Обнажая тело и душу

      О, на самом деле ему очень нравился подаренный черный шарф с пушистыми кисточками на концах. Конечно, сначала эти кисточки бесили. Ему они казались какими-то детскими, простыми, не подходящими под его строгое черное пальто, толстым поясом завязанное на талии. Но шарф он носил. Им прятался от январских холодов. Хотя нет. Январь был не таким холодным. А вот февраль… Февраль пришел в Иркутск обильным снегопадом, сильными ветрами и снижением температур вплоть до минус сорока пяти градусов. Потому шарф он носил… Более того, заставлял Толю кутаться в шарфы и шапки. Толя сопротивлялся. Ворчал, ругался, жаловался, что шерсть колит и чешется.       И все же белый шерстяной шарф был не подарком на Новый год. Шарф был необходимостью. Кольцо из платины и белого золота — формальность — знак их союза, гражданского брака, любви друг к другу. Тоже не подарок.       Дима долго ломал голову над новогодним подарком, хотя на дворе уже февраль. Казалось, Семёнову ничего не нужно. А если что-то нужно, то это можно купить в штатном режиме, а не на праздник. Толя был таким разным, любимым, красивым, немного дерганным и вечно куда-то спешащим. Он был Хаосом их отношений. И Диме, по своей природе спокойному и даже холодному, бесспорно примеряющему на себя роль Порядка, это даже нравилось.       Толя занимался всем и вместе с тем ничем. Толя знал все, но отчего-то говорил, что не образован ни в одной из известных ему сфер.       Дима сидел и ломал голову.       Что ему дарить?       Черт, они ведь не праздновали его День рождение… второго января… ему исполнилось… тридцать четыре? Дмитрий не помнил, спрашивать не спешил. Он считал это своим проебом и думал, как выкрутиться, хотя его никто не просил. Толе было достаточно кольца. Достаточно Димы под боком, барбарисок на столе и супа с нелюбимым для Рачинского луком.       Их примирения ему было достаточно, но Дима судорожно думал насчет подарка к проебанному дню рождения и к прошедшему новому году.       Портрет почти готов. Любимый на черном полотне. Не во весь рост, а по грудь. Не в анфас, а в пол оборота головы. Сидит, подпирает ладонями голову и смотрит куда-то выше, чем просто вперед. Наверное, глядит в их светлое будущее. Руки на холсте написаны красиво, как настоящие. Губы искривлены в милой улыбке. Родинки у уголка губ и аккуратная борода, с которой он возился несколько дней.       Да хрен с ней, с бородой. С глазами он возится куда дольше! Ярко голубые, чистые, невинные. Безбожно глубокие. У него не хватает таланта написать их такими, какими он видит эти глаза в жизни. Рачинский бесится, в очередной раз поправляя. Хорошо, что догадался писать портрет маслом. Упростил себе задачу. С акварелью было бы намного сложнее. Как Да Винчи, который двенадцать лет переписывал губы Мона Лизы… он вот уже несколько недель исправляет глаза. Только талант его, как кажется самому Дмитрию, с талантом Да Винчи не сравнится. А вот человек, смотрящий на него с холста, определенно красивее Мона Лизы. И улыбается куда загадочнее.       Подарком на День рождение будет портрет, такой долгожданный, не похабный, живой. Такой, каким можно похвастаться и какой можно повесить на стену. Хотя… Дима и обнаженные эскизы не против повесить в своем кабинете. А вот Семёнов против. Потому наброски хранятся в ящике.

«Для чего я их писал, если не могу

даже в своем кабинете повесить?!»

«Для удовлетворения

своих фетишей».

«У меня нет фетишей».

«Конечно. А вся церковная атрибутика,

толстые веревки у постели

и синяки на моих запястьях

и шее чисто по приколу, да?»

«Да».

«Да?»

«Ну, я же закрываю глаза

на твою любовь к аниме».

«А чем тебя не устраивают

японские мультики?»

«Чем меня не устраивает

хентай? Всем! Мои кресты

куда лучше щупалец!»

А в ответ звонкий смех.

      Он думал подарить ему гитару. Акустическую, электронную, бас? Может, он вообще на укулеле играет, черт его знает.       Думал подарить ручку. А что, Толя много пишет? Перед кем ему перьевым паркером выпендриваться? Значит, не ручка.       Дима думал подарить сковородку! Ха! Сковородку. Хуже некуда.       Может быть, еще одно кольцо? Да сразу девять — чтоб все пальцы ими украсить.       Дмитрий писал портрет и думал. Голубые глаза… с чем у него ассоциируются голубые глаза… С очками, дужку которых Толя недавно по чистой случайности сломал. Смысле эти очки стоили сорок тысяч?.. Что в них могло столько стоить?! Да и очки не подарок. Очки он ему купит просто так.       Подарить часы? Элитно, статно, дорого. На руку или карманные?       Говорят, часы дарят, когда смерти желают. А если дарят любимому человеку, то любовь оборвется с последним тиканьем стрелок. Дима в это не верил, но не мог быть уверен наверняка в отсутствии суеверности у Семёнова. Оттого никак часов, даже намека на них.       Дмитрий вспомнил, что у Толика тонкие запястья. Тонкие для него, ведь он одной ладонью может удержать сразу две его руки. Запястья. Тонкие. Светлая венозная сеть на запястьях, кривыми линиями ползущая по предплечьям. Вены почти не видимы, кончиками пальцев неощутимы. Запястья.       Браслет?       Да дохера ли Толя модник, чтобы браслеты носить? И все же Рачинский мысленно прописал себе пощечину и заставил себя успокоиться. Браслет так браслет. Сначала хотел подарить цепочку, но позднее решил, что камни будут смотреться интереснее. Белый лунный камень — символ влюбленности, чистоты и мудрости. Именно таким Дмитрий хочет видеть Анатолия.       Да не верит Дима камням! И носить не станет. Все это бред, иллюзия, выдумка народа! Камни теплыми быть не могут! И все же он выбрал лунный камень как дизайнер. Белые бусины хорошо будут смотреться на чужой руке и подчеркнут яркость глаз. Ему сплели браслет, и вот уже несколько дней он ждет доставку. Последним штрихом на картине стал белый блик в глазах. Он отошел на шаг и посмотрел на холст влюблено. Глаза глядят выше его головы. Кажется, еще немного, и с портрета Толя посмотрит прямо на него. Зачем ему рисунок, если живой человек ждет в спальне? Рачинский утирает руки от остатков масла, промывает кисти, убирает краски и спешит к нему.

***

      — Я хочу поговорить… — просит Толя. С утра пораньше — время еще не успело перевалить за десять часов дня — он идет донимать Диму, который встать встал, но мозгами пока не проснулся. В белой рубашке и без штанов, босиком по холодному полу. Мнется с ноги на ногу, а его тянут за руку ближе, стараясь поставить на мягкий ковер. Так теплее.       В его руках какие-то листы. Дмитрий щурится и понимает — это договоры. Какие-то важные и с QR-кодами. Какие-то квитанции. Сонливость как по щелчку спадает. Дима, в одной только черной футболке и немного взъерошенный после сна, внимательно слушает.       — Я подумал, что… мы не праздновали твоего Дня рождения…       — Твоего тоже, — его перебили не нагло, а из-за волнения.       — Нет, я не об этом, — отмахнулся и просиял одной из самых нежных очаровательных улыбок.       — Я решил, что никогда не поздно сделать подарок и поздравить, — он опустил глаза в пол стыдливо. Такой взрослый… с ним он смущался чаще дозволенного.       Губы растянулись в смятой улыбке. Дима напомнил себе, что пора бы забрать браслет, перепаковать его во что-нибудь приличное, и тоже поздравить.       — Я подумал, что неплохой идеей будет записать тебя на курсы классического массажа… — говорил неуверенно. Бровь поползла вверх. Какие, нахрен, курсы. Откуда столько свободного времени?       — Я помню, что у тебя больная спина. Больные плечи, больная шея… Я помню, Дим. И сначала я сам подал заявку на курсы. Мне хотелось выучиться для тебя. Мне хотелось делать тебе нормальный массаж, а не поглаживания-постукивания, — он попытался объяснить ход своих мыслей. Дмитрий наконец-то расслабил больные, затекшие после беспокойной ночи плечи, и успокоился. В чем-то Семёнов все же был прав.       — Мне показалось, что вместе нам будет проще и интереснее. Массаж — это сложно. Я не настаиваю. Я уведомляю и предлагаю тебе пойти вместе со мной на курсы, — он тянет ему бумаги. Это был договор, с двух сторон распечатанный мелким почерком на двух, скрепленных скобкой, листах. К договору прилагалась квитанция. Уже оплаченная. Дмитрий читает так, вскользь.       — Это не подарок. Подарок — абонемент на массаж. Ты такой напряженный в последнее время. Думаю, тебе нужно расслабиться… — рассуждал Толя, улыбаясь мягко. Это забота. Это желание помочь. Сам абонемент — цветастая карточка, на которой помимо паспортных данных были расписаны цена и количество сеансов, — аккуратной открыткой лежал на столе в кабинете Рачинского. Проснется и сам найдет.       — Мне больше нравится, когда мне массаж делаешь ты. И все же я не против сходить на курсы вместе с тобой, — он подходит на шаг ближе. Тянется к его щеке, чтобы большим пальцем ласково погладить. Голубые глаза горят ярко, удовлетворенно. На поглаживания Толя реагирует приятным мычанием и эти самые глаза с удовольствием закрывает.       — Мне тоже нравится делать тебе массаж, — мурлычет едва слышно. Еще один короткий шаг, и вот они уже в объятиях друг друга. Бумаги брошены на пол. Потом поднимут.       — С добрым утром, — шепчет. Гнется и горбится, но умудряется носом уткнуться в его грудь, там же спрятать улыбку.       — С добрым, — соглашается Рачинский. Сонливость опять на него накатывает. Чужую спину он поглаживает, не отдавая себе в этом отчета. Моргает через раз. Надо бы заварить кофе да проснуться окончательно.

***

      На работе его откровенно заебли. Январь был проходным месяцем, в феврале легче не стало. Заявление, написанное синей масляной ручкой с нажимом на бумагу, положено на стол шефа. Шеф плюется и не хочет подписывать. Копия заявления лежит у Семёнова в сумке. Бумаги датированы. Он просто ждет.       Пока не знает, как жить дальше, но жить так, как жил до этого, нельзя. Конечно, работа поваром не так уж и плоха. Ожоги и порезы — простая случайность. Шум и жар кухни в какой-то момент перестают давить на мозги. И все же так нельзя. Ему больше так нельзя. «Ты же химик!» — ругался Дима. Но в своей жизни Толя ничего помимо раствора фурацилина не химичил…       Он больше не задерживался и не выполнял чужую работу, ведь жалел себя и Дмитрия, что терпеливо дожидался его каждый день. Раньше ждал едва ли. Теперь ждет постоянно.       «И куда ты уходишь?» — смеялись коллеги. Он вежливо улыбался. Куда-то. Куда-то в лучшую жизнь. Рачинский накидывал варианты. По ночам теперь он не картины писал, а шерстил интернет в попытке найти подходящую вакансию. Семёнова на работу никто не гнал, но без работы он сходил с ума. «Будет больше времени на написание песен», — утешал Дмитрий. «Я хочу работать!» — громкий протест и несогласие. Заявление подписано, на отработку осталось две недели. Они ищут вакансии.       Рассматривали возможность работать в Иркутске. Рассматривали переезд. Рассматривали должность учителя химии при школе и при ВУЗ-ах. В ответ избалованное «фе». Он просто боялся изменить свою жизнь. Не задумался бы об этом, если бы не Дима, что изнутри горел желанием дать Толе все самое лучшее.       «Экология»?       «Фе».       «Пищевая индустрия?»       «Фе».       «Косметология?»       «Фе».       «Судебная экспертиза?..» — голубые глаза удивленно глянули на него. Ну, возможно. Сложно, интересно, но будто бы что-то не то. Все равно «фе». Пальцы стучат по столу и клавиатуре ноутбука.       — А сам-то ты что хочешь? — взмахнул ладонью Рачинский.       — Я хочу перерыв на месяц-два, а потом пойти куда-нибудь фармакологом, — задумчиво тянет Толя.       — Так в чем проблема? Давай поищем? — и он тарабанит пальцами по клавишам, но его останавливают.       — Проблема в том, что я не фармаколог! — темные глаза смотрят серьезно, даже возмущенно. Дмитрий готов помочь, но это больше похоже на цирк.       — Толь, блять, а кто ты?!       — Я химик! И фармацевт.       — Толя, это одно и то же! — возражает Рачинский. Для него это и правда одно и то же. Он не занимается подобным, оттого не видит разницы. Для него это смежные специальности, дополняющие друг друга. Но Толя вредный. Принципиальный. Уперся, значит, получит.       — Это разное! — он фыркнул и отпил остывающий чай. Про свой несладкий кофе Дима как-то позабыл, оттого к светлой кружке уже даже не тянулся.       — Окей, хорошо, — Рачинский расслабил кисти. Пальцы упали на клавиатуру.       — Иди учись на фармаколога.       — Да я уже не в том возрасте, чтобы учиться, — возразил Семёнов. По горящим глазам было видно — он не против учебы. Тяготы студенчества его привлекают, вопрос лишь в том, как совместить работу и учебу.       — Толь. Тогда не капай мне на мозги. Фармацевт, фармаколог, химик… один хер в белом халате! — Рачинский не ругается, просто недоумевает. И все-таки они глядят ВУЗ-ы, в которые можно было бы поступить. Подумывают подать документы летом. Дмитрий клянется, что сможет обеспечить их двоих на время его учебы. Свое желание поступить на архитектора он пока как-то проглатывает. Не так уж и хотелось. Семёнов смотрит и думает, что… не зря он отдается ему. Не зря носит кольцо, не зря готовит завтрак в постель по утрам, не зря признается в любви. Его любят безбожно, принимая со всеми заскоками.       — Обними меня, — просит Толя, когда Дима победно закрывает ноутбук и готовится идти спать. Конечно, его обнимают. Разве может быть как-то иначе.

***

      Картина висит криво, Дмитрий специально так повесил, чтобы точно привлечь чужое внимание. Толя внимателен к деталям, но основу замечает не сразу. Дима, напротив, видит целое и только потом рассматривает части. Как он и ожидал, картину сначала поправили, чтобы висела ровно и только потом рассмотрели. На картине был он — бесконечно любимый. На черном фоне, написанный маслом.       — Как ты ее нарисовал, если я не позировал? — изумление влажным блеском отразилось в голубых глазах. Губы поджались. Он хотел улыбнуться, но почему-то не позволял себе этого.       — Я писал тебя столько раз… ты правда думаешь, что нужно было позировать? — голос опущен до тихого бархата. Во всем черном, мрачной тенью он стоит позади Толи и ладонью нежно обнимает. Укладывает кисть на живот и тянет к себе поближе, чтобы иметь возможность прижаться и опустить подбородок на плечо.       — Мне нравится тебе позировать, — умозаключает Семёнов. Картина ему нравится. Шикарная. Он так просил! Хотел! Ждал! Толе кажется, что его в этом доме слишком много. Он на картинах и эскизах, на общих фотографиях; его вещи в шкафу, вещи Рачинского тоже его. Все его, везде он. Тот, кто изначально сомневался в этих отношениях, стал для него самым близким и поставил его выше себя. Это приятно, правда, пугает немножко.       — Не волнуйся, еще будут время и возможность, — теплая улыбка, не видимая глазу, но ощущаемая по интонации голоса.       — Закрой глаза? — робкая просьба. Толя закрывает доверчиво. Он чувствует, как пальцы касаются его левого запястья. На руку что-то надевают. Что-то холодное. Какой-то браслет, плетенный из крупного бисера. Нетерпеливо открывает глаза. Белые бусины — настоящие камни — нанизаны на прочную нить. Браслет застегнут на предпоследнее звено цепи. Руку не сдавливает, но расстегнуть его самостоятельно без сноровки едва ли возможно. Самому надеть нельзя.       — Лунный камень. Мне кажется, тебе подходит, — рассуждает. Семёнов глядит на собственную руку и с трудом сдерживает слезы. Мальчики не плачут? А если от счастья? Дело не в браслете, а в обилие заботы. Внимание к деталям и неподкупность. Благородство, с которым Дмитрий делает для него все это. Ведь он никогда не просил ничего взамен. Он любил.       И его больше не хочется ревновать.       С ним не хочется ругаться.       Он рядом. Самый-самый. Дорогой.       Привязанный не кольцом, а душой.       В его темных глазах нет столько сентиментализма, сколько в голубых глазах Толи. «Почему ты плачешь?» — непонимание и попытка стереть скупые дорожки слез. Его затыкают требовательным поцелуем.       — В честь чего все это?       — С прошедшим Днем рождения.

***

      Их любовь, бесспорно, разная. Дмитрия жизнь научила думать и делать, а не говорить. Анатолия этому научить пытались, но как-то не вышло. Но его, говорливого, любят. И Рачинского, холодного, тоже любят.       Толя стал химиком-исследователем при лаборатории. «Ты хотел на фармаколога?!» — его уговаривали. Документы так и не были поданы. «А ты хотел на архитектора…» — непонимание застыло в глазах и на губах. Семёнов уступал. Ему и так было хорошо. Хотелось, чтобы Рачинскому было также замечательно. Хотелось, чтобы его желания и мечтания тоже сбывались. Документы были поданы в архитектурный.       Он больше не рисовал обнаженных женщин. Он больше вообще не рисовал людей за одним единственным исключением, с которым жил и которого трепетно любил. Это были только его решение и желание. На картинах стали появляться натюрморты, но основную часть заняли пейзажи. Церкви и леса. Серые города. Что-то мрачное, давящее, влекущее к себе. Акварельная балерина вернулась к нему — теперь она висела не где-то на старой квартире у Семёнова, а дома у него. Дома у них. В спальне.       Они бросили курить. Они стали подстраивать биоритмы друг под друга. Семёнов наконец-то начал писать слова для песен не только в стол, но и для публики. Неуверенно и скомкано он раскрывал свои тексты сначала друзьям, затем остальным. Он научился восхищаться своим творчеством. Глядя на него, Дима тоже начал писать. Что-то сумбурное и тяжелое, реп про мораль, Бога и потерянный рай. Что-то с многочисленными отсылками на библейские легенды. Дремучее и сложное. Слова читать нужно было быстро и безостановочно, иначе терялся смысл. Такие песни Дмитрий пока не спешил редактировать и записывать. Строки на белых листах прятались в столе.       «До лучших времен», — отмахивался Дмитрий. Он занимался диджиталом, веб-дизайном и живописью. Нервно готовился к поступлению.       «Вот найдет свой стиль и ритм… и я обязательно что-нибудь напишу вместе с ним», — думал Анатолий, наблюдая за этим. Своих планов он не раскрывал. Самому бы научиться.       Это — желание стать единым целым. Слияние. Не паразитизм. Все-таки симбиоз, синергия. Сплетенные вместе руки и блестящие кольца на безымянных пальцах. Горячие простыни и полное обнажение друг перед другом. Доверчиво закрытые глаза. Приоткрытые зацелованные и припухшие губы.       То, чего казалось мало, теперь достаточно. Они больше не голодны до внимания друг друга, ведь поняли, что им некуда торопиться. Множество тихих стонов и нежный секс, пришедший на замену грубому. Больше не за чем делать больно. Даже медленно они отлично чувствуют друг друга.

***

«Ты просил научить

тебя рисовать?»

«А ты научишь?»

«Пф, нет. Но покошмарить

могу знатно».

«Не надо меня кошмарить».

Хныканье и невинное

хлопанье голубых глаз.

Его только что нежно,

медленно и тягуче отымели

на этом столе. Листы

скинуты на пол, кисти тоже.

Он, едва стоящий

на дрощажих ногах, старается

спрятать обилие засосов

высоким воротником

рубашки, а ему тянут карандаш

и предлагают что-то учить.

«Надо, Толь. Начнем с основ».

В их руках простые карандаши

мягкости НВ, на столе ватман.

Взъерошенные и влюбленные.