Обнажая тело и душу

      Эйфория начала постепенно стихать. Они оба жили по разным биоритмам, и это накладывало свой отпечаток. Дима предпочитал жить и работать ночью — в темноте и синем свете ноутбука ему было спокойнее. Картины он тоже писал по вечерам. Вечером на него находило какое-то нестерпимое вдохновение, сопротивляться которому он не пытался. Толя был стойким жаворонком — вставал в пять, собирался за сорок минут на работу, успевал приходить ровно к шести.       Как встать в пять, если Дмитрий изо дня в день в постели что-то клацает до четырех?.. Синий свет раздражал глаза, мешал спать. Семёнов утешал себя как мог. Думал, что отоспится потом. В конце концов, когда он возвращался в два-три, то всегда спешил к еще спящему Рачинскому. Вместе они могли заснуть до позднего вечера.       Изо дня в день, не считая выходных. Когда-то он спал по два-три часа и это казалось нормальным. Сейчас хотелось простого человеческого полноценного сна, но время уже час, а Дима только начал. Мышка с шумоподавлением и тихая клавиатура не спасали. Толе мешало вообще все. Ему хотелось темноты, тишины и нежных объятий.       Рачинский мог бы работать за столом или вообще не в этой комнате, но он хотел быть ближе, оттого с ноутбуком заваливался в постель. Когда-то они обсудили это и пришли к выводу, что так лучше. Нет. Не лучше. Толя сжимает одеяло, понимая, что не может уснуть вот уже час.       За окном дождь с примесью снега, а под боком Дима, активно стучащий по клавишам. Вставать в пять, голова трещит, тело ужасно болит. Он сжимает губы, жмурит веки. В полутьме комнаты это незаметно. Он терпит-терпит-терпит… на телефон приходит уведомление. Потом еще одно. Дмитрий, вздыхая, шуршит и встает с постели. Бродит по комнате, в темноте на ощупь стараясь найти телефон.       — Дим… — звенит тихо, устало. Глаза не открывает. Лежит, имитируя сон. Рачинский вздрагивает. Не ожидал.       — Почему ты не спишь?.. — спрашивает полушепотом.       — Потому что ты не спишь. Ляг, пожалуйста, — в голосе мольба и тяжесть. Дмитрий бегло читает смс, что пришло ему на телефон. Он не успел сделать даже половины из задуманного, а его просят остановиться.       — Я могу уйти, если шум и свет мешают тебе, — он не злится, не обижается. Прекрасно понимает и идет навстречу.       — Нет. Я хочу, чтобы ты закрыл ноутбук и просто лег, — требует.       Дмитрий молчит, будто бы противится. Доза кофеина в крови и восьмичасовой вечерний сон не дадут ему уснуть. И все же он повинуется — убирает ноутбук на стол, ставит телефон на беззвучный режим. Минута — и он уже в согретой мягкой постели. Толя вздыхает расслабленно, блаженно. Липнет к нему, носом тычется в открытую теплую грудь. Засыпает в объятиях, как и хотел.

***

      С наступлением декабря в ресторане начался какой-то бардак. От директора поступило требование написать новое новогоднее меню, в него включить десять сезонных и пять новых блюд. Начались предпраздничные банкеты, корпоративы. Новогодняя ночь была уже расписана: двенадцать столов в гостевом зале забронированы, три банкетных зала на втором этаже зарезервированы. Повара читали меню и изумлялись. Сколько рук и времени потребуется, чтобы приготовить все и вовремя?..       На Новогоднюю ночь были большие ставки. Семёнов понимал — в Новый год дома он точно не появится. Казалось… в том году было как-то проще. Конечно проще, ведь ему не к кому было спешить.       Сейчас он убивался на работе и на него вешали обязанностей больше, чем обычно. Су-шеф загулял, шеф изнервничался. Всем и вся на данный момент управлял Толя, хотя он не просил этой власти и едва ли разбирался в функционировании цехов кухни. Приходил стабильно к шести и начинал делать заготовки. Уходил, дай бог, в пять. Без нормально обеда и короткого перерыва на кофе… более десяти часов на ногах… его раздражала работа.       Они стояли у запасного выхода и курили. Одетые по форме — в темном, пока еще чистом, с закатанными по локоть рукавами. Без бейджиков, с ожогами на руках, полученными по неосторожности и из-за торопливости. Они стояли под небольшим навесом и курили. Тонкая пелена снега, оставшаяся после ночи, растаяла из-за измороси. Было влажно, свежо и холодно. Они стояли без курток.       По кухне ходил слух — его повысят после Нового года до су-шефа. Семёнов улыбался тепло и не обращал на это внимания. Он не хотел. Ему не нужно. Тонна обязанностей, которую он не хочет возлагать на собственные плечи. Не хочет. Думает над увольнением.       Затяжка одна. Вторая. Давится дымом. В начале их отношений он старался отучить Дмитрия от малиново-какой-то-там дудки, ведь искренне считал это вредным и противным, а сейчас сам глотает дым, находя в этом успокоение и расслабление. Сигарета тлеет меж озябших белеющих пальцев.       Они — он и мальчишка лет двадцати, который проходил практику в этом ресторане, а потом решил остаться, — стоят и обсуждают какую-то официантку-вертихвостку, которая изрядно достала всех, включая кухню. Мальчишка все говорит и говорит, жалуется на нее, а Толя улыбается насмешливо. В чужих жалобах он видит непринятую любовь. Думает — пацан влюбился. Посмеивается тихо. Пять минут разговора о какой-то официантке плавно перетекли в обсуждение его самого. И вот Семёнов уже ловит поздравления с повышением и пожелания всего хорошего. Спешит остановить. Нет, его пока не повысили.       Треплются еще минут семь, может, восемь. Девять, десять… Не больше десяти. Мальчишка говорит о нем, а Толя слушает вполуха. Он думает о Диме. О том, что тот опять что-то рисует… опять не его. Думает об ужине, который так не хочется готовить. Думает об увольнении и о возможности опять заняться музыкой и написанием песен. Он ведь сочинял когда-то… Думает-думает, курит, подрагивает от холода. Косит взгляд в сторону, на мальчишку, что ростом как он, только чуть тоньше. Обращает слишком много внимания на чужой едва заметный румянец и расширенные зрачки светло-серых глаз. Осекается.       Теплая улыбка становится нервной. Все эти перекуры и бессмысленные разговоры, высказанные чтобы привлечь внимание, а не чтобы действительно поговорить и обменяться мыслями. Смешки и робкие прикосновения к запястьям. Слабые рукопожатия при встрече.       «Не влюбился ли?» — катиться мысль на подкорке сознания. Толя все также не слушает, но глядит внимательно. Глаза в глаза, не моргая. «Бред какой-то», — прерывает он себя, в который раз усмехаясь и истлевшую сигарету выкидывая на мокрую землю.       Просто в этом мальчишке лет двадцати он увидел себя.       Просто поначалу на Диму он смотрел так же — с румянцем и расширенными зрачками.       Просто при первой встрече им тоже было не о чем говорить, поэтому Толя максимально долго и с выражением лепетал о всем, что только видел и чувствовал.       Просто он тоже тянулся к его запястьям при первой возможности…       — Пойдем, — он спешит обратно на кухню. Мальчишка тянется за ним и продолжает говорить. А дома Дима — либо спит, либо работает. Хотелось бы верить, что ждет.

***

      Дома он старался никогда не говорить о ресторане. Дома он никогда не показывал своих порезов и ожогов. Искренне верил — Диме не интересно. Непонятно, правда, откуда он взял такие мысли… Увлечения Рачинского ему нравились больше. Да, он все еще находил в себе силы позировать для него часами, конечно, бесплатно, за пару поцелуев и поглаживаний.       Сегодня он вернулся в пять, хотя спешил. Завтра выходной — это утешало. На пальцах лейкопластырь — порезался слайсером. Взгляд уставший — опять не выспался. Пальто мокрое — попал под дождь, а зонт забыл дома.       Откуда-то с кухни выполз Дима. Отчего-то такой довольный и немного взъерошенный, одетый в одну очень длинную черную футболку… По дому витал запах кофе, и в руках у Дмитрия как раз была небольшая белая фарфоровая чашка.       — Я ждал, — он улыбнулся счастливо, и Толя заулыбался в ответ. Его встречали не так часто. Зачастую Дима просто укрывался от всего мира темнотой собственного кабинета, картинами, ноутбуком и наушниками, из которых орало либо что-то неприличное, либо что-то тяжелое. Он попросту не слышал его прихода. А сегодня услышал. Сегодня старался услышать.       Под глазами залегли тени. Они оба устали. Утешали себя мыслями, что после Нового года будет легче.       — Вообще я думал, что сегодня ты придешь пораньше. У тебя ведь смена до двух обычно… — рассуждал спокойно. Чашка с горячим несладким кофе позабыта на комоде. Вместо этого Рачинский помогает стянуть с плеч сырое серое пальто и белый шарф.       — А мы куда-то торопимся? — поинтересовался Семёнов. Плечи жгло от усталости. Он не отказался бы от ужина и массажа. Самому делать что-либо ну совсем не хотелось.       — Я забронировал столик в ресторане на полседьмого вечера… — признался. Толя прищурился и посмотрел на него недоверчиво.       — Пожалуй, стоило обсудить это с тобой, но мне хотелось сделать небольшой сюрприз, так что… — объясняет он, жестикулируя руками.       — Мы ведь еще успеваем. У тебя чуть меньше часа на то, чтобы принять душ и собраться… — Дима прятал взгляд. Думал, что сделал что-то неправильно.       — Ты ведь пойдешь? Или слишком сильно устал? — его обнимали, разминая плечи. Толя молчал, хмурясь. Хмурился он скорее из-за усталости, но Дмитрий принимал это на свой счет и беспокоился.       — Наверное, никуда после работы тащиться не хочется, да? Я как-то не подумал об этом. И все же мне показалось, что это было бы неплохим завершением сегодняшнего дня. Тот самый ресторан с морским меню, куда ты звал меня в начале нашего знакомства. Мы так и не были там… — он оправдывается, тараторит. Так несвойственно для него. Толя молчит, внутри себя посмеиваясь. Как много способен рассказать Дима, если его не прервать?       Он замолкает. Просто ждет.       В ответ получает осторожный поцелуй в скулу.       — Мне хватит времени, чтобы собраться, — соглашается Толя. Он не думал о ресторанах и в принципе о чем-то, кроме дома и работы. Попытка отвлечь от суматохи кажется ужасно милой. Конечно он пойдет, иначе и быть не может.       Пятьдесят минут на сборы: двадцать на нормальный медленный душ, десять на посидеть и утереться полотенцем, еще двадцать на то, чтобы стащить у Димки черную футболку с рисунком готического храма на спине. Отныне это его футболка. Данное утверждение не оспоряется. На нем она сидит великолепно. Пропитана ароматом духов. Толя крутится перед зеркалом и думает, что надо бы стащить что-то еще. Дима против — уже половина его гардероба плавно и ненавязчиво перекочевала к Анатолию.       Покушается на его красные круглые очки. Покушается на одну из его черных бандан. Покушается на объятия и буквально требует поцелуй перед тем, как выйти из дома. Получает все и сразу. Какое выгодное сотрудничество.       Ехать двадцать минут. Спокойно и размеренно, на скорости под девяносто километров. В машине тихо играла музыка. Рачинский смотрел вперед и щурился, ехать в темноте и во время дождя было неприятно. Семёнов сидел на переднем пассажирском. Расслабленный, сложивший ногу на ногу, он молчал. Молчание не смущало.       Оба бело-серо-черные — лишь красные очки и окровавленные пластыри на пальцах вносили яркость в их пару. Ресторан встретил теплой деревянной отделкой; многочисленными высокими зелеными монстерами в больших белых цветочных кашпо; ретро-плакатами водолазов, акул и скатов на стенах. С высокого потолка лучами сияли многочисленные синие софиты. Рядом с баром стояла небольшая выставка, посвященная океанологии. Бармен был одет подобно пирату, а девчонки-официантки косили под морячек. Здесь все синее-синее, будто океан. И лишь глаза Толи, яркие, глубоко-голубые, любопытные, напоминали море, оттого он казался таким уместным в этом ресторане.       — Надеюсь, меню будет необычным, как атмосфера зала, — под нос бубнил Дмитрий. Небрежно повесив пальто на вешалку, он принялся помогать Толе. Конечно, тот мог сам, но это маленький жест заботы, так зачем отказывать.       Они не стали дожидаться официанта. Скользнули меж рядов аккуратных столов, находя десятый, забронированный для них. На столе лежали натертые приборы, синие салфетки, белые фарфоровые тарелки и две пары меню — основные блюда и винная карта.       Цены под стать заведению.       «Хочу пиццу с лососем и рукколой», — мычит Толя, подперев голову кулаком и внимательно рассматривая яркие картинки.       «Мы пришли в ресторан за пиццей?» — вздернул бровь удивленно. Он присматривался ко всему, где были креветки.       «Ты не хочешь пиццу?» — звонко и по-детски наивно. Толя сказал «пиц-ц-цу?». Четко и по слогам. Голубые глаза сводили с ума. Разве он мог пойти против его взгляда и пиццы с лососем и рукколой?       «Я хочу пиццу и… цезарь с креветками», — подытожил. От выбора глаза разбежались. Он решил начать с салата, а дальше как пойдет.       «Пф. Как оригинально», — смеялся Толя, пальцами бегая по лакированному изображению блюд.       «Оригинальнее пиццы», — хмыкнул. Под столом он игрался с чужой штаниной. Толик жмурился, как бы намекая прекратить. Но нет, Дима был непреклонен. Между тем он продолжал листать меню. По итогу ничего, кроме салата, для себя не выбрал. Предложил разделить бутылку вина на двоих. Ему не отказали. Толя захотел десерт. Ему посоветовали тирамису.       «Ожидание от тридцати минут», — предупредила девушка, принимающая у них заказ. Замечательно. Они все равно планировали провести здесь не менее часа. Перед ними стоял большой аквариум, в котором туда-сюда сновали тропические рыбы. Розовые и голубые, красные и зеленые, желтые и бело-черные. В полоску и крапинку. Яркие. Живые. Семёнов забывал моргать, когда глядел на них; Рачинский тоже забывал, когда смотрел в его широко раскрытые блестящие голубые глаза.       — Пойдем хоть руки помоем? — под столом его осторожно тыкают носком ботинка. В ответ кивок и шуршание.       — Да оставь ты вещи. Кому они здесь нужны.       Фырчание.       Возмущение.       Обидчивый взгляд голубых глаз из-под красных очков.       — Мне нужны, — заключил Толя, но все, кроме телефона, оставил.       Уборная, в отличие от зала, слишком светлая. Из-за обилия больших комнатных цветов чем-то напоминает джунгли. Ряд чистых раковин, которыми непонятно как пользоваться. «Понаделают всего дизайнерского, блять. Все не для людей», — ругался Дима, искренне не понимая, как включить кран. Толя стоял по его правое плечо и сдавливал смех. И все же не смеяться, глядя на это, было сложно.       Он водит рукой под краном и над ним. Ударяет по бокам, щелкает пальцами, хлопает. Упирает руки в бока, вздыхает, шепчет «ой, бля-ять…» и глядит недовольно. Тянет руку к мыльнице — не работает. Давит ладонью — не работает. Нажимает на сенсорную кнопку сверху — жидкое мыло льется безостановочно, капая на пол. «Я больше не пойду с тобой в ресторан…» — подытоживает он, отворачиваясь. Толя не смеется, нет — он ржет и плачет, чуть ли не сгибаясь пополам. Во взгляде читается «балбес, но мой».       Даже руки спокойно вымыть не могут.

***

      Вино не опьянило, лишь развеселило. «Я куплю вон ту красную рыбку и поставлю тебе на стол», — шутил Анатолий вместо того, чтобы доедать. Подарок от шеф-повара — аппетитный чизкейк, политый шоколадным топпингом и украшенный мятой, — был с удовольствием разделен между ними. «А не поделитесь рецептом пиццы?» — мурчал Толя, немного нагло пихая купюру чаевых смущенной официантке в нагрудный карман черного фартука. «А если остановит ГАИ?..» — думал Дима, беспокоился, но бокал вина допивал.       И все же этот вечер был приятным и волнительным. Неповторимым. Запоминающимся.       Скорость под сто двадцать. Он пристает прямо в машине. «Прекрати…» — просит, фокусируясь только на дороге. Любимая наглая рука не на внутренней стороне бедра, а выше, у самого паха, давит и требует. «Подожди…» — молит, сводя брови к переносице. Толя глядит на него игриво. Опускает красные очки на кончик носа, придерживает за оправу и улыбается. Не будет ждать. Даже не подумает.       Игнорирует красный, давит на педаль сильнее. Семёнов не пристегнулся, не захотел. Пробежался пальцами по чужому телу и склонился ближе. Стянул шарф, опустил ворот пальто и попытался коснуться губами открытой шеи.       — Толя, хватит!.. — требует, смотря строго.       — Почему ты меня останавливаешь? — звенит сладко, улыбается нежно. Хватает за локоть, мешает. Под гул машин на красный они пролетают еще один перекресток.       — Потому что сейчас не время, — старается вырвать локоть. Не страшно лишиться прав за лихачество и вождение в нетрезвом виде; страшно столкнуться с кем-то, а потом загреметь в травматологию.       — А когда время? Ох… если бы ты был проницательнее, я бы стоял перед тобой на коленях еще тридцать минут назад! Сколько мне ждать? — в нем говорит не алкоголь: двух бокалов мало, чтобы опьянеть. В нем говорит ревность, обида и дикое желание отхватить себе как можно больше внимания.       — Еще десять минут.       — Я поставлю таймер.

***

      Ключи едва ли не выпадают из дрожащей руки. «Дай сюда», — приказывает, хватая за запястье. Они заходят домой. Нет, заваливаются — Толя толкает его в плечо, и Дима делает три шага вперед, чтобы сохранить равновесие. Ладонь ложится на грудь, заставляет спиной прижаться к стене и замереть. Они топчутся на светлом ковре в обуви.       — Десять минут давно прошло, — напоминает, прижимаясь к нему всем телом и голодно поглядывая на губы. Голубые глаза сквозь красные стекла очков горят, принуждают окунуться в пучину.       Глаза, руки, губы.       Глаза, руки, губы.       Какой он у него красивый. Красивый и какой-то непривычно настойчивый.

Глаза.

Руки.

Губы.

Черный.

Белый.

Голубой.

Красный

на стеклах очков.

      Голубая поблескивающая на свету радужка и расширенные от возбуждения зрачки. Тонкие порезанные пальцы, упирающиеся грудь. Губы, растянутые в ухмылке. Родинки у уголка рта.

Смотрит на него

и задыхается.

Напоминает себе,

что Толя хотел портрет.

Масло.

Гуашь.

Акварель.

      Вгрызается в его губы влажным поцелуем. Стремится снять верхнюю одежду. Дима ловит за запястья в попытке замедлить.       — Клянусь, если ты не ускоришься, то одним разом от меня точно не отделаешься!       — Тогда я вообще ничего не буду делать, — хмыкает Дмитрий. И все же тянет руки навстречу, в попытке раздеть и успокоить.       Обувь небрежно брошена у двери, драповые пальто скинуты на пол, шарфы и вовсе забыты где-то в салоне машины.       — Брысь в ванную! — приказывает, кидая мягкое полотенце в лицо. Дима в ванную, конечно, не идет. Сначала он снимает с себя рубашку, потом стягивает с Толи свою футболку, под возмущение и бесконечное поторапливание, подхватывает на руки и уходит вместе с ним. Под струями горячей воды его целуют и кусают. Царапают. С него не слезают. Его обнимают.       Его хотят.       «Я не буду больше пить с тобой».       «Я трезв».       «Тем более».       Несмотря на спешку, в постель его укладывают очень осторожно. Дают секунду на осмысление происходящего, затем толкают в грудь, заставляя с тихим стоном упасть на подушки. За запястья хватают грубо, поднимая их над головой и вдавливая в постель. Еще один стон. Вздрог. Всхлип. Смятый вздох. Одной рукой его держат, другой бесконечно трогают, гладят и сдавливают — пальцы по груди ползут к животу, затем поднимаются обратно и скользят по ребрам, безболезненно пересчитывают, оглаживают.       — Так что там было про стояние на коленях? — ехидно, вместе с тем невозмутимо уточняет Рачинский. Семёнов гнется в его руках, довольно улыбаясь. «Ты опоздал», — шепчет он, широко распахивая внимательные яркие голубые глаза и пристально наблюдая за любимыми пальцами, что нагло ползут куда-то ниже.       — Вот оно как. Хорошо. Я тебя услышал, — а в ответ смех и изгиб красивого тела. «В следующий раз», — мурчит, подергивая руками в попытке освободиться. Его держат, кусают в наказание. Дмитрий не злится — просто цепляется.       И все же его ставят на колени, но немного не так, как хотелось бы. Вынуждают прогнуться и упереться ладонями в изголовье постели. Бедра чуть выше, грудь вплотную к постели — он гнется, не обращая внимания на тянущую боль в мышцах. Его гладят и щипают. Хочется застонать от этой вредной неторопливости, но остается терпеть и дразняще покачивать бедрами.       — Когда-нибудь я куплю стек и выпорю тебя, — вздыхает. Ладонью шлепает в подтверждение своего предложения.       — Чем же я… такое заслужил? — не стонет, не плачет в ответ на удар. Улыбается, без стеснения наслаждаясь.       — Своим отвратительным поведением, — еще один шлепок. В этот раз сильнее, с размаху и по тому же месту. Уже не так приятно, но по-прежнему весело.       — И что же в нем отвратительного? — голос звонкий, насмешливый. Он улыбается, прячет лицо в подушках, и Дмитрий, не видя его улыбки, чувствует ее.       — Пока не понял. И все же… — еще пару шлепков. И еще. И еще немного. Сильных и жгучих. Толя тихо мычит, неосознанно тянется вперед, стараясь сбежать от боли.       — Ты садист… — звенит он, цепляясь за простыни беспомощно. Теплые ладони ложатся поверх краснеющих пятен — уже как-то не больно.       Два обильно смазанных пальца без затруднения проникают в чужое тело. До костей пястья и немного сгибаясь книзу. Толя дышит глубже и тянется назад, к его пальцам и губам, что осыпают плечи и спину россыпью приятных поцелуев. Сам двигается, сам насаживается. Чувствует в себе еще один палец, сжимает простыни сильнее. Чувствует, что обильно течет. Чувствует сердце, ускоренно и шумно стучащее в груди. Чувствует, что хочет больше. Чувствует, что может закончить прямо сейчас.       — Дим?.. — всхлипывает, в очередной раз подгоняя. И пускай он не озвучил просьбы — его поняли. Еще раз шлепнул и вытащил пальцы. Схватил за бедра до белых следов. Толкнулся, проникая более чем на половину.       Стон и легкая дрожь в коленях. Он кусает пальцы, пытаясь отвлечься и оттянуть оргазм. Думает о том, как ему сейчас хорошо и что себя так он ни с кем ранее не чувствовал. Его берут за руку, сплетаясь пальцами. Толчки беспорядочные, глубокие и грубые — двигается так, будто хочет выбить из него не только стоны, но и душу. Он просто сорвался. Сорвался до любви к нему.

***

      Они лежат в постели. В темноте. В тишине, которая нарушается разве что дыханием. Толя прислушивается и находит его вздохи очень успокаивающими. Он тянется к нему, старается уложить голову не на грудь, но рядом, чтобы слышать, но не мешать.       Было хорошо и очень уютно. Не хотелось засыпать…       Он считал биение своего сердца. Считал вздохи. Блуждал пальцами по горячей груди и чувствовал, что мышцы тела необычно напряжены. Дима не спал. Его будто бы что-то беспокоило, оттого сейчас он не мог лежать расслабленно.       Низ живота приятно тянуло, ноги еще немного подрагивали. Семёнов одернул себя — ему просто кажется. Он замычал тихо, сонно. Завозился, закинул ногу на чужое тело, согнулся и расслабился. Почти заснул.       Телефон завибрировал где-то совсем близко. Дима вздохнул и зашуршал, наверное, потянулся к нему. Потом включил и, по звукам, принялся что-то кому-то писать. Кому он писал и почему этот кто-то не мог подождать до утра?.. А почему Дмитрий не мог потерпеть и ответить утром?..       Толя опять мычит, в этот раз обиженно. Пальцами скользит выше по его груди. Кончиком пальца подцепляет золотую цепочку. Тянет. Дима молчит, но ладонь умещает на чужой бок. Поглаживает, как бы прося меньше волноваться.       Глаза слипаются — задушенный своими мыслями и догадками, он все равно заснул в его объятиях.