Ласточка

Сейчас произойдёт взрыв, и на месте нескольких кварталов останутся лишь руины. 1942 год. Лето, которое пахло гарью и сырой землёй. Где-то за лесом стреляли, но здесь, в глубине, было тихо. Даже птицы, казалось, забыли, как петь. Ласточка пробиралась сквозь дебри, тащила радио. Вообще, позывные давали не по имени, не по званию. Только по тому, что умеешь. А я умела одно: сидеть с рацией, ловить шифровки, передавать координаты, шептать в эфир глохнущие слова, от которых иногда зависели жизни. Я даже перестала что-то чувствовать, когда получила похоронки старшего брата и отца. Про мать ничего не было известно. Я поняла, что осталась сама у себя. Надеяться не на кого. - Стоять. Первые секунды я не поворачивалась, но и не продолжала свой путь. - Связистка? Сколько можно тебя ждать? Скорей сюда! Мужской голос все-таки заставил меня обернуться. Строгие черты лица, суженные глаза и суровый взгляд оценивающе прошелся по мне взглядом, таким недоверчивым. - Мой позывной — Ласточка. Попрошу и вас представиться. - Врач. Неужели не понимаешь, нет времени на любезности! Я перемотал, но насколько их хватит — известно одному богу. Я хмыкнула и передала координаты. На моих пальцах скоро появятся мозоли от того, насколько часто я настукиваю. И с каждым разом больнее. Я, видимо, даже потеряла надежду. Жила каждый день так, чтобы остаться живой. Через сколько я умру — вопрос времени. Выстрелят в меня? Разбомбят землянку? А может, измучают на допросе, ведь я, естественно, не собираюсь что-то докладывать мерзавцам. Это уже не так важно. А вот, кажется, Врач придерживался совсем другого мнения: пока я настукивала, он бубнил что-то про то, что женщинам здесь не место, и, мол, проблем от меня ждать. При этом он пребывал в максимальной уверенности, что мы близки к победе. Наивный, как ребёнок. Закончив свою работу и получив ответ «Подмога скоро прибудет», я осталась с Врачом. Ноги немного подкашивались, я все-таки не ем уже третий день. Да, исхудала, но ведь у кого-то и то условия хуже. Так что нужно радоваться тому, что имею. Он, кстати, продолжать получать раненых у себя. Но чаще были похоронки. Я понимала, что одно мое присутствие было причиной его недовольной гримасы, поэтому старалась меньше попадаться на глаза. Отправилась смотреть окрестность. Солнце уже клонилось к закату. Лес встретил тишиной — той самой, которая бывает только перед бедой. Птицы молчали. Ветки не шевелились. Я пошла на запад, туда, где недавно слышала канонаду. Сначала увидела воронки — глубокие, рваные, с чёрной, обугленной землёй по краям. Потом — разбитые повозки, гильзы, обрывки бинтов, присыпанные пеплом. А потом мой взгляд перешел на них. Солдат, совсем молодых. Четверо. Нет, пятеро. Красноармейцы лежали прямо на траве, кто-то с закрытыми глазами, кто-то — открытыми, смотрящими в небо, которого они уже не видели. Я опустилась на колени рядом с первым. Живой. Пульс — есть, горячее дыхание. Второй — тоже живой, крикнул, когда она тронула его за плечо. Третий — уже не дышал. Нет смысла считать дальше. Побежала обратно что есть мочи, спотыкаясь, падая, вставая, с одной мыслью: найти Врача и доложить. Он был у сарая, перевязывал кому-то ногу. - В овраге группа. Больше пяти. Пару из них точно похоронки, а остальные, если поторопимся, останутся живы. Я почувствовала страх в его глазах. Тускло-зеленых, видимо, от событий последних лет его глаза стали терять яркий окрас. Он молниеносно собрал аптечку и посмотрел серьёзно на медсестру, молоденькую кареглазую брюнетку, видимо, ему хватило одного взгляда, чтобы сказать пару слов и оставить ее за старшую. - Ну? Что стоим?! Мы отправились к месту бойни. Изучив чуть получше, я нашла и следы немцев, которые сотворили такую передрягу. Забрала себе и передала информацию. Врач тем временем справлялся с парнями не так быстро, как хотелось бы, поэтому моя помощь была необходима. Тем более, какие-то базы я знала. А еще — если человек мертв, это не значит, что он останется лежать здесь. Я собственноручно тащила двух молодых солдат, дальше уже Врач взял на себя всю работу. Он говорил что-то о том, что хрупкая девушка не должна поднимать красноармейцев. И что он вполне справится сам. А меня подбешивало, ну прям невозможно. Уже в укрытии я потеряла сознание. Он успел подхватить меня, когда ноги подкосились, и опустил на плащ-палатку бережно, как будто я была не связной, не солдатом, а той, кого следовало беречь больше всего на свете. - Дура... Какая же ты дура. Мой пульс бился довольно слабо, но ровно. Он выругался сквозь зубы, достал флягу, смочил край бинта и провёл по моему лицу, но я не пришла в себя. Он поднёс флягу к губам, заставил сделать несколько глотков, и я пила не просыпаясь, рефлекторно, как раненые, которых он вытаскивал из-под обстрелов. Час. Два. Он работал рядом, перевязывал, отсчитывал ампулы, отдавал распоряжения медсёстрам, но каждый раз возвращался ко мне. Проверял пульс. Поправлял накинутую шинель. Смотрел на мое лицо — бледное, с чёрными тенями под глазами, с губами, запёкшимися и потрескавшимися. Напряженная медсестра подала свой голос: - Очнётся? - Очнётся. Куда денется. Я очнулась под утро. В укрытии было темно, пахло йодом, гарью и чем-то ещё — сладковатым, навязчивым. Третий день нюхала этот запах и не могла понять, что это. - Воды... Пить... Рядом зашевелились. Кто-то поднёс к моим губам воды. Я сделала глоток — тёплый, травяной. - Потише. Ты потеряла сознание от голода и усталости. Три дня не ела, раненых таскала... - Надо было. Он сидел на корточках, бледный, с красными глазами, в которых виднелась злость и в тоже время мягкое облегчение. - Не надо было. Ты не железная. - Я связистка. - Ты девчонка. Я не стала больше спорить. Я была слишком слаба, чтобы спорить. В укрытии было холодно, но шинель, которую он накинул, грела. Я сжалась, подтянула колени к груди, но глаза не закрывала. Смотрела, как он работает. У него были руки хирурга. Не палача, не крестьянина, не солдата — врача. Когда он перевязывал, его пальцы двигались быстро, чётко, почти нежно. А потом произошёл взрыв. Сначала — свист. Тот самый, от которого кровь стынет в жилах. Потом — ударная волна. Она не помнила, как оказалась на полу, как вскочила, как побежала к выходу. Помнила только его руку, которая схватила её за локоть, пригнула к земле. - Стой! Не высовывайся! Второй взрыв — ближе. Стены укрытия задрожали, с потолка посыпалась земля. Кто-то из раненых закричал. Медсестра что-то охала в углу. - Надо выводить... Если укрытие рухнет... - Успеем. Только не паникуй. Третий взрыв — совсем рядом. Я прижалась к земле и зажмурилась что есть сил. В голове пронеслось: «Всё. Конец». Но конец не наступил. Через несколько секунд он поднялся, потянул за собой. Я поднялась на ноги, опираясь на стену, чтобы не упасть. Голова кружилась, перед глазами всё ещё плыло, но я заставила себя стоять. Он посмотрел на меня, и по взгляду было видно, что он хотел что-то сказать — но промолчал. Только протянул руку, помогая удержать равновесие. - Спасибо. - Не за что, Ласточка. Мы вместе вышли наружу. Первое, что я заметила боковым взглядом — воронка. Огромная, чёрная, дымящаяся. Вчера здесь был лес. Сегодня — пепелище, искорёженные стволы и земля, перемётанная взрывной волной. - Немцы прочёсывают лес... Надо уходить. Он сжал мою руку крепче. - Куда? Связи нет. Раненые не пройдут далеко! - Будем пробиваться группами по двое. Выводить по одному. А центр… центр сами найдём. Я осмелилась посмотреть на него. На его лицо — усталое, но собранное. На руки, которые уже сложили бинты обратно в сумку. На глаза, которые видели слишком много смерти, чтобы бояться ещё одной. - Я пойду первая. Рацию возьму. Если найду своих — вернусь с подмогой. Он хотел возразить. Но он промолчал. Потому что знал — спорить бесполезно. Вместо всего этого, он мягко прошептал: - Возвращайся. - Обязательно. И взвалила рацию на плечи — тяжело, неподъёмно, но это была моя работа. Сделала шаг. Второй. Пошла в лес, туда, где ещё недавно гремели взрывы. Вот это было ошибкой. Я ушла. А он остался. Стоял на пепелище, смотрел мне вслед, пока силуэт не растворился в дыму. Потом, наверное, вернулся в укрытие — перевязывать, успокаивать, решать, кого выводить первым, а кого оставить на потом. Лес молчал. Слишком тихо. Рация давила на плечи, каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Три дня без еды, бессонная ночь, а теперь ещё это — идти туда, откуда только что прилетели снаряды. Сначала шла по открытой местности. Потом нырнула в лес, где ещё оставались живые деревья. Где-то справа, метрах в трёхстах, увидела движение. Замерла. Прислушалась. Голоса. Немецкие. Я прижалась к земле, сбросила рацию рядом, достала пистолет. Пальцы дрожали, но мозг заставил их успокоиться. Рядом — упавшая сосна, корни, куча хвороста. Я заползла под неё, затаилась. Немцы прошли мимо. Двое. С автоматами. В голове я считала их шаги, их слова, их дыхание. - Irgendwo hier ist eine russische Kontaktperson. Suchen. Die Vorgesetzten haben befohlen, es zu nehmen. Мне стало холодно от понимания того, что они не прочёсывают лес. Они ищут меня. Я пролежала под сосной несколько часов. Солнце поднялось выше, стало жарко. Немцы ушли — или сделали вид, что ушли. Я знала, что если не сдвинусь с места, Врач будет думать, что я предательница. Или, может, меня объявят в «пропала без вести». А может, подумает, что меня убили — что, в общем-то, было правдой. Ещё не случившейся, но уже неизбежной. Я снова взяла рацию на плечи. Пошла в обход. Через час наткнулась на поляну. Посередине — разбитый грузовик, в кузове — ящики с боеприпасами. Немецкими. Рядом — трупы. Наши. Я не смогла посмотреть на лица. Всё равно не помогла бы. Забрала гранаты. Две штуки. Положила в карман. Дальше — лес, овраги, тишина, которая звенела в ушах. Я потеряла счёт времени. Просто шла. Тянула рацию, как каторжник. Пистолет держала наготове, гранаты — в кармане. А потом увидела окопы. Наши. Красноармейцы с винтовками, усталые, грязные, но живые. Еще чуть-чуть, и я бы заплакала от облегчения. - Стой! Кто такая? - Связистка. Позывной «Ласточка». Мне нужно передать координаты. Там раненые, много, нужна подмога. Часовой позвал командира. Командир — молодой, с перебитым носом — посмотрел на меня недоверчиво. - Говори. Я взяла и рассказала. Про укрытие, про врача, про раненых, про немцев, которые ищут меня. Командир кивнул, приказал дать воды и хлеба. - Подмогу отправим. А ты оставайся здесь. - Нет! Я обратно. Он ждёт. Я обещала вернуться. - Ты с ума сошла, девка? Немцы лес прочёсывают. Тебя убьют. - Я обещала! Я подобрала рацию, новую флягу с водой, запас бинтов и пошла обратно. Тем же лесом, тем же путём. Немцы уже ушли — или просто не заметили. А потом я услышала стрельбу. Со стороны укрытия. Сердце ухнуло в пятки. Всё было кончено. Сзади кто-то выстрелил мне в спину, и я упала на грязную землю. Намертво.