Обнажая тело и душу

      Они сидели вдвоем на ледяном полу темного застекленного балкона. Из настежь открытого окна сквозило ночным мокрым ветром. После горячей постели, теплого душа и нежных объятий холод был едва ли выносим. Толя грелся, жавшись ближе к Диме. Дима… Диму едва ли волновал перепад температур. Скорее рефлекторно он поглаживал чужое плечо, пытаясь то ли утешить и успокоить, то ли согреть.       Руки мягко ползли по телу. Кончики пальцев едва ощутимо ласкали оголенный торс. Наполовину раздеты — один в черных брюках с туго затянутым ремнем на поясе, второй в небрежно застегнутой рубашке, черной, немного мятой, чужой. Рачинский курит какую-то малиново-черничную дрянь, проглатывая дым и пусто посматривая в пол. Семёнов лезет. Лениво и осторожно он лапает его тело, заставляя обратить внимание на себя.       — Дим? — заговорил смущенно спустя минут десять немых холодных посиделок.       — Пойдем спать? Мы… слишком долго сидим здесь, — он дрожал. Наверное, дрожь была вызвана не столь холодом, сколько напряжением.       — Только не говори, что ты сейчас соберешься и уйдешь… — взмолился. Слишком поздно и холодно, чтобы куда-то идти. Дмитрий медленно покачал головой, затянулся еще раз и устало посмотрел на серебряную дудку.       — Пойдем, — согласился. Голос не бархатный, а хриплый.       — О чем ты думаешь? — постарался сгладить невроз разговором, но говорить, казалось бы, не о чем. Бурю эмоций слишком сложно излить в паре замысловатых предложений.       — Ты перевернул мою жизнь менее чем за три дня. Думаю, как быть дальше, — признался, поднимаясь медленно. Толя потянулся за ним и повис на его плече. С ним хотелось быть слабым, и слабость эту он себе позволял.       — Надеюсь, дальше ты представляешь нас вдвоем, а не себя одного, обложенного картинами и красками? — звонкий голос тоже опустился до смятого хрипа. Холодная рука слетела с плеча, подцепила под локоть. Рачинский куда-то бежал, торопился, а Сёменов шел медленно, растягивал момент.       — В том-то и проблема, — выдохнул он. За две минуты шагами они измерили темную кухню, прошлись мимо прихожей и завалились в спальню. Остановились у незастеленной постели.       — Я не представляю. Я не знаю… Отчего-то мне кажется, что я тебе не нужен. Так же как и ты мне. Все произошло так быстро… Я не успел влюбиться, — говорит обрывисто и не может объяснить своих мыслей. Душит страх. Он боится так много — осуждения общества, смены привычного хода жизни… но больше всего он боится их расставания. Пытается убедить себя, что они друг другу не нужны, чтобы в случае разлуки было не больно.       Но больно будет.       Он утонул не только в этих внимательных ярких глазах, но и объятиях и обволакивающем голосе.       — Я тебе не нужен?.. — прицепился к фразе, грустно нахмурился и голову наклонил любопытно.       — Нет, я не это имел в виду… — Дима в принципе не знает, что имеет в виду. Он молчал в попытке разобрать собственные мысли. Так и не понял.       У Толи все было проще. Толя не грыз себя. Толя понял, что любит. Да, влюбился с первого взгляда. Да, потянул в постель на второй день. Да. Да! Но он не жалеет. И более свою жизнь без него не представляет. Знают друг о друге лишь имена и возраст — умудрились переспать без резинки. Дмитрий назовет это похотью и горделиво отвернется. Анатолий улыбнется и окрестит нестерпимым желанием. И будет прав. Он желает быть ближе. Он готов отказаться от привычной жизни ради комфорта друг друга. Он будет целовать и выслушивать. Он изменится ради него, если это будет необходимо.

Он изменится!..

      И пока Дима мнется, кусая внутреннюю сторону щеки и прожигая пол взглядом… Толя помогает ему разобраться в себе.

Ради него…

… изменится!

Но ему не нужны

изменения.

Любви и привязанности

более чем достаточно.

      — Ты боишься, что утром я выгоню тебя? Что назову произошедшее ошибкой и вычеркну из своей жизни? — заулыбался так мягко и понимающе. Уселся на постель и потянул за руку к себе. В свете холодного ночника, горящего за его спиной, он казался ангельски нежным. Его хотелось трепать во волосам, любить, обнимать всю ночь.       — Дим, я не сделаю этого. Я взрослый человек, который, к счастью, может разобраться в своих желаниях и потребностях. Ты мне нужен — я это понимаю. Я люблю тебя, — говорит и говорит, пытаясь своими речами задавить чужой страх. Видит же, что Дмитрий тоже неравнодушен.       — Может, дело в другом? У тебя кто-то есть… или ты не готов… или я просто не влеку тебя… Раз так, то я не держу… И все же… мне хотелось бы… — нервно облизывает губы, не зная, какие еще слова подобрать. Глаза бегают, пальцы сжимают чужое запястье.       — Ты прав, я просто боюсь, — соглашается, улыбаясь скомкано, но смотря так тепло и трепетно.       — Впервые чувствую себя таким. Прости мне эту слабость, — он наклоняется так близко, глядит глаза в глаза. Толя забывает, что нужно дышать и просто смотрит, не моргая и ожидая чего-то еще. Его целуют плавно, долго, тихо. Они оба наконец-то расслабляют плечи и больше не волнуются о том, что все произошедшее — лишь случайность.       — Ложись? Давно уже пора спать.

***

      Толя записал его в контактах как «Любимый», в то время как Дмитрий ограничился скупым «Семёнов». Первое время они говорили долго и боязливо. С чашкой горячего чая в руках Анатолий рассказывал, как на самом деле боялся отказа при первой встрече и как пытался побольше клоуничать, ведь этим он думал понравиться. Он шутил и улыбался, был непозволительно настойчив. Делал все, что, по его мнению, сможет привлечь внимание Дмитрия. А Диму привлекли не поступки и громкие речи, а голубые глаза и сквозившая сквозь маску неуверенность вперемешку с настойчивостью. Он посчитал это милым и проникся нежностью.       В жизни они оказались стойкими противоположностями. Легче было перечислить все их отличия, нежели найти хотя бы пару схожестей.       Они как черный и белый. Как холодный и горячий. Как горький и сладкий. Привычные сравнения. Но оба любят ночь. Оба любят держаться за руки. Оба любят искусство — только один это искусство красками воплощает на холсте, а второй ради этого становится моделью, чаще всего обнажаясь и принимая изящную, но неудобную позу.       Они узнавали друг друга достаточно быстро и не находили недостатков. Трудоголизм и скупые эмоции Дмитрия не смущали, а побуждали вывести его на что-то большее. Любвеобильность Анатолия находила место в поцелуях, массаже, нежном шепоте утром сразу после пробуждения и частых приставаниях. Эти приставания обоих заставляли краснеть и мягко улыбаться.       Прямо сейчас Рачинский крадет у самого себя время в попытке написать еще один эскиз. Семёнов, раздетый полностью, едва ли прикрытый черным шёлком, сидит на черных простынях, позируя. Опирается на руку, сидит вполоборота, прогибается в пояснице и очень серьезно глядит вперед. Смотрит в упор. Смотрит в глаза.       Он возится над эскизом всего-то пятнадцать минут. Тонкими едва заметными линиями выводит пропорции. Над изящностью рук и ног не заморачивается. Едва ли прорисовывает их, но концентрируется на другом — лице. Едва заметные мимические морщинки; вьющиеся волосы, несколькими прядями спадающие на лицо; аккуратная бородка и родинки у уголка губ. Акварельными пятнами он пишет оголенную кожу конечностей и черный шелк. Чем ближе к голове, тем детальнее. Четче тени, яснее эмоции, ярче глаза. С глазами он, кажется, возился дольше всех.       Толя вздохнул и расслабился. Сгорбил плечи, закрыл глаза, немного запрокинул голову. Устал. Это третий набросок. Он сменил позу в третий раз. Позирует уже час. Руки, на которые он постоянно опирается, знатно затекли.       — Посмотри на меня, — говорит Дмитрий, выглядывая из-за мольберта. Просит, но голос льется строго, бархатно. Анатолий, покачав плечами в тщетной попытке их размять, опять оперся на руку, повернулся полубоком и прогнулся в пояснице. Проморгался и вновь внимательно глянул на него.       Акварель текла. Он писал неаккуратно. Просто оттачивал навык передавать натуру. Учился рисовать быстро, но пропорционально и анатомически правильно. Ломаные линии сильной фигуры. Толя не любил свое тело так сильно, как сейчас. Его рисовали раз-два-три на дню, раздевая до, лаская после. «Я хочу полноценный портрет!» — просил он вот уже месяц. Но Дима откупался эскизами.       Глаза, руки, губы. Глаза, руки, губы. Голубая поблескивающая на свету радужка и суженные от напряжения зрачки. Тонкие пальцы, упирающиеся в драпировочную ткань. Губы, растянутые в ухмылке. Родинки у уголка рта.

Глаза.

Руки.

Губы.

Масло.

Гуашь.

Акварель.

Черный.

Белый.

Голубой.

Красный

в качестве исключения.

      — Я хочу портрет… — застонал Толя. Но вокруг только эскизы, с которых он глядит недописанным ангелом. Тут в одежде, на следующем без. Здесь еще терпимо, а вот там связан красными толстыми веревками. С этого полотна улыбается, с другого прячет улыбку в ладонях. Совсем развратно. Стонет сквозь краски.       На каждом наброске он.       Только он.       Красивый. Ужасно желанный и трепетно любимый. И эти работы Дмитрий никому не покажет, не продаст, не подарит. Это только его. И Толя тоже только его. Не поделится им ни за что.       — Я нарисую полноценный портрет чуть позже, — мычит он из-за мольберта. Семёнов опять вздыхает. Хотелось бы на портрете увидеть что-нибудь приличное.       — Ты так уже месяц говоришь… — капризничает, покачивая уставшими плечами. Слышится шуршание. Дима, взяв с собой палитру и широкую кисть, встал из-за мольберта и подошел к нему. Сосредоточенный, со строго сведенными к переносице бровями… он тут момент ловит, тень и свет за пару минут передает, а ему про портрет ноют!       Толя улыбается. По-детски влюблено, игриво и счастливо. Глаза блестят. Он садится и горбится. А потом недоумевает. Мазок холодной, досветла разбавленной водой акварели ложится на его надплечье.       — Что ты делаешь? — хлопает он большими любопытными глазами.       — Рисую, — кратко отвечает Рачинский.       — Что? — хмурится Семёнов. Еще два широких мазка ложатся на его надплечье. Разводы красного каплями текут чуть поодаль от среднеключичной линии, огибая сосок и падая ниже.       — Ты решил заляпать меня красками? — дует губы, пока по левой ключице ведут толстую водянистую красную линию.       — Да. Наказание за плохое поведение, — соглашается Дмитрий. Толя тянется к нему, пока он оставляет еще один мазок на его теле. Красноватое пятно под кадыком и ниже к яремной ямке. Капли быстро текут вниз, парой разводов окрашивая грудь и живот.       — Холодно, Дим, — хлопает глазами и голос опускает до тихого звона. Обнимает его за плечи и пытается прижаться так, чтобы краска отпечаталась на одежде. Вредничает. Дима расписывает его плечи и спину. Пытается писать слова, но акварель слишком жидкая. Течет и капает. Масло было бы удобнее. Или тушь. Точно, тушь. Повод заняться каллиграфией, но писать не на бумаге, а на его теле.       Мазки как порезы. Кожа предплечий и лодыжек идет мурашками от холодных касаний мокрого ворса кисти.       — Прекрати… — тычется носом в его шею. От него веет сладкими духами, тянет теплом.       — Тогда я раскрашу тебя иначе, — констатирует. Отталкивает от себя, но лишь для того, чтобы губами прижаться к шее — пульсирующей вене и пятну акварели рядом. Сдержанный вздох и шуршание. На драпированную ткань Рачинский небрежно бросает кисть и палитру, сосредотачиваясь только на поцелуях. Семёнов тянет подрагивающие руки к объемной черной футболке, желая снять ее.       Его поднимают мягко и медленно. На руках покачивают, прижимая к себе. Толя виснет, пытается уместиться удобнее. Пытается обнять его всего руками и ногами, скрыть свою наготу и согреться, но своим копошением мешает идти.

Жидкая акварель.

Мокрые кисти.

Босиком по полу.

Шторы плотно закрыты.

Темные простыни.

Одеяло сброшено вниз.

Подушка следом за одеялом.

Полувздох-полустон.

Пульс под сто двадцать.

Пальцы сплетаются крепко.

Вторая подушка на полу.

      Он оказался на его бедрах. Гордо и элегантно. Белая кошка, измазанная бледной акварелью и не стесняющаяся этого. Ладонь возложил на низ живота. Слегка надавил, отпустил и заулыбался. Прогнулся в пояснице, расправил плечи.       Дмитрий так и не понял, как оказался раздетым и прижатым к постели, но осознал, что его таким он хочет видеть чаще. Да, это пошло и вульгарно. Непристойно… неприлично… постыдно, но именно из-за этого поднимается пульс, давление и член. И ни одна девчонка так его не заводила. Этот месяц они как крольчата по весне, хотя за окном осень. Этот месяц Рачинский просрочил вот уже четыре дедлайна и сотню раз извинялся перед заказчиками, а Семёнов, наверное, вторую неделю бездельничает на работе, сбегает со смены пораньше, игнорирует бесчисленные звонки и смс, все время уделяя любимому… Этот месяц они любят.       Сидя сверху, он играется с крепко стоящим текущим членом. Ждет, когда его попросят. Одной рукой держит за основание, второй ласкает меньшую часть длины. В основном только головку. Качает бедрами вперед-назад, трется кожа о кожу и возбужденный член осторожно прижимает к себе. Примеряет. Прикидывает, насколько глубоко он может войти.       — Толя, пожалуйста… — молит. Тыльной стороной ладони прячет тихий вздох и часть лица. Очень старается не смущаться.       — Руку от лица убери… — требует. Из-под прикрытых ресниц внимательный взгляд он бросает на мышцы пресса. Двумя пальцами выводит тонкие прямые линии от мечевидного отростка, вдоль эпигастрия к пупку. Пальцами давит, останавливается.       — Руку убери, я сказал, — серьезный взгляд поднимает и пристально глядит в глаза. Дмитрий повинуется. Пальцы ползут ниже. От мезогастрия к гладко выбритому лобку. Ладонь давит на низ живота. Приятно. Жарко. Кончиками пальцев ощущается напряжение мышц.       Поначалу он сжимает темные простыни, но потом умещает теплые ладони на его бедрах. Сминает жадно.       Толя вздыхает. Сдавленно, через рот и с закрытыми глазами. Опять двигается. Не телом — только бедрами. Вперед-назад, ладонями аккуратно упираясь в его живот. Если надавит сильнее, то сделает больно. Они текут. Оба. Обильно. Возбуждение болезненно пульсирует в паху.       — Я не начну, пока ты не попросишь, — тихий звонкий голос. Царапается от предвкушения.       — Я должен просить? — хотел шлепнуть, но предпочел погладить. Ладони возложил на талию, толкнулся бедрами навстречу. Еще один вздох.       — Вообще-то да, — хмыкнул Анатолий. Это звучало одновременно обижено, властно и влюблено. Это звучало сладко и звонко. Так звучать мог только Семёнов.       — Хах… пожалуйста? — Дмитрий усмехается и тянет ему смазку. Просит снова и снова.       — Пожалуйста, сядь на него? Пожалуйста, начни? Пожалуйста, трахни меня? — он перебирает варианты и в полутьме заметно краснеет.       — Этого достаточно… — пресекает его, перенимая смазку.       Красные разводы акварели.       Красный флакон со смазкой без вкуса и запаха.       Обильный красный румянец на лице Толи — в своей игре он сам попался.       Красная головка тщательно смазанного члена, которую он так старательно пытается впихнуть в себя. Без растяжки и презервативов. Меньше десяти часов назад они делали это прямо у стены и все прекрасно входило. Мычание, переходящее в громкий звонкий стон. Член входит тяжело лишь поначалу. Потом проникает легко и быстро, пульсацией ощущаясь глубоко внутри.       — Раз уж сел сверху, то двигайся сам, — грубо бросает Рачинский. В темных глазах пляшет не столько стыд, сколько желание и азарт, хотя румянец еще цветет на щеках. Толя клонит голову к плечу, сильней смущаясь. Он двигается. Сразу быстро и размашисто, не давая привыкнуть ни себе, ни ему. Стонет на каждом движении, иногда вздрагивает. Смазка хлюпает, пульс отбивает где-то в висках. Дмитрий хватается за его бедра, пытаясь помочь. Еще пару движений и, шумно всхлипнув, Толя запрокидывает голову. Слишком хорошо, слишком тяжело дышать.       Его, такого любимого, желанного, разгоряченного и экстравагантно измазанного краской, скидывают. Прижимают к постели, держат под коленями и двигаются быстро, грубо, глубоко.       Кусает губы и дрожит. Отворачивается. Цепляется за его плечи, склоняя к себе. Дмитрий кусается, целуется — никак не может отлипнуть от шеи, только-только зажившей и побелевшей после массы укусов и засосов. Двигается и шепчет, что любит.       Очень любит. Стоны стихают до плача. Наслажденного и удовлетворенного, спрятанного где-то в чужом сильном плече. Ему помогают ладонью, его душат — он обязан кончить первым. Его царапают, а шею поверх укусов лижут. Его заставляют рыдать и дрожать в удовольствии.       Жмется крепче, напрягаясь всем телом. Кончает совсем беззвучно, на миг замирая. Рачинский толкается еще пару раз перед тем как кончить, остановиться и лечь рядом. Хотя, конечно, лечь хотелось на Толю, но тот и так едва дышал. Он пожалел, но только на этот раз.

***

      Они беззаботно пьют кофе — Рачинский давится простым черным без сахара, Семёнов смешал кофе с какао, сгущенным молоком и тремя ложками сахара. И будто бы ему мало… косится на молочный шоколад, но все никак не возьмет.       Такие непринужденные. Еще мокрые после душа. В одних только белье и футболках. Дима сидит идеально прямо, Толя черти как — криво, согнув ногу в колене и поставив на стул.       За окном глубокая ночь. Тихий дождь тарабанит по стеклу.       Трахая его, он снимает крест. Порой не сдерживается, шепчет «аминь», кончая. Толя, оставив недопитый кофе на столе, тянется к нему. Хочет проверить наличие креста. Его нет.       — Ты точно меня любишь?.. — боязливо шепчет. Словно что-то в этой истории не сходится…       — Люблю. А что случилось? — хмурится, не понимая.       — Дим, а ты верующий?.. — не унимается Толя. Глаза еще немного красные после счастливых слез.       — Да. Что случилось?       — Почему ты снимаешь крест, когда я рядом?..       Семёнов волнуется, Рачинский сжимает губы.       — Ты думаешь, что происходящее между нами — грех?..       — Нет, — отрезает и отводит взгляд.       — Это чтоб по лбу тебе им случайно не залететь в процессе… — Дима тянет кофе и делает вид, что ничего не говорил, но брови ползут вверх, а лицо демонстрирует удивление вперемешку с возмущением.       — Ты серьезно? — Толя не верит. Хлопает большими голубыми глазами.       — Более чем.       — Дим… — скулит, пряча часть лица в ладонях.       — Господи… — хочется смеяться и плакать одновременно.       — Допивай и пошли спать.       Да, кофе, так же как и секс перед сном, утомляет.