The Grim Lover: Love forgot to die

Ветер, бьющий в лицо, вернул воспоминания. Кажется, это было год или два назад. Мы с Пи Фа тогда поехали на море. Середина октября на Ко Крадад — Пи Фа всегда писал «Крадад» именно так, пока мы не добрались до места. Крошечный, малоизвестный остров. Плоский, как лист бумаги, без холмов, привычных для других островов. Хотя название своё он получил не поэтому: когда-то остров был покрыт бумажными деревьями, но, увы, их давно вытеснили кокосовые пальмы. На острове живёт больше сотни оленей, и это стало одной из причин нашей поездки. Пи Фа тогда восхищённо воскликнул: «Это же Нара посреди моря! Было бы просто безумием туда не поехать!» Так что я без колебаний пожертвовал свой короткий отпуск ради этого богом забытого островка с оленями. Там всё было иначе, чем здесь. Морская вода была прозрачной и синей — под стать имени «Фа» («небо»). Мягкий жёлтый песок, чистый и нетронутый. Огромное солнце, заливающее светом всё вокруг на закате. Пи Фа пытался строить замок из песка, но волны каждые две минуты накатывали и смывали его. Стадо оленей... Они бежали за нами — хаотично и в то же время умиротворённо. Здесь не осталось ничего подобного. Только этот ветер даёт ощущение, будто я сейчас расправлю крылья и полечу. Я сорвусь вниз через несколько минут. Вообще-то, мне стоило сделать это раньше, но последний проблеск сомнения вцепился в мои крылья, заставляя стоять здесь, позволяя ветру трепать волосы и рубашку, и вглядываться в ночное небо в надежде увидеть хоть одну яркую звезду перед полётом. Но всё, что я вижу, — это глубочайший, беспросветный оттенок синевы. Я знаю: там, наверху, сотни, тысячи, миллионы, даже триллионы звёзд. Но этот безумный город освещён так ярко, что, к несчастью, заслоняет всю природную красоту. Меня часто это бесит, хотя я и понимаю, что для многих этот искусственный свет — символ жизни и смерти. Я думал, что больше ничего не чувствую. Но на деле страх остаётся моим постоянным спутником. Кажется, говорят, что тот, кто ни во что не верит, уже мёртв. Раньше миллионы всевозможных чувств и эмоций переполняли меня, бушевали внутри, захлёстывая и подталкивая туда, где я нахожусь сейчас. А когда я окончательно убедился, что этот мир мне больше не нужен, тяжкое бремя эмоций стало понемногу ослабевать. Тревога, злость, одиночество, даже печаль — всё, что, как мне казалось, резало меня заживо, постепенно угасло. Я не боюсь пожалеть об этом решении. Мне не о чем сожалеть и не за что просить прощения. Такие чувства доступны только тем, у кого что-то есть в руках, а у меня — ничего. У меня есть только я сам: никчёмный, лишённый сил даже на то, чтобы заставить себя дышать. Поэтому мой страх — это лишь остаток животного инстинкта. Когда разумное существо сталкивается с ситуацией, противоречащей выживанию, хитрая ткань в моей черепной коробке выбрасывает страх как предупредительный сигнал, используя сомнение как последнюю отчаянную попытку удержать меня. Я по-прежнему остро воспринимаю это, но, увы, это ничего не меняет. Я опустил взгляд. Внизу, перед моим кондо, никто не проходил. Разумеется, почти полночь — в такое время немногие шатаются по улицам. Даже охранник наверняка клевал носом в своей будке. Именно поэтому я был почти уверен, что никто не пострадает из-за меня. Может, там и будет бардак, но какая уже разница. Я пытался убедить себя, что всё, что случится после моей смерти, не будет иметь совершенно никакого значения. Я сделал глубокий вдох — наверное, уже пятый по счёту. Страх мешал нормально дышать, так что я перевёл взгляд с земли внизу и уставился прямо перед собой. Там была крыша другого здания через дорогу. Офисная высотка. Я никогда раньше не обращал на неё внимания и подумал, что сейчас уже слишком поздно это делать. Если только что-то не привлечёт моё внимание. На крыше кто-то стоит. Кто-то, кто, я был уверен, никак не мог там оказаться. Тот самый человек, который и привёл меня туда, где я нахожусь сегодня. — Пи Фа. Не может быть. Это не он. — Прыгай. Он стоял через дорогу, но я слышал его голос так отчётливо — шёпот, эхом отдающийся в ушах. Я даже заметил, как его губы слегка изогнулись в насмешливой усмешке. Казалось, он жалел меня, зная, что я не осмелюсь прыгнуть, и в то же время ждал с предвкушением — ждал, когда моё тело рухнет на бетон внизу, с переломанными и изуродованными конечностями, с мозгами, превратившимися в кровавое месиво. Он ждал, когда мои душа и тело окончательно разлучатся. Возможно, это знак. Мой страх постепенно утих и исчез, когда я об этом подумал. — Пи Фа, ты пришёл забрать Вона? Пи Фа не ответил, лишь улыбнулся в ответ. И хотя эта улыбка была не той, к которой я привык, она чудесным образом успокоила моё сердце. — Прыгай. Он повторил то же слово, на этот раз более отчётливо. — Ну чего ты ждёшь? Прыгай, давай! Я смотрел на его лицо, и слёзы наворачивались на глаза, но по губам расползалась широкая, необъяснимая улыбка. Я лишь знал, что хочу улыбаться — улыбнуться ему в последний раз как человек, обладающий физическим телом, к которому можно прикоснуться. Потому что после этого я стану прахом, невесомой материей, лишённой субстанции, а моё имя будет медленно стираться со временем. Но что касается Пи Фа и меня — мы будем вместе навсегда. — Да, — тихо ответил я, раскидывая руки, словно птица, готовая расправить крылья. — Подожди меня, Вон. Я закрыл глаза и сорвался с крыши здания; сердце моё отяжелело от тоски. --- — Нет. Я ответил нерешительно, пробегая глазами отчёт о пациентах, назначенных на операцию завтра. Мой разум разрывался между двумя мыслями: работа, само собой, и человек на другом конце линии — вопрос, который я не мог проигнорировать, хоть и понимал, что это не слишком разумно. — Нет, — повторил я низким, твёрдым голосом, чуть более напористо, чем прежде, когда собеседник начал ныть, отказываясь принимать мой первый ответ. — Не будь ребёнком. *[Почему? Потому что я хочу, чтобы ты пошёл.]* Я устало вздохнул. Я не знал, как определить этого человека. Иногда он был послушным, как тупая собачонка, а временами — упёртым и сложным, словно четырёхлетка, который без конца твердит «почему» и зовёт маму. — Я знаю. И я уже сто раз говорил: я не хочу идти. *[Ты жестокий тофу!]* — Вот же... *[Паршивый ублюдок.]* — Пи Фа. Человек, чьё имя я назвал, замолчал, когда я обратился к нему серьёзным тоном — уровень четыре, почти максимальный. Но я знал: эта тишина не от того, что ему стало стыдно. Этот старший мужчина, хоть и внушительный с виду, совершенно не испытывал угрызений совести из-за того, что ныл на меня подобным образом. Он просто заткнулся, закатывая глаза и бормоча что-то под нос так, словно насмехался над моей серьёзностью. — Если будешь слишком часто закатывать глаза, процесс может стать необратимым. *[Пи Фа не закатывал глаза.]* — Знаешь, на днях один пациент рассказал мне, что закатил глаза за спиной у своей девушки и соврал, что не делал этого. Через три дня он почувствовал, будто кто-то... *[Ай! \*Закатываю, закатываю, закатываю\* Я всего один раз закатил!]* Я не смог сдержать смех. Загнать этого парня в угол было совсем несложно. Он боялся призраков так, как никто другой из всех, кого я знал. Именно поэтому — что угодно, абсолютно что угодно, стоило лишь связать это с чем-то сверхъестественным, — и этот трус тут же раскалывался. *[Что смешного? Ничего смешного.]* — голос на другом конце провода звучал раздражённо. Даже понимая, что я намеренно его дразню, он всё равно каждый раз съёживался от страха. *[Пи Фа просто хотел, чтобы ты когда-нибудь пришёл посмотреть, как он играет в футбол. Это что, так много, блин?]* — Немного, но я просто не понимаю, почему они так настойчиво хотят, чтобы он пошёл. Я не умею играть в футбол и даже не знаю, как за ним смотреть. *[Я хотел, чтобы ты просто пришёл, посидел и посмотрел.]* — Он что, ребёнок? Мне обязательно сидеть и смотреть, как он играет со своими друзьями? — продолжал я беззлобно ворчать, не отрывая глаз от экрана компьютера. Что-то здесь было не так. Не знаю уж: то ли у пациента было какое-то необычное состояние, с которым я не знаком, то ли ординатор, писавший этот отчёт, просто тяп-ляп внесла данные. *[У всех остальных болельщицы приходят, а парень Пи Фа почему не может прийти?]* — Короче говоря, у тебя есть парень только для того, чтобы хвастаться перед друзьями, да? *[Фа определённо есть чем похвастаться, помимо гордости, но его парень точно стоит того, чтобы им хвастаться! Нам так редко удаётся видеться вот так.]* Тук-тук-тук. — Мне пора, Пи Фа. Работа не ждёт, — оборвал я его сразу же, услышав стук в дверь. Тот, кто только что ныл и жаловался, мгновенно замолчал. Хоть он и часто ведёт себя как ребёнок, Пи Фа никогда не усложняет мне работу. Он проглотил все свои слова и ответил: «Ладно, возвращайся к работе. Я тебе позже ещё надоем», — и легко повесил трубку так, будто вовсе и не жаловался. — Войдите. Я отозвался, и дверь тут же открылась. — Профессор, тот случай, о котором я говорила вам сегодня утром. — Ммм, что там? — я откинулся в кресле, стараясь максимально расслабиться, зная, что эти ординаторы изрядно запуганы (или напуганы) мной, хотя я им никогда не угрожал и не ругал их. Вообще-то, я был самым добрым человеком в отделении. Но, возможно, из-за того, что я редко бывал приветливым или улыбчивым, особенно когда сил было в обрез, моё лицо выглядело ещё менее располагающим. Именно поэтому они тайком прозвали меня «Строгий брат». — Что в точности означает: «Ты уже сделала предзаказ?» — Всё готово, — неуверенно ответила ординатор третьего года. Хотя говорила она чётко, её глаза и язык тела ясно выдавали желание как можно быстрее покинуть комнату. — Пациент: ASA Class 3², BMI 40³, интубирован⁴. Процедура была сложной. — Итак, какой у тебя план? — Посмотрим, насколько трудно будет ввести трубку. Попробуем позицию Ramp⁵, адекватную оксигенацию⁶, HFNC⁷ для апноэтической оксигенации и видео ларингоскопию⁸. 1. Pre- или Premed происходит от слова Premedication, означающего введение медикаментов перед анестезией. В контексте анестезиологии это широко относится к Preanesthetic Evaluation и Premedication, что включает оценку состояния пациента перед анестезией и введение медикаментов на основе результатов оценки. 2. ASA Class расшифровывается как American Society of Anesthesiologists Classification. Это система классификации пациентов по группам на основе их физического состояния для оценки хирургического риска. Всего существует шесть уровней (хотя на практике обычно используется только пять, так как уровень 6 означает смерть мозга). В данном предложении имеется в виду ASA Class 3 — пациент с тяжёлыми сопутствующими заболеваниями, которые значительно влияют на повседневную жизнь, такими как гипертония, патологическое ожирение, гепатит или алкоголизм. В контексте анестезиологии пациенты классов ASA 3–5 считаются серьёзным препятствием для проведения анестезии и требуют тщательного планирования для достижения наилучшего хирургического результата. 3. BMI, или Body Mass Index, — это показатель, используемый для оценки ожирения и недостаточного веса у взрослых от 20 лет и старше. Рассчитывается путём взвешивания пациента (в килограммах) и измерения роста (в сантиметрах) с использованием программы оценки ожирения. В данном случае у пациента BMI 40, что классифицируется как тяжёлое ожирение (ожирение 3-й степени), затрудняющее интубацию во время операции. 4. Трубка, или в данном контексте — эндотрахеальная трубка, означает дыхательную трубку. 5. Позиция Ramp: это положение при эндотрахеальной интубации, при котором голова приподнимается выше, с использованием подушек для поддержки головы и плеч, чтобы наружный слуховой проход оказался на одном уровне с грудинной вырезкой для раскрытия дыхательных путей. 6. Адекватная оксигенация означает обеспечение пациента достаточным количеством кислорода для нормального функционирования тканей и органов, особенно во время операции или процедур с применением анестезии или седации. 7. High-Flow Nasal Cannula (HFNC) — альтернативный метод лечения для пациентов с дыхательной недостаточностью или гипоксией. Обеспечивает поток воздуха до 60 литров в минуту с увлажнением и оптимальной температурой через носовой канал. Поддерживает постоянную концентрацию кислорода, помогает удалять углекислый газ, накопленный в носоглотке, улучшает отхождение мокроты и повышает уровень кислорода в организме. 8. Видео ларингоскоп — устройство, похожее на обычный ларингоскоп, но с прикреплённой на конце камерой. Это позволяет визуализировать гортань на экране дисплея и полезно для пациентов, которым не подходят обычные устройства. — Подготовьте трубки разных размеров. Подготовьте LMA⁹. Если и это не сработает, тогда, вероятно, придётся использовать Awake Fiberoptic¹⁰. Казалось, ей потребовалось несколько секунд, чтобы перевести дух после длинной череды технических терминов. Я не стал сразу отвечать или задавать вопрос, хотя слова уже были готовы в уме, ожидая, пока она отдышится и расслабит напряжённые плечи. Я подумал, что несколько секунд тишины помогут ей успокоиться, но, как ни странно, она, казалось, занервничала ещё больше, и я начал чувствовать, что мне самому становится трудно дышать. — А что, если оптоволоконная оптика не сработает? — спросил я. — Падение кислорода, респираторная поддержка... что ещё мы делаем? — Трахеостомия, — ответила она мгновенно, будто малейшая задержка грозила тем, что мои когти взметнутся и вцепятся ей в лицо. — А, хорошо, — я слегка кивнул. — А? — ординатор третьего года слегка расширила глаза. Она посмотрела на меня с растерянным выражением. — Тогда всё в порядке, делай как сказала. Она моргнула. Я предположил, что она ожидала от меня большего, и я сам хотел бы сказать больше, но, честно говоря, я не знал, что ещё сказать в этой ситуации, раз уже говорить было нечего. — Или ты хочешь, чтобы я присоединился? — я начал угадывать её предпочтения, думая, что эта фраза могла бы передать мою заботу. — Эм... пожалуйста, делайте так, как вам удобно, профессор. 9. LMA, или Laryngeal Mask Airway, — это устройство, помогающее поддерживать дыхательные пути пациента открытыми под воздействием анестезии или в бессознательном состоянии. 10. Фиброоптический бронхоскоп — это камера в виде спиральной трубки, которая вводится в дыхательные пути пациента. Используется для обследования и для облегчения интубации в случаях, когда обычная интубация затруднена. В данном случае термин «Awake Fiberoptic» означает, что устройство должно использоваться, когда пациент находится в сознании. Но это не особо помогает. — Тогда я не пойду, — спокойно ответил я. Ординаторша, казалось, напряглась примерно на десятую часть меньше, но было неясно: то ли от облегчения, что я не войду в операционную, то ли от того, что, похоже, она скоро сможет уйти. — Позвони мне, если что-то случится. — Да, — она быстро поклонилась. — Спасибо, профессор. Я слегка кивнул, прежде чем вернуться к своей работе. Ординатор третьего года поспешно развернулась и бросилась к двери моего кабинета так, будто это была комната для допроса особо опасных преступников. Такое поведение меня немного задело. — Нонг-доктор. — Да...? Девушка выпрямилась, спина — струна, и резко обернулась на звук моего голоса. Её лицо выглядело так, словно она увидела призрака средь бела дня. — Вчерашний случай прошёл очень хорошо, — спокойно сказал я. Только сейчас я осознал, что так и не сказал того, что хотел, со вчерашнего дня. — Ты единственная, кого я, кажется, могу отпустить, — человек, который может быть в себе уверен. Её выражение лица слегка изменилось. Конечно, она всё ещё выглядела как человек, увидевший призрака, но взгляд смягчился. Плечи опустились, напряжение спало. Наконец-то, как мне показалось, она снова задышала нормально, в обычном ритме. — Большое спасибо, мастер. Она ушла с широкой улыбкой, какой я, уверен, никогда раньше не видел. По крайней мере, я никогда не был причиной этой улыбки. Вообще-то, единственная улыбка, на которую я был способен, — вымученная. Интересно, останусь ли я в её глазах всё тем же строгим старшим братом после этого? 17:13. Я спустился на лифте с четвёртого этажа, моего обычного этажа. Сегодня работы у анестезиолога было невпроворот, так что я ушёл значительно позже обычного. Это изрядно меня раздражало, но мои эмоции, как правило, не слишком влияли на окружающих. В хорошем я настроении или в плохом — они всё равно истолкуют это как мою вечную раздражительность, так что незачем особо стараться надевать маску (чего я в любом случае никогда не делаю). Как только свет в операционной погас, я быстро собрал вещи и выскочил наружу. Не только потому, что отчаянно хотел уйти с работы, но и потому, что кое-кто меня ждал. Я спешил, не глядя по сторонам, и через несколько минут добрался до больничной парковки. Одного взгляда хватило, чтобы заметить цель. Это зрелище должно было бы принести мне облегчение, но, увы, я лишь тяжело вздохнул. Под деревом, на узкой дорожке, сидел молодой парень. Даже сидя, он был явно высоким и крепко сложенным. На нём была облегающая чёрная футболка, выцветшие прямые джинсы, чёрные кеды с белыми полосками и бейсболка того же цвета, что и футболка — я был уверен, что она скрывает его растрёпанные волосы. В правой руке он держал стакан с ярко-красной жидкостью — без сомнения, красная газировка с лаймом. Его мизинец торчал крючком, и на нём болтался пакет с фрикадельками. Левой рукой он протягивал свой напиток бродячей больничной собаке, которая с огромным энтузиазмом его вылизывала, и почти наверняка там были и фрикадельки. — Давно ты здесь? — я остановился перед ним. Любитель собак поднял на меня взгляд и ответил с нейтральным выражением лица: — В четыре пятнадцать. — Прости, я задержался гораздо дольше, чем ожидал, — сказал я извиняющимся тоном. Я знал, что он приедет вовремя, но у меня даже не было времени написать ему, что работа затянется. Или, может, немного времени и было, но я по беспечности решил, что он и так поймёт: если я опаздываю, значит, случилось что-то срочное. — Ничего, — он медленно покачал головой, и румянец на его щеках заставил меня почувствовать себя ещё более виноватым. Потому что это означало, что трудности доставляло не только ожидание — жара тоже была невыносимой. Да и вот ещё что: — Мне приходится сидеть здесь и составлять тебе компанию. — Тонг? — Вот, — он кивнул в сторону собаки чайного окраса, которая теперь сидела рядом с ним, облизываясь. Она смотрела на него блестящими глазами, с нетерпением ожидая следующего угощения. — Откуда ты знаешь, что его зовут Тонг? — Сам придумал. — И давно? — Уже довольно давно. Мы не так уж часто видимся, — небрежно ответил он, поглаживая Тонга по голове, будто хвастаясь тем, какие они близкие друзья. — Он всегда приходит ко мне, когда я здесь. Мы очень близки. — Потому что он знает: как только придёт, получит еду. — Не такой уж он и жадный, — его ровный голос звучал совершенно серьёзно, что полностью противоречило содержанию сказанного. Это была одна из тех черт характера, которые заставляли меня считать его эксцентричным. Забавно, но недавно операционная медсестра сказала мне, что я тоже такой. — Вообще-то я купил фрикадельки для тебя, но Тонг был голоден, так что я скормил их все ему. — Ты голоден? — Пи Фа был голоден и съел целых три шампура! Пи Фа согласился легко, как всегда. Это заставило меня невольно улыбнуться. Я опустился перед ним на колени, приподнял козырёк его кепки, полностью открывая лицо. Даже с раскрасневшимися щеками и каплями пота на лице, смотреть на него всё равно было невероятно приятно. Он правда красив. Слишком красив — в десять раз красивее, чем нужно, чтобы сидеть здесь и делиться фрикадельками с бродячей собакой. — Почему ты не ждёшь в машине? Разве не жарко? — спросил я, доставая маленькую пачку салфеток, чтобы вытереть его пот. — Жарко, но я не могу просто сидеть снаружи один, — ответил красавчик. Любой другой, услышав его, решил бы, что он шутит. Но что касается меня — я знаю: серьёзнее этого ничего быть не может. — Или, может, в следующий раз Пи Фа разрешит мне поехать в машине с ним? — Хочешь воспользоваться этим, Пи Фа? — Ребёнок. Он криво усмехнулся. Я знал, что он не шутит, а просто прощупывает почву. Если бы я по глупости уступил и разрешил, в следующий раз он, вероятно, притащил бы своего лучшего друга Тонга посидеть в машине с кондиционером. — В следующий раз, если придётся долго ждать и не захочешь сидеть в машине, можешь посидеть внутри здания. Или можешь сесть впереди, там недалеко идти. — Нет, спасибо, не хочу быть среди кучи людей, — сказал Пи Фа, наклоняя голову вверх, чтобы я мог легко вытереть пот со лба. Я стянул его кепку почти до затылка и промокнул линию роста волос салфеткой. Это, конечно, не дало такой свежести, как если бы он только что принял душ, но было лучше, чем ничего. — Я уже достаточно насмотрелся сегодня. Для окружающих Пи Фа, возможно, казался самым дружелюбным щенком в мире, но на самом деле он — мой пугливый кот. Он лёгкий, весёлый, разговорчивый, и, думаю, каждый, кто знает Пи Фа, скажет, что с ним легко подружиться, не подозревая, что они — посторонние, чужаки для стаи, — пугливый кот дружит с ними, но не намерен впускать на свою территорию. Пи Фа — знаменитость, это очевидно. Невозможно, чтобы кто-то настолько красивый избежал желания публики. Как ни прячься, как ни маскируйся, красивые вещи в конце концов находят. Поэтому Пи Фа, словно кот в стеклянной клетке, показывает себя естественно, но одновременно с самого начала проводит чёткую черту между собой и внешним миром. Лишь немногим позволено пересечь эту границу, и, без сомнения, я — один из них. — Пойдём, — я потянул Пи Фа за руку, помогая ему встать. Он обернулся и легко помахал Тонгу, и выражение его лица при прощании выглядело гораздо более грустным, чем когда он высаживал меня на работе. Этот холодный, чайного окраса парень начинал меня слегка раздражать. — Тяжело пришлось, последний случай, — сказал Пи Фа, когда мы отъезжали от больницы. Прохладный кондиционер машины высушил его пот. Я сказал ему снять кепку, но он отказался, заявив, что его причёска сейчас не очень. — Ага, я присматривал за сестрой, — безжизненно ответил я, слегка откинув сиденье. Только сейчас, сидя на мягком сиденье и ощущая прохладный воздух, я осознал, насколько устало моё тело. — Так ты пропустил? — Пациент проснулся. — О, это страшно. Дальнейшие объяснения излишни. Даже если ты не врач, можно догадаться, что пациент, просыпающийся во время операции, — это то, чего не должно случиться. А как анестезиолог, особенно для меня, моя работа — поддерживать баланс между оптимальными условиями, ходом операции и безопасностью пациента. Любое затруднение дыхания, икота, малейшее движение или повышение давления из-за боли считаются серьёзными рисками. Каждый раз, когда такое случается — по моей вине или по вине ординаторов, с которыми я работаю, — в голове у меня вспыхивает образ «наихудшего сценария». — На самом деле он не «проснулся», просто препарат был слишком слабым, так что он тяжело дышал и двигался. А дальше — эффект домино. — Должно быть, полный хаос. — Было тяжело, — вздохнул я, думая о беспорядке в операционной. Происшествия, которые случаются, пока пациент в сознании, хоть и не смертельны, всё равно считаются таковыми. Вся команда сидела как на иголках. Ординатор третьего года, допустившая ошибку, была совершенно раздавлена. Что касается меня — штатного специалиста, который за ней присматривал, — когда мы вышли из операционной, мало того что она ошиблась, так ещё и в случае, где хирург был злее ротвейлера, именно мне пришлось разбираться с последствиями первым. Но поверьте, эмоциональный удар пришёлся куда сильнее по этой девушке, чем по мне. — Бедняжка, — сказал Пи Фа, поглаживая меня по голове (или, если точнее, взъерошивая мне волосы). — Что хочешь поесть? Пи Фа тебе приготовит. — А ты не устал? — спросил я, всё ещё откинувшись с закрытыми глазами. — Ты же всё время на съёмках, да? — Но у меня ничего особенного, всё то же самое. — Какая Ая в жизни? Она симпатичная? — Така-а-а-ая красивая! — протянул Пи Фа, заставив меня расхохотаться. Похоже, наполовину японская актриса и правда была сногсшибательна, иначе этот оператор, известный своей невозмутимостью, не стал бы так открыто её нахваливать. — В жизни она ещё красивее, чем на экране. Когда она играла детектива, Пи Фа думал, что она не такая уж яркая. — Так, значит, её фотографии получились хорошо? — Это ещё и от мастерства фотографа зависит, ребёнок, — я протянул руку и легонько пихнул его в плечо, слегка раздражённый. Мастерство Пи Фа и правда не имеет себе равных, и не только в Таиланде. Он фэшн-фотограф такого уровня, что временами мне кажется, будто я — не-знаменитый парень известного актёра. Но даже так, его хвастливая манера безумно раздражает. — Ну и хвастун. — Эй! То есть ты считаешь, что Пи Фа не талантлив? Мой мужчина, первоклассный фотограф, скорчил недовольную гримасу. Вождение ничуть не мешало его ребяческому поведению в мою сторону, потому что, помимо того что он отличный фотограф, он ещё и мастерски умеет дуться, этот Пи Фа. А ещё он отличный водитель. Мне никогда не приходится волноваться о его вождении: ни о мастерстве, ни о безопасности — он всегда справляется отлично. — Если ты не талантлив, тогда я не знаю, кто таков, — спокойно ответил я, легко сдаваясь. Результат был очевиден: спорить с ним о его способностях я не мог. — Просто подожди и увидишь. — Вероятно, до выхода ещё долго. — Думаешь, я не смогу подождать? — Просто говорю, что это будет не скоро. Эй! Этот ребёнок! — рука, до этого лежавшая на рычаге передач, потянулась и ущипнула меня за щёку. Он был со мной не слишком нежен. Пи Фа сжимал и щипал мою щёку до тех пор, пока лицо не перекосилось, а рот не скривился в уродливой гримасе. Увидев моё страдальческое выражение, он расхохотался — его это явно забавляло. Он проделывает это так часто, что мне уже лень его останавливать. — В последнее время, когда Пи Фа называет меня «ребёнок», это как-то странно щекотно, — сказал я, потирая щёку, когда его рука убралась. — Почему? Нельзя тебя так называть? — Мне уже тридцать два. — Ты намекаешь, что я старый? — его взгляд оставался прикованным к дороге впереди, но выражение лица не показывало и намёка на уступку. С тех пор как ему стукнуло тридцать, Пи Фа стал невероятно чувствительным к теме возраста, хотя, по правде говоря, ничего ведь и не изменилось. — Я ещё и слова не сказал. — Если ты чувствуешь, что уже не ребёнок, тогда что насчёт Пи Фа, который зовёт тебя ребёнком? — Ну и что, жизнь сводится только к тому, молод ты или стар? Вон не считает себя старым; просто он уже не молод. — Даже тот, кому всего тридцать два, может так говорить. — А что, тридцать семь — это так ужасно? — Ой. — Как будто я плеснул на него кипятком. Этот ребячливый парень застонал и заныл, как только его возраст был упомянут впервые за день. Я правда не понимаю Пи Фа. С чего так переживать из-за возраста? Он всё равно не выглядит на свой возраст. Он выглядит гораздо моложе, и никто бы не догадался, что ему в этом году тридцать семь, если бы он сам не сказал (а он обычно и не говорит). — Почему люди должны взрослеть? Я не хочу взрослеть. — Я в последнее время не особо-то и взрослею, — пробормотал я. — Сейчас, может, ещё и ничего, но через три года Пи Фа будет сорок, а Вону — только тридцать пять. Вону не будет стыдно, что у него такой взрослый парень? — Сорок лет — и ты уже старик? Куда торопиться? — вздохнул я. — Как будто твой жизненный срок — сорок лет. — Мне просто грустно от одной мысли об этом, Фа. — Пи Фа, это не в первый раз, — устало сказал я, испытывая одновременно и утомление, и сочувствие к нему. — Когда тебе было тридцать, мне было двадцать пять, и мы всё равно прошли через это без проблем. — Но это не то же самое... — И так будет продолжаться и дальше, Пи Фа. Это естественно. Я даже счастлив быть с тобой, когда твой возраст меняется: не только с двух до трёх, или с трёх до четырёх, с четырёх до пяти, с пяти до шести. Я буду смотреть на всё это. Мои слова успокоили ворчуна. Пи Фа не стал спорить; лишь уголок его рта слегка дрогнул, будто он хотел улыбнуться, но пытался сдержаться. Я не понимал, зачем он это делает. — Если хочешь улыбнуться — улыбайся, — протянул я, не считая свои слова какими-то особенно впечатляющими. Я просто сказал то, что думал. Но это отозвалось в слушателе. — Ты вообще когда-нибудь надевал маску? — Это было похоже на то, как если бы ты только что сделал Пи Фа предложение, — сказал Пи Фа, улыбаясь. — Я бы и спросил, — спокойно ответил я, — если бы кое-кто другой меня не опередил. — В этих делах тебе с Пи Фа не тягаться, поросёночек. Если хочешь узнать, кого Пи Фа считает «своим», проще всего обратить внимание на прозвища. Пи Фа любит давать прозвища всем, с кем близок, — по несколько штук каждому, в зависимости от настроения и их происхождения. У меня столько прозвищ, что я едва могу их все запомнить. Большинство из них — названия еды: тофу, свиная колбаска, варёное яйцо, фрикадельки и так далее. Их так много, и новые появляются каждый день, что мне уже надоело выяснять происхождение каждого. — Да-да, ты молодец. — Я и не собирался побеждать его в этом. — Когда позвонит организатор, поговори с ними, пожалуйста. — Конечно. С тобой он, может, и не сможет общаться, но с Пи Фа сможет. — Ладно, в следующий раз говори с ними сам. Ты просто напрашиваешься на головную боль. — Это значит, если Пи Фа... — Но сначала ты должен спросить меня, прежде чем принимать какие-либо решения, — сказал я, опережая его, прекрасно зная, о чём он думает. — И не включай ничего странного в свадьбу, Пи Фа. — Я знаю, — протянул он, надувшись и выглядя раздражённым тем, что я его раскусил. Вообще-то, ему давно пора бы привыкнуть. Неужели он думал, что я ничему не научился о нём за восемь лет? Теперь я мог бы дышать за тебя. Часть Фа — Хорошо... не торопись. Свет периодически вспыхивал, сопровождаемый знакомым писком. С тех пор как я познакомился с камерой, я слышал этот звук по меньшей мере миллион раз. Он похож на звук разблокировки машины и на звук разблокировки двери в кондо Вона. Он вызывает похожее чувство волнения, но не совсем такое же. Звук разблокировки машины означает, что работа вот-вот начнётся, или что я скоро поеду домой, или что я вот-вот увижу Вона. Что касается разблокировки двери кондо — хммм. Это значит, что я тоже встречу Вона. Кроме фотографии, неужели меня волнует только Вон? Я никогда раньше об этом не думал. — Хорошо, отлично. Превосходно, — сказал я, проверив последнюю серию снимков на мониторе. — Заканчиваем съёмку. Все отлично поработали. Спасибо. В ответ послышались тихие одобрительные возгласы и вздохи облегчения, прежде чем все разошлись заканчивать свои дела. Модель с западной внешностью подошла поблагодарить меня, а затем удалилась со своей свитой. Стилисты начали убирать станцию и упаковывать косметику. Осветители выключили свет и принялись перетаскивать кабели и оборудование — похоже, они давно ждали этого момента. Я тоже. Я люблю фотографию, но это не значит, что я не люблю отдых. Мне нравится работать, но чувство завершённости не менее прекрасно. — Хочешь пойти поесть? — раздался голос неподалёку, пока я был занят укладкой вещей в ящик для хранения. Мне не нужно было поднимать голову, чтобы понять, кто это. — Я сегодня занят, — спокойно ответил я. — Опять свидание? — Что за тон? Ревнуешь? — Умоляю, — протянул Оскар, его лицо исказилось от неприкрытого отвращения. Каждый раз, когда он делал такое лицо, я чувствовал, насколько мир несправедлив. Некоторые люди изо всех сил стараются получить наилучший возможный снимок, но в итоге выглядят странно и нелепо. В то же время другие пытаются выглядеть уродливо и, как ни странно, получаются хорошо. И он был одним из таких людей. В мире моды такое лицо, как у Оскара, называют «лицом модели». Он обладает пленительной красотой, непохожей на большинство кинозвёзд или интернет-знаменитостей в наши дни. А ещё он отличный водитель. Мне никогда не приходится волноваться о его вождении: ни о мастерстве, ни о безопасности — он всегда справляется отлично. У него асимметричные глаза, высокий нос с лёгкой горбинкой, разбросанные по щекам веснушки и острый подбородок. Добавьте к этому широкие плечи и рост выше ста восьмидесяти — и пригласить его на мороженое хотя бы раз уже было бы поводом для хвастовства. И даже не принимая во внимание дружбу, он всё равно остаётся одной из моих самых любимых моделей. — Я понимаю, ты очень хочешь поужинать с Пи Фа, но, пожалуйста, не заставляй меня умолять тебя, — сказал я, застёгивая вторую сумку с камерой. — Пожалуйста, прекрати вести себя так отвратительно, — поморщился Оскар. — Не смей меня ругать за такое поведение. — Если Вон будет расстраиваться из-за подобного, свадьбы в этом году не будет. — Хм, — хмыкнул Оскар. Интересно, он был раздражён, ревновал или и то и другое разом. — Может, мне всё-таки зайти на ужин. Что ты готовишь? — Извини, но сегодня бесплатной еды не будет, — я немедленно поднял руку, останавливая его. — У нас запись в ателье. — Свадебный костюм? — Да. — Нужно моё мнение? — спросил молодой моделист, и глаза его засверкали. Иногда мне кажется, что свадьба волнует его больше, чем меня. Он что, думает, что он жених? — Я лучше всех знаю, что подходит Вону. — Серьёзно, хоть ты и друг, я всё ещё могу дать тебе пинка в челюсть. — О-о-о... — простонал Оскар, рухнув на стул и обнимая штатив так, будто его сердце вот-вот разобьётся. — Я тоже хочу нарядиться. — А? — я резко обернулся. — В смысле, жениться на ком-то другом, — быстро поправился он. — Не ревнуй на пустом месте. — Тебе нельзя доверять. — Думаешь, я настолько плох, что положу глаз на парня своего друга? — А что, если мы расстанемся? — Ты собираешься бросить его? — Вот! — я вскинул штатив, а мой змееподобный друг автоматически поднял руку в защитном жесте. — Сложи оружие! — Оскар пренебрежительно махнул рукой. — Шучу. Я медленно опустил оружие (штатив), но продолжал пристально следить за этим опасным типом. Хоть я и знал, что Оскар никогда не сделает ничего подобного, меня всё равно раздражало. С первого года, как мы с Воном начали встречаться, он постоянно его нахваливал, твердил, какой тот классный. Мой собственный вкус безупречен, но, может, ему не обязательно так уж перебарщивать с комплиментами. Разве это не должно быть моей обязанностью? — Ты вот-вот женишься, а всё такой же собственник, — сказал Оскар состроив раздражённую гримасу. — Я буду собственником до самой смерти. — Как бы я хотел позвонить тому «Фа» восьмилетней давности, чтобы он услышал эту фразу. Я не ответил, лишь пожал плечами. Меня не волновало, что он раскопал старую легенду и пересказал её: в конце концов, это была правда, хоть и довольно смущающая для меня. — Я правда не могу пойти с тобой поесть. Может, в следующий раз, — сказал я, закидывая сумку на плечо. — Да-да, иди уже. Думаешь, я заставил бы тебя бросить запись в ателье, чтобы поужинать со мной? — Ты и не такое раньше делал. — Но не в этот раз, — тихо проворчал Оскар. — Как бы я мог доставить неприятности Вону? — Это ещё не прекратилось. — Просто имей манеры. Вежливый человек ответил протяжно, затем уронил подбородок на штатив, совершенно обессиленный. Видя это, я не мог не посочувствовать одинокому моделисту, которому придётся ужинать в одиночестве. Но что я мог поделать? Прямо сейчас для меня нет ничего важнее свадьбы. — Иди поешь с ребятами. Они скоро уходят, — предложил я. — Нет, спасибо, я вернусь в номер и закажу что-нибудь поесть. — Опять пытаешься вызвать жалость? — Если ты всё равно выберешь своего парня, тогда не жалей меня. — Ладно, тогда я пошёл. — Давай! — воскликнул Оскар. Я расхохотался. Хоть это и походило на шалость, мне и правда пора было идти. Я ласково взъерошил волосы лучшему другу, собрал всё и покинул студию. Часть Вона Дни, когда мы с Фа оба свободны, — редкость. Почти всегда это результат наших собственных усилий. Нам приходится немного сдвигать дела, чтобы всё получилось; иначе у нас не было бы настоящего времени друг для друга. И эти свободные дни обычно не планируются для поездок или чего-то подобного. Чаще всего мы просто хотим быть вместе — по-настоящему быть вместе. Я поставил пакеты из супермаркета на кухонную стойку. Сегодняшний поход за продуктами был проще обычного, потому что мне нужно было всего несколько вещей — в основном ингредиенты, которые мы обычно не используем. Поскольку Пи Фа должен был стать шеф-поваром на ужин, я использовал свободное время этим утром, чтобы улизнуть и купить для него всё необходимое. Разумеется, миссия прошла гладко: у Пи Фа с самого утра была онлайн-встреча с международным агентством, так что у него не было времени спросить, почему я пошёл за продуктами один, хотя обычно мы ходим вместе. Тишина в доме навела меня на мысль, что второй обитатель уединился где-то в глубине квартиры. Где бы он мог быть? Если день в самом разгаре, Пи Фа точно не в спальне — он говорит, что спальни только для сна. Значит, если он не смотрит фильм в гостиной, то, должно быть, чем-то занят во дворе. И, как я и ожидал, первым, что я увидел, выйдя за дверь, была его широкая спина. У Пи Фа было своё небольшое пространство, спрятанное в саду. Не совсем теплица, но близко по конструкции, только более открытое и проветриваемое. Высокие деревья выстроились по обеим сторонам, давая тень. Внутри длинный деревянный стол окружал конструкцию по периметру, идеально подходя для демонстрации горшечных растений, которые Пи Фа усердно выращивал. В центре стоял прямоугольный деревянный стол, используемый для всего, что ему хотелось разложить; сегодня на нём разместились постерные краски, кисти разных размеров и прозрачное ведро с водой цвета канальной жижи. Рядом — холст на мольберте, деревянный стул и красивый мужчина, всецело поглощённый своими мазками, совершенно не замечающий звука моих шагов. Пи Фа питает глубокую страсть к искусству. Вообще-то, я тоже (это одна из причин, почему мы совпали с первой же встречи). Но в нём есть что-то большее, чем во мне. Я не знаю, как определить это одним словом. Иногда это похоже на одержимость, опьянение; иногда — на свободный дух; иногда — на ключевой элемент, связывающий всё вокруг него воедино. Возможно... мне следовало бы назвать это верой — та страсть к искусству, которая есть у Пи Фа и которой нет у меня. Это пылкая вера, и именно поэтому он может посвятить свою жизнь тому, что любит, тогда как я предпочёл отдать всё тому, в чём я хорош: быть врачом. Я взял запасной холст и мольберт, прислонённые сбоку, и разложил их рядом с Пи Фа. Не было нужды красться или двигаться бесшумно, как вор, потому что, пока я не закричу или не заору, Пи Фа не оторвёт глаз от холста. Даже сейчас он даже не осознаёт, что я здесь. Пи Фа всегда такой, когда сосредоточен на чём-то. Стоит ему погрузиться во что-то, он часто забывает весь мир. Или, иначе говоря, весь его мир сжимается до размеров холста. Прошёл почти час, и наконец его профиль оказался в моих руках. На моём холсте был портрет Пи Фа, его кисть касалась поверхности перед ним. Его выражение лица было расслабленным, но одновременно серьёзным, будто он забыл обо всём. Жаль, что я не включил его выцветшие джинсы; только белая футболка заняла своё место. В следующий раз нужно будет попробовать написать его в полный рост. Мне очень нравится, как пояс его брюк облегает нижнюю часть талии и как он приоткрывает край его белья. Рисовать Пи Фа таким образом, возможно, довело бы меня до кульминации без какой-либо иной физической стимуляции. — Хм-м-м... — наконец мир Пи Фа начал медленно расширяться. Он выпрямил спину, его глаза всё ещё были прикованы к собственной картине на холсте, потом он медленно повернул шею, разминая затёкшие мышцы. Когда он начал вращать верхнюю часть туловища, его взгляд встретился с моим — я сидел рядом. — О! Пи Фа слегка вздрогнул, увидев, что я смотрю на него. — Давно ты здесь? — Прошло около часа, — спокойно ответил я, окуная кончик кисти в ведро для мытья. — И ты мне не сказал? — Нечего было говорить. — Ты мог хотя бы дать знать, что ты здесь. — Кто бы осмелился позвать? Фотограф нахмурился, затем встал и нежно поцеловал меня в макушку. Он спрятал обе руки за спину, боясь, что краска на его руках испачкает меня, хоть меня это и не особо волновало. — Но это правда опасно. Что, если вломится грабитель или выползет змея? — Должно быть, это большое дело, — сказал я, нанося серую краску на волосы Пи Фа на холсте. Я решил добавить чуть больше тени, чтобы они выглядели мягче и реалистичнее, как настоящие, к которым я прикасаюсь каждый день. — Ты не мог бы стараться чуть меньше? — Я стараюсь. — Всё равно не работает. — Ох, боже... — тихо простонал Пи Фа, но не стал спорить. — О! Ты нарисовал Пи Фа? Прежде чем он переключил внимание на что-то другое. — Мм, — тихо отозвался я, не отрывая глаз от картины, мои руки были заняты тщательной проработкой деталей волос Пи Фа. В этот раз получилось довольно хорошо. Похоже, я полная противоположность Пи Фа: то, что у меня получается лучше всего, — это вещи, к которым я даже не прилагаю усилий, и таких немало. — Это так красиво, — сказал Пи Фа. — Ты нарисовал меня таким красивым! — Брат Фа и так такой. — Хи-и? — Это Пи Фа — тот, кого я хочу видеть каждый день. Собеседник замолчал, когда я отвёл взгляд от холста, снова обмакнул кисть в краску и повернулся к нему. — Что? — спросил я, потому что Пи Фа продолжал смотреть на меня странным взглядом. — Если бы Вон был женщиной, у нас была бы целая куча детей ещё до свадьбы. — Пи Фа! — я расхохотался. Мне хотелось шлёпнуть его по руке, но мои руки были уже грязными. Так что я просто пнул его по голени, смущённый его грубой шуткой. — Пи Фа превратился в прекрасного дельфина! — сказал Пи Фа, посмеиваясь и уклоняясь от моего пинка. — Дельфина? — Помнишь тот документальный фильм, который мы смотрели вместе прошлой ночью? У самцов дельфинов высокое либидо, и они могут спариваться по несколько раз в день. — Но по двенадцать секунд за раз, верно? Юный дельфин прикрыл рот рукой и расширил глаза, будто не мог принять того, что я сказал, хотя именно он сам и поднял эту тему. — Эта свиная колбаска такая злая! Пи Фа зашёл мне за спину и обнял, обхватив руками мою шею, всё ещё стараясь не прикасаться ко мне испачканными в краске ладонями. Он обнимал и целовал моё ухо и шею с изрядным напором; его желание подразнить меня было поистине непреодолимым. — Это правда двенадцать секунд, Пи Фа? — прошептал он тихим голосом. — А ты как думаешь, это правда? — Пи Фа никогда не ведёт записи. Это я должен бы. — Я никогда не считал, — честно ответил я, наклоняя голову, чтобы ему было удобнее уткнуться лицом. Выдающийся нос Пи Фа прижался к моей коже. Он глубоко вдохнул, будто пытаясь втянуть в лёгкие каждую частицу моего запаха. — Но, честно говоря, это не двенадцать секунд. — Меньше? — Богом клянусь, Пи Фа, — саркастически парировал я. Послышался тихий смешок от юного дельфиноподобного мужчины. Конечно, он прекрасно знал, что двенадцать секунд — это в тысячу раз короче его обычного среднего времени. — Клянусь, — тихо прошептал он, всё ещё занятый моим затылком. Его испачканные краской ладони подсохли, и он начал вести руку вверх по моей руке. Тепло его губ, скользящих по боковой стороне моей шеи, пробегало дрожью по позвоночнику. Я закрыл глаза, пытаясь подавить жар, разгоравшийся внутри. Я не хотел отвергать его прикосновения, но в то же время не думал, что стоит позволять этому вспыхнуть прямо сейчас. Я снова услышал его смех. Пи Фа нежно прикусил мочку моего уха, одновременно проскальзывая рукой под мою футболку. Его горячая ладонь намеренно задела мои соски, заставив меня слегка напрячься. Я знал, что он просто хочет подразнить меня, но в мыслях я уже представлял, как он сметает всё с этого деревянного стола, поднимает меня и укладывает на его место, срывает мои хлопковые штаны и дорогое бельё, которое сам же мне и купил, прежде чем заполнить пустоту внутри меня до конца. И вдруг его тело всей своей силой заставило меня дрожать. Старая деревянная ножка стола, должно быть, жалобно стонала. Но мы оба были бессердечны до самой последней секунды. Мой красивый мужчина уничтожил бы меня, вместе с этим деревянным столом, без пощады. — Ой! Ласки Пи Фа ослабили мои руки, кисть выскользнула из пальцев, и инстинктивно я попытался поймать её обеими руками. Кисть, испачканная серой краской, заплясала на моих ладонях, прежде чем наконец упасть на пол, оставив мои руки перемазанными серым. — Вот беспорядок. — Пи Фа неохотно отстранился, потому что я разрушил атмосферу. Он тихо усмехнулся, прежде чем сходить за влажной тряпкой и вернуться, чтобы вытереть мои руки, без тени раздражения. — Мне правда не стоило носить его постоянно, — вздохнул я, досадуя на себя, заметив пятно на кольце на моём левом безымянном пальце — обручальном кольце, которое Пи Фа подарил мне три месяца назад. — Всё в порядке, — спокойно сказал Пи Фа. Он опустился передо мной на колени и осторожно вытер пятно с серебряного кольца, украшенного прекрасным бриллиантом. Конечно, не с такого огромного, как на женских обручальных кольцах. Носить такое кольцо выглядело бы на мне странно. Даже для мужского кольца Пи Фа постарался выбрать самый простой дизайн, потому что знает: я ненавижу всё слишком броское. Я имею в виду... за исключением его самого. — Ты можешь вытереть пятна. Я специально купил такой стиль, который ты мог бы носить каждый день, — сказал Пи Фа с улыбкой, аккуратно стирая следы краски с моих волос. — К тому же это кольцо до смешного дорогое. Носи его достаточно, чтобы оно окупилось, пожалуйста. Я засмеялся, глядя на красивого мужчину, который был старше меня на пять лет, и поблагодарил самого себя. Восемь лет назад, какой бы ни была причина моего обретения его, я был благодарен за всё это. Потому что, что бы я ни потерял, теперь я получил обратно в тысячекратном, в стотысячекратном размере. Я люблю слышать свой собственный смех, когда я с ним. — Ты ведь тоже носишь его каждый день? — спросил я, глядя на серебряное кольцо, точь-в-точь как моё, на его левом безымянном пальце. — Ага, — ответил Пи Фа, — я ношу его постоянно. Теперь я вот так держу камеру. Без лишних слов фотограф изобразил необычную позу с камерой — такую, которая вряд ли была бы рабочей, но зато открывала полный обзор на кольцо. — Твои друзья тебя не возненавидят за такое показушное поведение? — сказал я, посмеиваясь, и потянулся только что вытертой рукой погладить своего парня по голове, с нескрываемой нежностью. — В этом и главная цель, — гордо ответил он. — Пусть завидуют! Пи Фа женится! — Ты настолько счастлив? — Конечно, я счастлив, — мгновенно ответил будущий жених. — Я ждал этого всю свою жизнь. Я хотел жениться, хотел быть с человеком, которого так сильно люблю, до самой смерти. Пи Фа говорил с улыбкой, словно воздушный шар, переполненный счастьем. Я правда боялся, что, если он заставит себя впитать ещё хоть каплю счастья, он лопнет и исчезнет прямо у меня на глазах. Это было бы ужасно. — Теперь, когда я нашёл того самого, я не могу дождаться того дня, когда смогу жениться на тебе! Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду под «не могу». Это уже третье предложение руки и сердца с тех пор, как мы вместе. Мне даже не хочется представлять, как расстроился бы этот комочек счастья, если бы я снова ему отказал. — Просто потерпи. Свадебная арка ещё даже не установлена. — Не волнуйся, Пи Фа уже заказал арку из разноцветных шаров. Она точно будет на нашей свадьбе. — Пи Фа, — сказал я низким голосом. — Просто шучу, — он усмехнулся, произнеся «Просто шучу» своим обычным милым тоном. — Никаких разноцветных шаров. — А что, если Вон скажет «да»? — Вот и хорошо, тогда мне не придётся звонить в магазин шаров и отменять заказ. — Идиот. Я легонько оттолкнул голову этого дурачка, прежде чем он схватил мою руку. Пи Фа поцеловал тыльную сторону моей ладони, а затем поцеловал кольцо, которое сам надел мне на палец. — Не снимай кольцо, ладно? — сказал он мягко, и его выражение лица было серьёзнее, чем прежде, что я отчётливо ощутил. — Только если ты меня больше не любишь. Если всё ещё любишь, ты должен носить его постоянно. Его обещания передавались через его взгляд и тёплое прикосновение. Я чувствовал, будто мы уже женаты, прямо здесь, на заднем дворе, только мы вдвоём. Никакой арки, никаких свидетелей, никакого священника — ничего, кроме меня, него и двух колец на наших пальцах. Дул лёгкий ветерок, и воробьи щебетали без умолку. Кисти были испачканы краской, деревянный стол покрыт засохшими остатками красок, а сверху нависало ведро с цветной водой, напоминавшей застоявшуюся воду из канала. Его руки были перепачканы высохшей постерной краской. Его рисунки — с моей работы. И картина со стрекозой на его холсте. — Если ты так говоришь, значит, я потерял шанс снять его, — сказал я. — Вот и хорошо, — ответил он с улыбкой. — Очень хорошо. Я не уверен, почему Пи Фа решил нарисовать сегодня стрекозу. Он никогда не говорил об этом раньше. Мы никогда не смотрели вместе документальных фильмов о стрекозах, и я не слишком много знаю об этих насекомых. Но это вызвало во мне чувство смятения и перемен. Возможно, это означало начало моего брака, а возможно, и нет.