Пепел и ваниль

Бар «Музыкальник» находился на первом этаже общаги. Место, куда нормальные люди не ходили добровольно, а шли, потому что больше некуда. Пол липкий, стулья скрипят, а запах перегара въелся в стены так глубоко, что, наверное, стал несущей конструкцией. Пьюр Ванилла работал здесь по четвергам и субботам. Не потому, что хотел. А потому, что стипендия не покрывала даже учебники по анатомии. А родители и так отправляли больше, чем могли себе позволить. Так что — фартук, тряпка, дежурная улыбка и никаких вопросов к посетителям. Сегодня была суббота. Два часа ночи. Пик отчаяния. — Ванилла, на выносе! — крикнул бармен, кивая на столик у окна. Пьюр кивнул, собрал грязные кружки и уже повернулся к бару, когда дверь распахнулась с таким грохотом, что задребезжали рюмки на стойке. Он знал этот звук. Знал эту походку — тяжелую, вразвалочку, будто человек намеренно давит каблуками, чтобы все слышали. Шадоу Милк вошёл в бар не один. С ним были двое — таких же громких, таких же пьяных в ноль. Но они были просто пьяными. А Шадоу был другим. Он был злым. И эта злость висела на нём как вторая кожа — плотная, потрёпанная, с чужой кровью на рукавах. — О, а вот и наш местный ангелочек! — Шадоу заметил Пьюра сразу. Его губы растянулись в улыбку, но глаза остались холодными, как лёд в придорожной канаве. — Ванилла, налей нам три двойных. И себе возьми что-нибудь послабее, а то вдруг от твоей невинности у меня сахарный диабет случится. Компания заржала. Пьюр почувствовал, как щёки заливаются розовым, но голос не дрогнул. — Я не пью на работе, — ответил он тихо. — И тебе бы не советовал. — Ой, блядь, — Шадоу хлопнул ладонью по стойке. — Ты теперь ещё и мамочка? «Не пей, Шадоу, а то животик заболит»? Слышали, парни? У нас тут группа поддержки анонимных алкоголиков, а я и не знал. Дружки засмеялись снова. Один — здоровый, с бычьей шеей — хлопнул Шадоу по плечу. — Да забей, Милк. Тушёный он твой. Смотреть тошно. — Ага, — Шадоу взял стакан, который ему протянул бармен, и залпом опрокинул в себя. — Тошно. Потому что слишком… правильный. Скажи, Ванилла, ты вообще когда-нибудь ошибался? Или тебя мама с папой из пробирки с надписью «идеальный ребёнок» достали? Пьюр молчал. Он наливал кофе — себе, чёрный, без сахара — и старался не смотреть на Шадоу. Не потому, что боялся. А потому, что если посмотрит, то снова заметит. Ссадины на пальцах. Подсохшие, но свежие. И ещё — новый синяк на скуле, припудренный тональным кремом так плохо, что даже в полутьме бара это бросалось в глаза. — Игнорируешь? — Шадоу повысил голос. — Ну давай, включи своего доброго самаритянина. Скажи, что я себя не уважаю. Что мне нужно завязать. Что жизнь — это... — Шадоу, — Пьюр поднял глаза. — Пожалуйста. Просто выпей и иди спать. — Ах, «пожалуйста»! — Шадоу развёл руками. — Вы слышали? Он сказал «пожалуйста». Как вежливо. Как по-ебать-нежно. Бычий шея заржал громче всех. И тогда — Пьюр не понял, как это произошло — Бычий шея протянул руку и схватил Пьюра за воротник фартука. — Слушай, мелкий, — голос у него был низкий, масляный. — Ты чё такой дерзкий? Милк с тобой шутит, а ты нос воротишь? Не уважаешь старших? Пьюр не успел ответить. Потому что Шадоу вдруг перестал улыбаться. — Убери руки, — сказал он тихо. — Чё? — Я сказал, убери свои гребанные грабли от него. Бычий шея замер. Обернулся. Уставился на Шадоу. — Ты чё, Милк? Друган его? — Нет. — Шадоу даже не моргнул. — Но он единственный, кто печёт хуёвое печенье и оставляет его под дверью, чтобы я не сдох с голоду. А ты за три года ни разу даже пива мне не купил. Так что убери. Руки. Бычий шея отпустил. Ухмыльнулся. Сделал шаг назад. — Лады. Но ты, Милк, странный. То ты его гнобишь, то защищаешь. Определись. Шадоу ничего не ответил. Он схватил Пьюра за локоть — сильно, почти больно — и потащил к чёрному ходу. — Мы уходим, — бросил он через плечо. — Ванилла, бери свою задницу и двигай. — Но у меня смена... — Смене пизда. Пошли. --- За баром был переулок. Холодный, грязный, с разбитым фонарём и мусорными баками, которые пахли так, будто внутри разлагалась надежда. Шадоу отпустил локоть. Отвернулся. Ударил кулаком по стене — раз, другой. Третий — уже тише, будто выдыхал злость. — Какого хрена ты вообще там работаешь? — прорычал он. — Ты, блять, учебники по анатомии читаешь, а не стаканы протираешь! — Мне нужны деньги, — ответил Пьюр спокойно. Хотя локоть болел. И сердце билось быстрее, чем хотелось бы. — Деньги? — Шадоу резко развернулся. Его глаза блестели в темноте — от уличного фонаря или от слёз, Пьюр не понял. — И ради денег ты готов терпеть, чтобы такие уроды хватали тебя за шкирку? Ты бы хоть дал сдачи, идиот! — А ты всегда даёшь сдачи? — спросил Пьюр. — Синяк на скуле — это от кого? Шадоу замер. — От кого, Шадоу? — Пошёл нахер. — Ты бил стену. У тебя снова содраны костяшки. — Пьюр сделал шаг вперёд. — Ты врёшь про краску. Ты врёшь про клоунов. Ты врёшь всем, и себе в первую очередь. Зачем? — Зачем? — Шадоу вдруг засмеялся. Громко, истерично, будто у него внутри что-то сломалось. — Затем, Ванилла, что если я перестану врать, то мне придётся признать, что я никто. Пустое место, которое смешит мудаков за деньги. И что даже мой отец был прав, когда сказал, что из меня выйдет только клоун. Не врач. Не человек. Клоун. Он замолчал. Тяжело дышал. Пьюр стоял рядом. Он хотел сказать что-то важное. Что-то правильное. Но все слова казались фальшивыми. Поэтому он сделал единственное, что умел — протянул руку и осторожно коснулся лица Шадоу. Провёл пальцами по скуле, над синяком. — Больно? — спросил он. Шадоу перестал дышать. — Ты… ты чё творишь? — выдохнул он. Голос сел, стал чужим. — Смотрю. — Пьюр убрал руку. — Потому что никто не смотрит. А я смотрю. В переулке было тихо. Где-то далеко сигналила машина. В одном из баков что-то упало с глухим стуком. Шадоу отступил на шаг. Потом на второй. Сплюнул в сторону. — Ты больной, Ванилла, — сказал он, но без обычной злости. Устало. — Больной на всю голову. Ко мне нельзя лезть. Я токсичный. Я сломаю тебя. — Не сломаешь, — Пьюр пожал плечами. — У меня есть зелёнка и бинты. И шоколадное печенье. Я говорил. Шадоу посмотрел на него долгим взглядом. От этого взгляда Пьюру захотелось провалиться сквозь землю. Но он не отвёл глаза. — Ладно, — Шадоу развернулся и пошёл к выходу из переулка. — Идём. Провожу тебя до общаги. А то ещё ограбят где-нибудь. — Ты же меня и ограбишь, — усмехнулся Пьюр. — Ограблю. — Шадоу не обернулся. — Украду твоё печенье. Всё до крошки. Они шли молча. Плечом к плечу. Не касаясь. А в голове у Пьюра стучала одна мысль, которую он никогда не произнёс бы вслух: «Ты не сломаешь меня, Шадоу. Ты просто не умеешь иначе просить о помощи».