать Сынхену своей холодностью или равнодушием? Тэян верил в это. Он заставил себя верить. И еще кое-что, о чем он никогда не сказал бы вслух. Таким образом он снова становился ближе к Джиену. Единственным, на кого можно положиться. Единственным, кто знает правду. Единственным, чье плечо мокро от слез, чья футболка пропитана чужим горем. Он выигрывал. Не у Сынхена — тот даже не участвовал в соревновании. Он выигрывал у пустоты, которая могла бы заполнить сердце Джиена кем-то другим. Джиен сейчас — как никогда — был беззащитен. Растерян. Разбит. Его душа зияла открытой раной, и любое прикосновение в этот момент отзывалось бы болью. Или — лечением. Именно сейчас, в эту секунду, самый лучший момент начать его успокаивать. Тэян притянул Джиена к себе. Сильнее, чем раньше. Вжал его лицо в свою грудь, позволил плакать — громко, не стесняясь, содрогаясь всем телом. Одной рукой он гладил его по спине, другой — по голове, и шептал что-то бессвязное, убаюкивающее, то самое, что говорят людям, когда мир рушится. — Тише... я здесь... всё будет хорошо... я никуда не уйду... дыши... просто дыши... Джиен цеплялся за него, как утопающий за спасательный круг. Пальцы вцепились в ткань толстовки, лицо спряталось в изгибе шеи, горячее дыхание обжигало кожу. И Тэян закрыл глаза. Он чувствовал его — всего. Тяжесть его тела. Влажность слез. Пульс — бешеный, испуганный — под тонкой кожей запястья. И где-то на самом дне этого мрачного блаженства, в самой темной глубине, куда он запрещал себе заглядывать, пульсировало тихое, торжествующее: «Он мой. Теперь — только мой». Тэян обнимал его, гладил по волосам, по спине — и с каждой минутой всё острее понимал, что у него это плохо получается. Не получается вовсе. Джиен не успокаивался. Он словно ушел в себя, в какую-то глубокую, темную нору, откуда не доходили ни слова утешения, ни тепло прикосновений. Тэян чувствовал себя беспомощным. И это злило. Но в какой-то момент Джиен замер. Медленно, словно сквозь сон, приподнял голову. Его лицо было мокрым от слез — щеки блестели в тусклом свете ночника, ресницы слиплись, нос покраснел. Он вытер лицо руками — неловко, по-детски, размазывая слезы, а не убирая их. И в этот момент Тэян понял: это его шанс. Сердце пропустило удар. Два. А потом забилось где-то в горле, бешено, панически. Руки дрожали, когда он протянул их к лицу Джиена. Обхватил его щеки — осторожно, почти благоговейно, будто держал что-то хрупкое, что может разбиться от одного неверного движения. Большими пальцами стер остатки слез. Джиен смотрел на него — непонимающе, стеклянно, но не отстранялся. И Тэян поцеловал его. В губы. Просто — в губы. Коротко, неумело, неуклюже. Он не знал, как это делается. Он был юным, да и девственником — не только в прямом смысле, но и во всех остальных аспектах он был без опыта. Никогда никого не целовал. Никогда не прикасался к кому-то так. Всё, что он знал о близости, было из дорам и чужих разговоров, которые он слушал краем уха. Он хотел этого. Боже, как он хотел. Но не знал как. Поцелуй вышел сухим, неловким, слишком быстрым. Джиен не ответил — но и не оттолкнул. Он просто... замер. Как статуя. Как будто его сознание отключилось, а тело осталось сидеть на месте, покорное и пустое. Тэян отстранился на секунду, заглянул в глаза напротив. Ничего. Пустота. Стекло. И всё же он продолжил. Он снова поцеловал Джиена — дольше, настойчивее, снова вытирая пальцами непрошеные слезы, которые всё текли и текли по щекам. Джиен не реагировал. Вообще. Ни вздоха, ни движения навстречу. Просто сидел в прострации, позволяя делать с собой всё что угодно. А Тэян спускался поцелуями ниже. Губы скользнули по подбородку — мокрому от слез, соленому. По шее — тонкой, беззащитной, где пульсировала жилка. Он целовал эту шею жадно, торопливо, оставляя мокрые следы. Пальцы сами потянулись к краю футболки. Залезли под нее — и коснулись горячей, живой кожи. Гладкое тело под ладонями. Теплое. Настоящее. У Тэяна перехватило дыхание. Джиен не отказывался. Не сопротивлялся. Но и не отвечал. Он просто сидел, закрыв глаза, и позволял. Как кукла. Как вещь. Как чужое тело, которое вдруг перестало ему принадлежать. Тэян видел это. И где-то глубоко, на самом дне сознания, засомневался. Стоит ли продолжать? Он погорячился? Может быть, надо остановиться, пока не поздно, пока он не перешел ту черту, за которой не будет возврата? Но поворачивать назад уже не имело смысла. Он снял с Джиена футболку — тот даже не поднял руки, пришлось стягивать самому, осторожно, боясь зацепить кожу. Толстовка, майка — всё полетело на пол, в кучу. Тэян обхватил ноги Джиена под коленками, сжал, приподнял — и усадил того на себя. Теперь между ними оставались лишь сантиметры. Джиен оказался сверху — легкий, почти невесомый. Тэян чувствовал тяжесть его бедер на своих, тепло босых ступней, касающихся пола по бокам. Ладони Тэяна легли на обнаженную грудь Джиена — сердце под ними колотилось, быстро-быстро, испуганно. Он смотрел на Джиена снизу вверх. Прямо в глаза. И тихо-тихо, почти одними губами, спросил: — Мне продолжить? Джиен молчал. Его глаза были открыты — но в них ничего не было. Ни страха. Ни желания. Ни отвращения. Только пустота. Стеклянные, полные слез глаза, которые смотрели сквозь Тэяна, сквозь стены, сквозь время. Он как будто выпал из вселенной — его уже ничего не волновало. Он просто закрыл глаза. И Тэян посчитал это за согласие. С раной на сердце — потому что где-то он понимал, что это не «да» — он продолжил. Потянулся губами к ключицам. К плечам. К груди. Он осыпал тело Джиена поцелуями — жадными, неумелыми, жаркими. А потом начал оставлять засосы. Он не умел этого делать — слишком сильно втягивал кожу, оставляя багровые следы. На шее. На плече. Внизу, у ключиц. Каждый новый след был для него как метка — «это мое», «я был здесь», «никто другой». И вдруг Джиен издал звук. Приглушенный стон — вырвался откуда-то из глубины, сломанный, неуверенный. Не то чтобы от удовольствия — скорее от переизбытка ощущений, от того, что тело реагировало там, где разум молчал. Этот стон ударил Тэяна в голову. Возбуждение накрыло его с головой — горячее, дикое, неконтролируемое. Все эти годы сдерживания, все эти ночи, когда он представлял Джиена именно так — податливого, стонущего, принадлежащего только ему — всё вырвалось наружу в одно мгновение. Он расположил руки на бедрах Джиена. И сильно вдавил. Слишком сильно. И одновременно — вжался губами в нежную кожу ключицы и укусил. Тоже слишком сильно. Не рассчитал. Потерял контроль. Джиен чуть не вскрикнул — резко дернулся, изогнулся. Звук, который он издал, был ближе к боли, чем к удовольствию. Тэян мгновенно отпустил. — Прости, — выдохнул он, испуганный собственной грубостью. — Прости, я не хотел. Он наклонился к месту укуса. Провел языком — бережно, зализывая, заглаживая обиду. Соленый привкус кожи, металлический оттенок там, где выступила кровь. Он целовал это место снова и снова, шепча извинения между поцелуями. И в какой-то момент до него дошло. Синяки останутся. Багровые, темные, которые не спрячешь под футболкой. Которые будут напоминать о себе болью при каждом движении. Которые увидят другие — Дэсон, Сынри, менеджеры, гримеры, все, кто будет смотреть на Джиена в ближайшие дни. Синяки от него. От Тэяна. Эта мысль ударила в голову сильнее, чем возбуждение. Сильнее, чем страх. Сильнее, чем остатки совести. Она была запретной и пьянящей, как самый крепкий алкоголь. Они останутся. И каждый раз, когда Джиен будет смотреть в зеркало и видеть эти следы — он будет вспоминать. Может быть, с горечью. Может быть, с ненавистью. Но он будет вспоминать именно Тэяна. Не Сынхена. Не кого-то другого. Его. Некогда такой далекий Джиен — тот, кто смотрел на топа влюбленными глазами, кто сох по чужому равнодушию, кто никогда не замечал Тэяна иначе как друга — сейчас находился на нем. Он сидел сверху, тяжелый и легкий одновременно, его кожа горела под ладонями, а из приоткрытых губ вырывались тихие, прерывистые стоны от прикосновений. Не от Сынхена. А от него. Тэян смотрел на закрытое лицо Джиена — на эти мокрые ресницы, на прикушенную губу, на безразличное, пустое выражение — и чувствовал, как внутри него сплетаются в тугой узел восторг и тоска. Он получал то, о чем мечтал годами. Но получал это не так, как мечтал. Не в объятиях любящего человека. А в объятиях того, кто сломлен настолько, что ему всё равно, чьи руки его трогают. Тэян закрыл глаза. Вдохнул запах Джиена — его шампунь, его пот, его слезы. И продолжил. Он не мог остановиться. Уже не мог. А Джиен просто сидел на нем и позволял. Как позволил бы любому. И это знание жгло сильнее, чем любой укус. Тэян чувствовал победу. Она пульсировала в его венах вместе с кровью, горячая и пьянящая. Джиен был здесь. На нем. В его руках. Податливый, тихий, с закрытыми глазами и приоткрытыми губами. Тэян мог делать с ним всё что угодно — и Джиен не сопротивлялся. Когда ему надоело играться — когда каждый засос был поставлен, каждая точка на теле исследована губами — он спустился ниже. Пальцы дрожали, когда он расстегнул свою ширинку. Освободил себя — и на секунду замер, будто в первый раз увидел собственное тело. Потом так же расстегнул ширинку Джиена. Медленно. Аккуратно. Освобождая. Джиен даже не открыл глаз. Тэян подхватил его под бедра — руки скользнули по горячей коже, сжали, притянули ближе. Так, чтобы они соприкоснулись. Чтобы стало тесно, жарко, невыносимо. Он обхватил оба члена рукой — неумело, но жадно — и начал двигаться. Вверх. Вниз. Быстрее. Джиен прикрыл рот ладонью — резко, будто только сейчас понял, что может издать звук. Вторая его рука легла на плечо Тэяна — для опоры. Пальцы вцепились в плечо, сжали, не отпускали. И было видно, как он не знает, куда себя деть. Джиен выгибался — то вперед, то назад, то в сторону, будто пытался убежать от собственного тела. Каждое движение Тэяна отзывалось в нем дрожью, и он не мог найти позу, в которой эта дрожь стала бы терпимой. Его дыхание сбивалось, пальцы на плече Тэяна то сжимались до боли, то расслаблялись, как будто он забывал, как дышать. Тэян двумя руками ускорился. Схватил крепче. Плотнее. Сильнее. И вся комната наполнилась стонами. Прерывистыми, приглушенными — потому что Джиен так и не убрал ладонь ото рта. Но даже через эту преграду Тэян слышал всё. Каждый всхлип. Каждый выдох. Каждый полустон-полуплач, который рождался где-то в груди. Казалось бы, ничто не испортит их идиллию. Время тянулось как резина. Тэян не понимал, сколько прошло — пять минут или час. Чувство времени исчезло, растворилось в жаре тел, в запахе пота, в прерывистом дыхании Джиена. Существовал только этот момент. Только эта комната. Только они. И больше ничего. Если бы не стук в дверь. Тихий. Размеренный. Один. Два. Три. Звук прозвучал как выстрел в тишине. Тэян замер. Джиен замер. Оба одновременно повернули головы к двери. Сынхен стоял в проеме. Он сложил руки на груди — спокойно, буднично, как будто зашел спросить, который час. Его лицо ничего не выражало — ни шока, ни отвращения, ни удивления. Только лёгкая усталость, как у человека, который увидел нечто, что видел уже тысячу раз. Они оба словили шок. Рты открылись. Сердца остановились. Сынхен заговорил первым. Голос ровный, без единой эмоции: — Не буду вам мешать. Но как закончите — уберите только за собой. Он сделал паузу. Посмотрел куда-то сквозь них, на стену за их спинами. — Да, и сегодня я буду спать в другой комнате. И не только сегодня. Спокойно повернулся. Сделал шаг к выходу из коридора — и добавил, как бы между прочим: — Кстати, скоро вернутся Дэсон и Сынри. Так что заканчивайте побыстрее. И закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал приговором. Джиен вскочил. Он отлетел в противоположный угол комнаты так быстро, будто его ударило током. Нащупал какую-то простыню — скомканную, забытую на полу — и завернулся в нее, как в спасательный круг. Плечи тряслись. Глаза — огромные, полные слез и ужаса — смотрели на Тэяна так, будто видели его впервые. — Убирайся, — голос Джиена сорвался на крик. — Убирайся из комнаты! Сейчас же! Тэян не стал спорить. Он натянул одежду — торопливо, не попадая в рукава, путая пуговицы. Ноги не слушались. Пальцы дрожали так, что ширинка застегнулась только с третьей попытки. Он вылетел в коридор, не оглядываясь. Дверь в спальню захлопнулась за его спиной. Глухо. Навсегда. Сынхен сидел за столом на кухне. Он не ушел в другую комнату, как обещал. Сидел — локти на столе, телефон в руках, свет экрана подсвечивал его лицо снизу, делая его чужим, почти пугающим. Выражение лица было необычайно серьезным. Слишком серьезным. Спокойным — даже неестественно. Тэян замер на пороге кухни. Он не решался войти. Не решался поднять глаза. Он мялся в проеме, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя себя провинившимся щенком. Хотя не совсем понимал, в чем провинился. Сынхен не смотрел в его сторону. Вообще. Как будто Тэяна не существовало. А Тэян стоял и не мог пошевелиться. Голова склонилась сама собой — так, как если бы перед ним стоял босс, готовящийся к разносу. Только разноса не было. Было молчание. Тяжелое, гнетущее молчание, которое давило сильнее любых слов. Тэян решил заговорить первым. Просто чтобы разбить эту тишину. Просто чтобы убедиться, что он еще существует. — Хён, — голос прозвучал хрипло, чужим. Тэян прочистил горло. — Ты не голоден? Мне приготовить может что-нибудь? — теян не заметил, как начал перебирать свои пальцы. Тишина. Минута. Сынхен медленно поднял голову от телефона. Посмотрел на Тэяна — впервые с того момента, как закрыл дверь в спальню. Взгляд тяжелый, неподвижный. И губы дрогнули — не в улыбке, нет. В чем-то другом. В усмешке, которая не касалась глаз. — Ты еще не наготовился? — спросил Сынхен спокойно, почти лениво. — С Джиеном? В воздухе повисло то, что нельзя было перепутать ни с чем другим. Намек. Прозрачный, как стекло. Сынхен покачал головой — едва заметно, раз, другой. — Иди отдохни, — сказал он, возвращая взгляд в телефон. — А лучше — иди помойся. Он замолчал. И добавил, уже в экран, не поднимая головы: — От тебя... Воняет. Тэян стоял в проеме кухни, и его лицо горело так, будто его ошпарили кипятком. Он не мог найти слов. Не мог сделать шаг. Не мог даже дышать нормально. Тэян начал кланяться. Быстро, мелко, почти судорожно. — Извините, хён... простите... я не хотел... простите... Сынхен не удостоил его даже секундным взглядом. Он как будто даже не слышал. Или слышал, но не считал нужным отвечать. Тэян для него превратился в пустое место. Он извинялся снова и снова, пока пересекал кухню — от проема до двери в ванную. Шаркающие шаги, склоненная спина, трясущиеся руки. Каждое «простите» падало в тишину и разбивалось, не достигнув цели. Сынхен больше не смотрел на него. Он просто сидел — спокойный, чужой, нечитаемый, — и смотрел что-то в телефоне, как будто ничего не произошло. Как будто он не застал двух участников своей группы за тем, чему нет названия в их мире. Как будто он не разрушил своим появлением хрупкий, грязный, отчаянный мир, который Тэян строил годами. Захлопнул дверь. Включил воду на полную — и только тогда, под шум льющейся воды, позволил себе выдохнуть. Сесть на холодный кафельный пол, прижав колени к груди. Победа, которую он чувствовал каких-то десять минут назад, рассыпалась в прах. Сынхен видел их. Сынхен знает. И Сынхену — было всё равно. Или нет? Это равнодушие пугало сильнее, чем если бы топ закричал, устроил скандал, вызвал менеджеров. Он просто посмотрел — и ушел. Сказал «уберете за собой», И от этого Тэяну стало по-настоящему страшно и досадно. Горячая вода лилась в пустую ванну, пар наполнял комнату. А Тэян сидел на полу и смотрел на свои руки. Те самые руки, которые только что касались Джиена там, где никто не имел права касаться. Те самые руки, которые оставили на чужой коже синяки. Его руки дрожали. И он не знал — от возбуждения, от страха или от стыда. Или от всего сразу. Сынхен отложил телефон. Тяжело вздохнул — так вздыхают люди, которые несут груз, предназначенный не для их плеч. Откинулся на спинку стула, задрал голову к потолку, рассматривая трещину на побеленной поверхности. «Старший», — подумал он. — «Сейчас я и вправду выглядел как старший». И усмехнулся. Горько. Одними уголками губ. Немного подумав, он понял, что в комнате как-то подозрительно тихо. Слишком тихо. После того, что он только что прервал, после крика, после хлопка двери — эта тишина была неправильной. Тревожной. Сынхен встал. Прошел по коридору. Остановился перед дверью спальни. И открыл ее. Картина, которую он увидел, заставила его на секунду замереть. Джиен сидел в самом дальнем углу комнаты. Там, где стены сходились в темную щель, куда даже дневной свет заглядывал редко. Он был обернут в простынь — как в кокон, как в саван, — и из этого белого смятого полотна высовывались только голые лодыжки. Бледные. Худые. Беспомощные. В комнате был отключен свет. Только тусклый отблеск из коридора падал на пол узкой полосой. И вся эта картина — темный угол, белый кокон, одинокая фигура — была пугающе мрачной. Не как после свидания. Не как после близости. Как после насилия. Сынхен щелкнул выключателем. Свет залил комнату — резкий, белый, безжалостный. Джиен зажмурился, втянул голову в плечи, съежился еще сильнее. Топ перевел взгляд на него. Медленно. Внимательно. Его губы сжались в тонкую линию. Цокнул языком — недовольно, раздраженно. И повернулся, чтобы уйти. Но его остановил голос. — Хён... Тихий. Сломанный. Чужой. Сынхен замер, не оборачиваясь. Рука уже лежала на дверной ручке. Джиен, который секунду назад сидел горем убитый и голову поднять не мог — вдруг оказался на ногах. Простыня волочилась за ним по полу, как свадебный шлейф на похоронах. Он цеплялся за руку Сынхена — обеими руками, вцепившись так, будто от этого зависела его жизнь. — Не уходи, — голос дрожал. — Пожалуйста, не уходи. Останься со мной. Сынхен остановился. И только тогда Джиен рухнул на колени. Прямо на холодный пол, в этом своем белом саване, с мокрым лицом и красными глазами. Он молил — по-настоящему молил. — Пожалуйста, не уходи. Только не сейчас. Я не выдержу один. Сынхен развернулся. Присел. Подхватил Джиена под локти — сильными, уверенными руками — и помог подняться. Провел к матрасу. Усадил. Джиен снова завернулся в простыню, свернулся калачиком и спрятал лицо в коленях. Слезы потекли с новой силой. — Это всё недоразумение, — заговорил Джиен, захлебываясь словами. — Я не хотел, чтобы так получилось. Это не то, что ты подумал. Мы не... я не... — То есть, — перебил его Сынхен спокойно, слишком спокойно, — получается, Тэян тебя изнасиловал? Джиен резко поднял голову. Замотал ей — так сильно, что простыня сползла с плеча, обнажив синяки. — Нет! Нет-нет-нет, что ты! — он схватился за голову, запутался пальцами в волосах. — Я сам виноват. Надо было отказать. Надо было сопротивляться. Но на меня нахлынуло столько эмоций — ты не представляешь, сколько всего случилось за один вечер, — и я не мог рационально себя вести. Я... Он всхлипнул. — Мне очень жаль. Пауза. Тишина. Джиен вытер нос тыльной стороной ладони, как маленький. — Тем более ничего серьезного не было, — добавил он тише. — Наверно. Сынхен молчал. Он прислонился спиной к стене, сложил руки на груди. Взгляд устремился куда-то вперед — в пустоту, в стену, сквозь нее. Его лицо ничего не выражало. Джиен наклонил голову набок. Посмотрел снизу вверх — исподлобья, несмело, как провинившийся щенок. Он смотрел на Сынхена, на этого высокого, красивого, недосягаемого топа, который сейчас стоял в двух шагах и думал о чем-то своем. О чем-то, что Джиен никогда не поймет. А Сынхен смотрел вперед. Не на Джиена. Сквозь него. В стену. В никуда. Тишина затягивалась. Джиен больше не плакал. Слезы высохли, оставив на щеках соленые дорожки. Он просто сидел, закутанный в простыню, и ждал. Чего — он и сам не знал. Слова? Прощения? Приговора? Сынхен молчал. И это молчание было страшнее любых слов. Но его присутствие успокаивало мгновенно. Тишина в комнате стала невыносимой. Казалось, они могли простоять так вечность — два человека в одной комнате, разделенные тысячью невысказанных слов. Джиен набрал в грудь воздуха. Решился. — Хён, — его голос прозвучал тише, чем хотелось бы. — А как долго ты собирался скрывать это? Сынхен повернул голову. Одно медленное движение. — Что — «это»? Джиену вдруг стало обидно. Остро, до рези в глазах. — Не веди себя так, как будто не знаешь, — сказал он, и в голосе проскользнула горечь. — Ты всегда так делаешь. Уходишь от темы. Притворяешься, что ничего не понимаешь. — Я правда не понимаю, о чем ты... — Мы дружим с самого детства, — перебил Джиен, и голос его дрогнул. — Но ты до сих пор скрываешь от меня всё. Мне грустно, оппа. Последнее слово выскользнуло само собой. «Оппа». То, что он называл Сынхена в их самые теплые, самые доверительные моменты. То, что перестал произносить, когда понял, что чувства стали слишком серьезными. Сынхен повернулся. Их глаза встретились. Впервые за этот долгий, разбитый вечер — по-настоящему встретились. Джиен увидел в глубине взгляда топа что-то, чего не замечал раньше. Или замечал, но боялся поверить. Тепло. Растерянность. Что-то очень похожее на страх. — Так кто же эта избранница? — спросил Джиен, стараясь, чтобы голос звучал легко. Почти беззаботно. Почему-то внутри разливалась странная пустота — грустная и радостная одновременно. Будто он одновременно терял что-то и находил. Сынхен отвел взгляд. Провел рукой по волосам — жест, который Джиен знал с детства. Всегда, когда топ нервничал или не знал, что сказать, он запускал пальцы в волосы вот так. — Ну... где-то полчаса назад у меня действительно был кое-кто на примете, — сказал Сынхен медленно, будто пробуя слова на вкус. — Но сейчас я не уверен. Я ни в чем не уверен, Джиди. Джиди. Он назвал его Джиди. Сердце пропустило удар. — Красивая? — спросил Джиен, чувствуя, как пересыхает в горле. — Да. — Давно знакомы? Сынхен посмотрел на него — долгим, тяжелым взглядом. — Да. Очень давно. Джиен сглотнул. В голове проносились лица — сотни знакомых девушек, тысячи фанаток, десятки возможных кандидатур. Но почему-то ни одна не подходила. Ни одна не вызывала у него этого странного, тянущего чувства в груди. — Почему только сейчас решили посвататься? — спросил он, стараясь не выдать дрожь в голосе. Как бы сказать... — Сынхен замялся, впервые за весь вечер выглядя неуверенным. — Я не был уверен, взаимно ли. А сейчас тем более... — Почему не знакомил нас? — Джиен почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. — Кто-то с группы знаком с ней? Сынхен сделал паузу. Очень долгую паузу. — Да, — сказал он наконец. — Вы все с ней знакомы. Джиен замер. Что? В его голове не укладывалось. Кто это мог быть? Менеджер? Их стилист? Кто-то из знакомых, кто часто бывал в их окружении? Он перебирал варианты, но ни один не казался правильным. — Я не понимаю, — признался Джиен, и в голосе невольно проскользнула растерянность. — Кто это может быть? Скажи уже прямо! Он даже усмехнулся — нервно, натянуто, чтобы скрыть, как сильно внутри всё сжимается от неизвестности. Сынхен огляделся вокруг. Помедлил. Отошел от стены и направился к комоду, стоящему в углу комнаты. Джиен провожал его взглядом — топ склонился над ящиком, что-то искал. Джиен вытягивал шею, пытаясь заглянуть через плечо Сынхена. Что он там делает? Что ищет? Фотографию? Подарок? Кольцо? Сердце колотилось где-то в горле. Сынхен выпрямился. Повернулся к Джиену. И протянул ему... зеркальце. Небольшое, в простой оправе. Обычное карманное зеркало. Такое, какое можно купить в любой лавке за несколько тысяч вон. Джиен взял его дрожащими руками. Поднес к лицу. Увидел свое отражение — растрепанные волосы, красные глаза, опухшие губы. И не понял. Он переводил взгляд с зеркала на Сынхена. Снова на зеркало. Снова на топа. В голове не укладывалось. Зачем? Почему? Что это значит? Сынхен отвернулся. И тогда Джиена осенило. Его руки задрожали сильнее. Сердце — пропустило удар, потом другой, потом понеслось вскачь. Отражение в зеркале смотрело на него — его собственное лицо. Его глаза. Его губы. Его. Избранница — это он. Джиен вскочил. Простыня упала с плеч, но ему было всё равно. Он запрыгнул на Сынхена — буквально повис на нем, обхватив его лицо обеими руками. Тёплые щеки под ладонями, легкая щетина, смотрящие прямо на него глаза — спокойные, но с искрой где-то глубоко внутри. — Оппа, — выдохнул Джиен. — Я тоже люблю тебя. И поцеловал его. В засос — сначала неловко, торопливо, но потом глубже, настойчивее. Его руки скользнули с лица на шею, обвили её, притянули ближе. Второй поцелуй был уже не на секунду — долгий, жадный, полный всего того, что он молчал годами. Руки Сынхена дрогнули. А потом скользнули к талии Джиена. Обвили её. Сильные пальцы вжались в кожу через тонкую простыню, притягивая ближе, еще ближе, до тех пор, пока между ними не осталось ни сантиметра. Они оторвались друг от друга на секунду — просто чтобы перевести дыхание. Джиен чувствовал, как сердце колотится где-то в ушах. И тогда Сынхен наклонился к самому его уху. Губы почти касались мочки. Голос низкий, хриплый, вибрирующий — от этого звука у Джиена подкосились колени. — Джиди, — прошептал топ. — Не называй меня так больше. Ты не знаешь, как это возбуждает. Горячее дыхание обожгло кожу. Джиен глухо застонал — не смог сдержаться. Этот голос, этот шёпот, эти руки на талии — всё заставляло его трепетать. Он уткнулся в ключицу Сынхена, повис на его шее, чувствуя, как сильные руки держат его, не давая упасть. И не двигался. Просто стоял так — впервые за много лет чувствуя себя в безопасности. Впервые — по-настоящему дома. Казалось, что все проблемы, весь этот кошмарный вечер, слезы, страх, стыд — всё уходит на второй план. Растворяется в тепле чужого тела. — Хён, — прошептал Джиен куда-то в ключицу, не поднимая головы. — Я тебя так давно люблю. Он замолчал. Вдохнул запах Сынхена — терпкий, родной, знакомый до головокружения. — Мне сказали, что у тебя уже есть невеста, — продолжил он, чувствуя, как к горлу снова подступает комок, но уже другой. — И что ты плохо настроен на отношения между парнями. Мне было так страшно. Сынхен слушал молча. Его рука медленно поглаживала спину Джиена — успокаивающе, размеренно. И только когда Джиен замолчал, топ заговорил. — Интересно, кто сказал тебе такое, — голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь. — Тем более как бы я мог скрывать какие-то отношения? СМИ бы уже вовсю трещали. Он сделал паузу. А потом спросил — тихо, но прямо: — Кстати... это вообще нормально? Джиен поднял голову. Их взгляды встретились. — Ты только недавно кувыркался тут с Тэяном, — лицо Сынхена ничего не выражало. — А сейчас признаешься мне в любви. Что вообще происходит? Джиен и сам не понимал. Внутри него всё перемешалось — вина, стыд, счастье, страх, надежда. Но ярче всего, громче всего, сильнее всего было одно — бабочки в животе. Тысячи их. Миллионы. Они порхали где-то под ребрами, щекотали изнутри, мешали дышать. Он не хотел ни о чем думать. Ни о Тэяне. Ни о том, что случилось час назад. Ни о последствиях. Ни о завтрашнем дне. Только о сейчас. Только о руках, которые держали его. Только о сердце, которое билось где-то рядом. — Я не знаю, — честно ответил Джиен, утыкаясь обратно в ключицу Сынхена. — Но, пожалуйста... не отпускай меня сейчас. Просто... побудь со мной. И Сынхен молча обнял его крепче. Джиен чувствовал, как слова рвутся наружу — тяжелые, как камни, и необходимые, как воздух. — Это было ошибкой, — прошептал он, не поднимая головы от ключицы Сынхена. — Всё, что было с Тэяном... это ошибка. Мне всегда нравился лишь ты. И в романтическом плане я хотел видеть рядом только тебя. Он замолчал. Пальцы вцепились в одежду Сынхена, сжимая ткань так, будто боялся, что топ исчезнет, растворится в воздухе, если отпустить хоть на секунду. — Но тогда... я отчаялся, — голос Джиена дрогнул. — Я думал, что у меня остался только Тэян. Что если я оттолкну его — останусь совсем один. Мне было очень больно. Он поднял глаза. Встретился с взглядом Сынхена — долгим, изучающим, непроницаемым. И добавил, выделяя каждое слово: — Между нами правда ничего больше того, что ты увидел, не было. Сынхен молчал. Ни упрека. Ни облегчения. Только внимательный взгляд и руки, которые всё еще держали Джиена за талию — крепко, уверенно, не отпуская. Джиен прижался к Топу. Еще ближе. До тех пор, пока между ними не осталось пустоты — только жар тел, только сбившееся дыхание, только часто бьющееся сердце, которое, казалось, стучало где-то между ними обоими. Он хотел большего. Хотел стать одним целым. Хотел вдыхать только этот запах — терпкий, родной, сводящий с ума. Хотел забыть всё, что случилось сегодня. Вчера. Все эти годы. Он хотел не думать ни о чем, кроме того, что сейчас происходит между ними. С Сынхеном Джиен чувствовал себя не лидером. Не тем, кто должен быть сильным. Не тем, кто ведет за собой. Не тем, кто улыбается в камеру, когда внутри всё разрывается от боли. С Сынхеном он мог быть слабым. Мог позволить себе зависеть от кого-то. Мог положиться — по-настоящему, без оглядки, без страха, что его сочтут обузой. С ним было так уютно, так спокойно, так правильно. И не хотелось уходить. Никуда. Никогда. Они стояли так — обнявшись посреди комнаты, на полу которой всё еще валялась смятая простыня и брошенная одежда. Ночник отбрасывал мягкие тени, делая их силуэты размытыми, почти нереальными. Неожиданно Джиен поднял голову. Посмотрел прямо в глаза Сынхена — не исподлобья, не робко, а открыто, смело, с вызовом, за которым пряталась бездна отчаяния и надежды. Его зрачки расширились, губы приоткрылись — влажные, чуть припухшие после недавнего поцелуя. Он выдохнул. И сказал тихо, почти шепотом, но так, что каждое слово повисло в воздухе тяжелым, сладким грузом: — Оппа... возьми меня. Сынхен аж поперхнулся от прямолинейности. Он не ожидал. Не такой он представлял себе эту ночь — если вообще когда-либо осмеливался ее представлять. Джиен — его Джиди, такой хрупкий, нежный, плачущий только что, — вдруг смотрел на него с решимостью, от которой у топа перехватило дыхание. Но привело в чувство совсем другое — ощущение чужих рук там, куда не каждый день кто-то забирался. Джиен скользнул вниз, мягко, почти по-кошачьи, и устроился между его ног. Пальцы — еще дрожащие после слез, но уже уверенные — медленно принялись расстегивать ремень брюк. Попутно Джиен заправлял волосы за уши, открывая раскрасневшееся лицо, припухшие губы, влажные глаза. В комнате будто стало меньше воздуха. Топ почувствовал, как кровь приливает к лицу — он, человек, который не краснел ни от чего, вдруг ощутил жар на щеках. Он не знал, что предпринять в этой ситуации. Руки на мгновение зависли в воздухе — остановить? Помочь? Просто смотреть? А Джиен — красный от недавних слез и от смущения, которое пробивалось сквозь решимость — немного шатался. Его нижняя губа подрагивала — от предвкушения, от страха, от того, что он делал это впервые. Пальцы опустили чужие трусы. И перед самым лицом Джиена предстало то, что заставило его замереть на секунду. Орган — уже вставший, возбужденный, внушающий — выскочил из тесного плена. Джиен сглотнул. Размер оказался совсем не таким, как он мог себе представить. Он не ожидал. Он не знал, как брать в рот. Вообще. Никогда этого не делал. Но был готов ради Сынхена на всё. Джиен начал с лизания — осторожно, пробуя. Язык коснулся головки, скользнул по ней, потом короткие чмоки — неумелые, но старательные. Странное чувство — не такое мерзкое, как он почему-то ожидал. Наоборот. От каждого движения губ Сынхен тихо выдыхал что-то несвязное, и от этих звуков у Джиена кружилась голова. Чуть позже он осмелел. Язык спускался по всей длине, собирая солоноватый привкус, а губы смыкались вокруг головки, посасывая ее, втягивая. Хотелось больше. Он хотел взять глубже, но было страшно — горло сжималось, не пускало. Он так увлекся этими играми — лизал, целовал, посасывал, — что не заметил, как взгляд Сынхена потемнел. Топу надоело смотреть. Сильные руки запутались в волосах Джиена на затылке. Сжали. Приготовились. Джиди только недоуменно поднял глаза — на секунду, просто спросить взглядом «что ты делаешь?» — но не успел. Его голову прижали. Член вошел в рот почти полностью — резко, глубоко, до слез. Джиен захрипел, глаза защипало, на ресницах выступила влага. Но Сынхен не остановился — с каждым разом, с каждым движением бедер он входил все глубже, будто забыв, кто перед ним, будто потеряв контроль. С болью. С надрывом. С одержимостью. Джиен вцепился ногтями в ногу Хёна — до белых пальцев, до царапин. Это было не больно, но неожиданно. Сынхен вздрогнул, будто очнулся ото сна. И сразу отпустил руки. — Прости, — выдохнул он. — Я... отвлекся. Прости, Джиди. Не надо было так. Джиен медленно выпрямился. Весь заплаканный — но не от обиды, просто физическая реакция. В слюнях, в соплях, на губах блестела влажная смесь, к которой примешивался предъэякулят. Он переводил дыхание — тяжело, часто — и на его губах играла улыбка. Довольная. Почему-то счастливая. Сынхен посмотрел на него и не сдержался — рассмеялся. Тихим, облегченным смехом, который давно не вырывался из его груди. Он подхватил ту самую простыню, в которую Джиен заворачивался с головой совсем недавно — тогда она была коконом отчаяния, теперь стала салфеткой нежности. Уголком ткани он вытер лицо Джиена — щеки, губы, подбородок. Аккуратно, бережно, как с самым дорогим. Джиен облизнул уголки губ — собрал остатки вкуса, почувствовал себя немного пьяным — и потянулся к Сынхену. Поцелуи посыпались градом — на лицо, на шею, на ключицы, везде, куда дотягивались губы. Топ в это время — потихоньку, медленно, но с удивительной ловкостью — принялся раздевать младшего. Ткань скользила, открывая кожу, и каждый новый сантиметр обнаженного тела Джиен встречал тихим выдохом. Они остались вдвоем — голые, теплые, касающиеся. В той же позе — Джиен сверху, наездница, как окрестил это его внутренний голос. Сынхен лежал под ним, смотрел снизу вверх, и в глазах его было что-то первобытное, жадное. Джиен хныкал — по-настоящему, не стесняясь, как ребенок, которому слишком долго не дают игрушку. Возбуждение распирало изнутри, терпеть уже не было сил. — Ну же, быстрее, — прошептал он, вжимаясь бедрами в чужой живот. — Вставь уже. Пожалуйста. Но Сынхен был реалистом. Он не позволил себе сорваться — хотя вены на шее вздулись от напряжения. Его палец — один, смазанный слюной и тем, что осталось на коже — осторожно проник внутрь. Джиен выгнулся, вцепившись ему в плечо, закусил губу. Не больно. Странно. Чужеродно. — Потерпи, — шепнул топ, вводя второй палец. Растягивал, готовил, не торопился. Он успел только до двух пальцев. Дальше власть перехватил Джиен. Он перехватил запястье Сынхена, убрал его руку в сторону и уставился на топа строгим взглядом, в котором плескалось больше решимости, чем здравого смысла. — Я сам, — сказал он, не терпящим возражения тоном. — Не смей даже пальцем касаться. Я справлюсь. Сынхен приподнял бровь, но спорить не стал. Только руки убрал за голову и приготовился наблюдать. Джиен навис над ним. Одной рукой он направил чужой член — тот самый, который еще минуту назад был у него во рту — к тому месту, которое всё еще пульсировало от растяжки. Второй вцепился в предплечье Сынхена так, что побелели костяшки. Он начал медленно опускаться. Воздух со свистом вырывался из легких — каждый миллиметр давался с боем. Джиен задыхался — нет, не от боли, от полноты ощущений. Он делал остановки, замирал, привыкал к новому чувству, переводил дыхание — и продолжал опускаться. Медленно. Очень медленно. До дрожи в коленях. И вдруг его рука соскользнула. Он потерял опору — и в следующую секунду уселся на всю длину. Резко. Неожиданно. Полностью. Джиен вскрикнул — негромко, сдавленно, скорее от неожиданности, чем от боли. Он не хотел так резко. Не планировал. Тело свело судорогой на мгновение — его будто молнией пробило откуда-то изнутри, от самого основания позвоночника до макушки. Он замер. Дышал часто-часто, как загнанный зверь. Сынхен под ним тоже замер — не двигался, боясь сделать больно, хотя его собственные руки тряслись от желания сорваться. Прошла секунда. Другая. А потом Джиен начал двигаться. Медленно вначале — короткие, осторожные движения, как будто пробовал силы. С каждым разом чуть глубже, чуть увереннее. А потом он сорвался — задвигался быстрее, почти в исступлении, отдаваясь ритму, который диктовало его собственное тело. Он скакал на Сынхене, как наездница, откинув голову назад, прикусив губу, с закрытыми глазами. Стон вырывался из груди — низкий, протяжный, неприличный. Он ловил себя на мысли, что никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Каждое движение отзывалось где-то глубоко внутри, волнами расходилось по телу, заставляло пальцы сжиматься, дыхание — сбиваться. А потом подключился Сынхен. Руки топа легли на бедра Джиена — сильные, уверенные. Они направляли, задавали темп, помогали. Каждое движение вверх, вниз, снова вверх — и снова вниз, быстрее, жестче, до хриплых стонов, которые уже никто из них не пытался сдерживать. Комната наполнилась звуками — влажными, громкими, первобытными. Скрежет матраса. Сбившееся дыхание. Всхлипы. Разрозненные слова, которые никто из них не запоминал. За стеной мог быть кто угодно — Дэсон, Сынри, менеджеры, весь мир, — но им было всё равно. Сейчас существовали только они. Только лица друг друга. Только руки, вцепившиеся в чужие плечи. Только глаза — встретившиеся в какой-то момент и застывшие, не отпускающие, говорящие всё без слов. Джиен смотрел на Сынхена сверху вниз и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Любовь? Да. Но что-то еще. Что-то окончательное. Будто сейчас, в этой самой секунде, его жизнь разделилась на «до» и «после». И «после» начиналось вот так — голым, мокрым от пота, с чужим телом глубоко внутри. — Оппа, — прошептал он, выдыхая в такт движениям. — Оппа... я... Он не договорил. Не смог подобрать слов, которые вместили бы всё, что он чувствовал. Да и не нужны были слова. Сынхен притянул его за затылок — и поцеловал, впутывая язык, заставляя забыть, где заканчивается один и начинается другой. И Джиен забыл. Отдался этому поцелую, этим рукам, этому телу, этому моменту — всей своей сломанной, уставшей, нашедшей наконец пристанище душой. Вода лилась сверху — горячая, почти обжигающая. Тэян стоял под напором, позволяя ей окутывать тело, стекать по лицу, смешиваться с тем, что он не позволил бы себе назвать слезами. Пар наполнял ванную комнату, делая воздух тяжелым и влажным. Тэян смотрел в кафельную стену — на однотонную белую плитку, на черные линии затирки — и никак не мог заставить себя пошевелиться. Как он мог так оплошать? Зачем он вообще полез в это всё? Почему не остановился тогда, когда еще была возможность? Зачем продолжил, когда Джиен смотрел на него стеклянными глазами? Гложило. Сжирало изнутри. Не давало покоя. Тэян закрыл глаза, позволяя воде заливать лицо. Ему казалось, что если простоит так достаточно долго — вода смоет всё. Идиотизм. Грязь. Стыд. Но ничего не смывалось. Оно въелось в кожу, в память, в самые глубокие уголки сознания. Он наконец выключил воду. Вытерся. Оделся в чистое — серую толстовку, мягкие штаны, всё то, что обычно надевал перед сном. Его собственное тело казалось чужим. Руки, которые делали то, о чем он теперь не мог вспоминать без содрогания. Тэян медленно открыл дверь ванной. Высунулся сначала — только наполовину, чтобы проверить, сидит ли до сих пор за столом Сынхен. Кухня была пуста. Тарелки убраны, телефон забыт, стул задвинут. Ни топа, ни его тяжелого взгляда. Тэян и додумывать не захотел, где тот находится. Вариантов было немного. И все они вели в спальню. Туда, откуда Тэян сбежал меньше часа назад. «Не мое дело», — сказал он себе. — «Уже не мое. Никогда не было моим». Он прошел на кухню. Открыл холодильник. Закрыл. Можно было что-нибудь приготовить — Сынхен любит свежее, но пока тот проголодается, всё разварится. Дэсон и Сынри должны были скоро вернуться. Можно было дождаться их. Но Тэян не знал, куда себя деть. Его руки дрожали. В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Он вышел на лестничную площадку. Тихо притворил за собой дверь — не хлопнул, просто закрыл, чтобы никто не услышал. Уперся спиной в холодную стену. И медленно сполз вниз, сжимаясь в комок на бетонном полу. Голова упала на колени. Руки обхватили ноги. Было страшно. И неловко. И пусто. Как теперь смотреть им в глаза? Джиену, который позволил ему всё, а потом выкрикнул «убирайся». Сынхену, который застал их — и даже не ударил. Который просто посмотрел и сказал «уберите за собой». Будто они были мусором. А может, так и было. Тэян почувствовал, как чья-то рука легла на его плечо. Дернулась, потрепала — знакомым, раздолбайским жестом. — Хён? Ты чего тут сидишь? Тэян поднял голову. Над ним склонился Дэсон — запыхавшийся, с раскрасневшимися от холода щеками, в расстегнутой куртке. За его спиной стоял Сынри, пряча руки в карманы и постукивая зубами. Они только что вернулись из главного офиса. Дэсон опустился на корточки рядом. Заглянул в лицо Тэяна — внимательно, с той мягкой серьезностью, которую так редко показывал. — Что случилось? — спросил он тихо. Тэян открыл рот. Закрыл. И вдруг слова потекли сами — рваные, глупые, нелепые. — Я разочаровал Хёна, — сказал он. — И провинился перед Джиеном. И не знаю, что теперь делать. Дэсон не стал задавать лишних вопросов. Не стал выпытывать подробности. Он просто подхватил Тэяна под руку — крепко, по-братски — и потянул вверх. — Пошли, — сказал он. — Нам нужно выйти. Сынри остался стоять у двери, провожая их недоуменным взглядом. Он даже не понял, что случилось. Только проводил взглядом две фигуры — высокую и чуть ниже — которые скрылись внизу лестничного пролета. Дэсон привел Тэяна в ларек. Небольшую закусочную на углу, где пахло жареным маслом и дешевым кофе. Пластиковые столики, яркий неон, хозяин за прилавком, который кивнул им, как старым знакомым. Дэсон усадил Тэяна на шаткий стул и сделал заказ, не спрашивая. Тэян был подавлен настолько, что даже не обратил внимания, где они и что вообще тут делают. Он сидел, уставившись в клеенчатую скатерть, и видел перед собой только лицо Джиена — пустое, стеклянное, смотревшее сквозь него. И лицо Сынхена — спокойное, равнодушное, смотревшее сквозь стену. Дэсон сел напротив. И начал рассказывать. — Нас вызывали в офис, — заговорил он, подперев щеку рукой. — Там такое было... менеджер сказал, что у нас новый график, и нужно перенести запись, и еще они хотят поменять... А еще... Он говорил долго. Постоянно отвлекался — на проходящую мимо кошку, на музыку из динамика на прилавке, на то, как красиво падает тень от вывески. Рассказ терял мысль, возвращался к ней, снова терял. Но Тэян слушал. Он смотрел на Дэсона — на его живые глаза, на то, как он жестикулирует, как смеется своим словам, как заправляет выбившуюся прядь за ухо — и слушал. Не столько слова, сколько голос. Теплый. Живой. Дышащий. Им принесли заказ — простая лапша в мисочках и несколько бутылочек соджу. Пар поднимался над едой, и в этом паре, в этом запахе, в присутствии человека напротив Тэян вдруг почувствовал, что мир не рухнул окончательно. Он подцепил лапшу палочками. Попробовал. И понял, что это самая вкусная лапша, которую он когда-либо ел. Рядом с Дэсоном. Они ели, пили соджу, говорили о всякой ерунде. Тэян начал отвечать — сначала односложно, потом длиннее, а потом даже рассмеялся на какую-то дурацкую шутку. Смех вышел хриплым, непривычным — он будто забыл, как это делается. Прошел час. Или два. Тэян потерял счет времени. Казалось, они сидят здесь вечность — и в то же время всего мгновение. Когда всё было съедено, а соджу допита, Дэсон расплатился. Поблагодарил хозяина с такой искренностью, будто тот спас ему жизнь. И снова подхватил Тэяна под руку. Они вышли на холодный воздух. Ночной город блестел огнями, ветер трепал волосы. Дэсон шел рядом, и его тепло — даже сквозь куртки, даже сквозь толстовки — ожогами отзывалось на теле Тэяна. Там, где их плечи почти касались. Там, где рука Дэсона сжимала его локоть. Объяснимо грело сердце. Они подошли к подъезду. Дэсон замедлил шаг. И вдруг — тихо, почти небрежно, будто говорил о погоде — произнес: — Знаешь, хён... Тэян взглянул на него. — А ты мне нравишься, — Дэсон улыбнулся краем губ. — И наверно, всегда нравился. Тэян замер. — Жаль, что ты смотришь только на Джиен-хёна, — продолжил Дэсон, глядя куда-то вперед, на освещенную дверь подъезда. — Но ничего. Однажды я отвоюю тебя у него. Он рассмеялся — легко, беззаботно, так, что смешинки запрыгали в глазах. Как будто сказал что-то незначительное. Как будто не перевернул мир Тэяна с ног на голову. Тэян ловил откровенный шок. Рот приоткрылся, брови поползли вверх. Он не нашелся, что ответить — да и нужно ли было? Они уже поднимались по лестнице. На площадке их ждала дверь в общежитие. А перед дверью — свернувшийся в клубок Сынри. Он сидел, прижав колени к груди и обхватив их руками, и мелко дрожал от холода. Как только он заприметил этих двоих — тут же вскочил. Лицо раскраснелось, глаза горели. — Вы где были?! — закричал он, размахивая руками. — Я звонил вам! Бесполезно! Никто трубку не берет! Стучал в дверь — никто не открывает! А ключей у меня нет! Его голос эхом разносился по лестничной клетке. Тэян и Дэсон почувствовали себя немного виновато. Тэян молча кинул связку ключей Сынри, тот поймал их дрожащими руками — чуть не выронил, но удержал — и наконец отворил дверь. Сынри забежал внутрь первым. Громко возмущаясь — бормотал что-то про «безответственных старших», про «замерзнуть насмерть», про то, что он теперь не сядет с ними за один стол. Он прошел на кухню, всё еще бубня, — и вдруг замер. Краем уха он уловил звуки. Из комнаты. Те самые, которые он ни за что не хотел бы услышать. Стоны. Сбившееся дыхание. И голос Джиена — прерывистый, умоляющий, неприлично громкий в ночной тишине: — Оппа... быстрее... пожалуйста, еще... Сынри застыл, как вкопанный. Его лицо вытянулось. Глаза расширились. Он сделал шаг назад, потом еще один. И медленно, на цыпочках, прокрался обратно к двери на лестничную клетку. Немного постоял, переваривая. Вспомнил, что Тэян и Дэсон так и не зашли. Мигом выглянул на площадку. И увидел то, от чего его челюсть окончательно отвисла. Они сосались. Прямо на лестничной клетке. Прижавшись к стене. Не стесняясь никого. Дэсон — прижимал Тэяна к стене, одной рукой запутавшись в его волосах, второй сжимая его бедро. Тэян — трепетно сжимал лицо дэсона и плавился в поцелуе. Сынри стоял в дверях, открыв рот, и чувствовал, как его представление о мире рушится. Там — в комнате — занимаются сексом Топ и Джиен. Тут — на площадке — романтика у Дэсона и Теяна. Он медленно закрыл дверь. Вернулся на кухню. Сел за стол. Положил руки на колени. Посмотрел перед собой пустым взглядом. — Я просто хотел лечь спать, — пробормотал Сынри в пустоту. — Я ничего не хотел знать. Я просто хотел спать. Никто ему не ответил. Только странные звуки продолжали доноситься из глубин коридора. И Сынри сидел, обхватив голову руками, и ждал, когда этот кошмар закончится.