Крепость / Fortress

Содалит: известен как «камень логики»; считается, что он помогает уравновесить рациональный разум и внутреннюю интуицию. Его энергия способствует освобождению от прошлых шаблонов поведения.

24 октября 1999 года       Почти два месяца учебного года пролетели как в тумане. Между ними всеми постепенно сложился привычный распорядок, и, к удивлению Гермионы, жить бок о бок со слизеринцами оказалось не так мучительно, как она ожидала. По выходным Пэнси и Луна продолжали готовить завтрак для всех, предпочитая спокойное утро в гостиной шуму Большого зала. Слизеринские парни, казалось, охотно приняли гриффиндорцев в свои небольшие ритуалы — воскресные мини-матчи по квиддичу или прогулки в Хогсмид за кружкой пива в «Трёх метлах». Даже Невилл, похоже, наслаждался этим товариществом — тем, чего ему так не хватало в башне Гриффиндора в прошлые годы. Кормак по-прежнему оставался тем человеком, которого все держали на расстоянии вытянутой руки, но Гермионе было приятно видеть, как Блейз часто незаметно вставал между ним и Чжоу, словно живой барьер. Пусть даже отчасти из собственных интересов. Гермиона также с удивлением обнаружила, что Пэнси действительно стала для неё глотком свежего воздуха. Её уверенность была заразительной. Особенно хорошо, казалось, с ней ладила Джинни — их вспыльчивые характеры прекрасно сочетались. И всё это время Пэнси оставалась нежной и заботливой по отношению к Луне, а их отношения расцветали всё ярче. Девушки часто проводили время вместе, как и парни: пили вино, болтали о пустяках и смеялись. Было приятно ощущать, что она наконец живёт жизнью молодой женщины — той самой жизнью, которую раньше даже не надеялась получить. Однако проблемы всё же существовали, и Гермиона чувствовала ответственность за то, что с тех пор больше не было ни одного игрового вечера. Крепость становилась всё более раздражённой по мере того, как Гермиона привыкала к новой главе своей жизни. Подобные случаи происходили нечасто, но её защитник явно не терпел, когда его задвигали в дальний угол её сознания. Когда это случалось, он не щадил никого — набрасывался на неё саму и перехватывал контроль над её речью в разговоре ещё до того, как она успевала ответить. К счастью, резкие перемены её настроения обычно списывали на обычные перепады или на тяжёлые последствия войны для психики — такие же, какие переживали все вокруг. Каждый, казалось, нёс свою ношу и имел свои маленькие признаки напряжения; Пэнси постоянно что-то теребила руками; Блейз почти всегда держал при себе фляжку с огневиски — скорее как нервную привычку, постоянный груз в кармане, который нужно время от времени ощупывать, чем ради самого алкоголя; Чжоу часто прикрывала рот рукой во время разговора — как будто пряталась за невидимым щитом; Джинни иногда вздрагивала от резких звуков; А Кормак и Невилл порой словно выпадали из реальности — их взгляд уходил куда-то вдаль, в собственные мысли. Тео было наблюдать особенно интересно. Он казался невероятно обаятельным и жизнерадостным человеком. Но временами над ним будто нависала тёмная туча — тень, полностью стиравшая радость из его глаз, и тогда Гермиона замечала, как он почти прижимает руки к бокам, словно испытывая боль. Но особенно странным было то, что все слизеринцы разделяли один и тот же тонкий, понимающий взгляд, когда наблюдали за человеком, которого она никак не могла понять: Малфой был призраком. Иначе это не назвать. Тот самый язвительный и высокомерный мальчик превратился в тихого, почти благоговейного парня. Он говорил лишь во время коротких пауз в разговоре, а в остальное время предпочитал наблюдать за взаимодействием остальных. Слизеринцы часто обменивались взглядами, словно разговаривали одними глазами, когда Малфой был рядом, и, если Гермиона правильно это понимала, в этих взглядах часто читалась тревога — причина которой оставалась для неё загадкой. Это было субботнее утро накануне Хэллоуина. Гермиона вошла в гостиную с домашним заданием в руках, намереваясь поработать за столом у окна. Она откинулась на спинку стула и стала наблюдать, как ветер срывает с ветвей недавно позолоченные листья и кружит их к земле. Сделав глоток кофе, она поморщилась — между зубами застрял порошковый комочек. Честно говоря, растворимый магловский кофе напоминал ей о матери — о том, как та сидела за кухонным столом с латте в руках. А вслед за этим вспоминался отец. Как он тайком подсовывал Гермионе шоколадное печенье к её горячему напитку, прикладывая палец к губам. Их секрет. "— Миона, пожалуйста…" "— Нет." Она только начала писать эссе по заклинаниям, когда аромат её кофе донёсся до неё вместе с новым запахом — мяты, яблок и дорогого одеколона после бритья. У неё не было времени насладиться этим почти райским вдохом, потому что в гостиную вошёл Малфой со своими учебниками. Он бросил на неё взгляд — меньше чем на секунду — и сложил своё высокое тело в одно из кресел. Она снова сосредоточилась на сочинении, но вместо заклинаний в её голове начал формироваться список новых наблюдений. За последние недели она почти не общалась с Малфоем. После пары дней, проведённых в мысленных попытках восстановить справедливость после той сцены с его девственностью, она решила, что поступила несправедливо. Впрочем, слишком долго она себя за это не корила — всё-таки именно он годами осыпал её жестокими насмешками. Но это не мешало ей чувствовать, что тогда она поступила неправильно. Она помнила, как его лицо побледнело, несмотря на розовые кончики ушей. Помнила, как он вздрогнул — словно кто-то прошёл по его могиле. Такой реакции она никогда раньше у него не видела, и если бы она знала Малфоя так хорошо, как думала, то сказала бы, что это совершенно ему не свойственно. И всё же вспышка настоящей боли в его глазах отзывалась неприятным уколом в её груди каждый раз, когда она об этом вспоминала. С этой мыслью она снова посмотрела на Малфоя. Он сидел, ссутулившись в кресле, пытаясь работать и явно чувствуя себя некомфортно. Она прочистила горло. — М-Малфой? Годрик, неужели она теперь вообще не способна говорить без дрожи в голосе? Голова Малфоя резко поднялась, и он посмотрел на неё с удивлением. Под этим углом Гермионе даже захотелось рассмеяться. Его неожиданно тёмные брови взлетели почти к линии волос, а осеннее солнце из окна осветило его серебристые глаза, широко раскрытые от неожиданности, заставив их мягко засиять. От этого зрелища она тихо вдохнула, и он, должно быть, недоумевал, зачем она привлекла его внимание и молчит. Брови Малфоя опустились, собираясь в складку, и он посмотрел на неё с раздражающе мягким выражением растерянности. — Грейнджер? Щёки Гермионы вспыхнули. — Т-тут достаточно места для работы. Е-если ты хочешь… Боги, что с ней происходит? Она снова прочистила горло и попыталась ещё раз: — Складывается ощущение, что тебе не очень удобно работать в этом кресле. Вот. Так лучше. Если раньше его брови были почти у линии волос, то теперь они могли бы оказаться уже на самой макушке. Он посмотрел вниз на свою импровизированную «рабочую станцию», слегка нахмурился и вздохнул. — Ты права, неудобно, — признал он, снова подняв на неё взгляд, немного неуверенный. — Ты уверена, что тебе это не помешает? То, как заботливо он это спросил, снова будто выбило из её лёгких воздух. Она энергично покачала головой — возможно, слишком энергично, пытаясь привести себя в чувство. — Нет, совсем нет. Она начала передвигать пергаменты и книги ближе к себе, освобождая ему место, и наблюдала, как он подходит. Её мысленный список наблюдений явно требовал новых страниц. Она отметила ещё один пункт: она никогда не привыкнет видеть Малфоя в магловской одежде. Сегодня на нём были тёмные джинсы и тёмно-оливковый джемпер — обычные магловские вещи, но по качеству явно дорогие. Она всегда думала, что слизеринцы носят зелёный исключительно в насыщенном изумрудном оттенке своего факультета; оказалось, их палитра куда разнообразнее. Малфой изящно опустился на стул и аккуратно разложил канцелярские принадлежности длинными, ловкими пальцами. Несмотря на напряжение в линии его челюсти, он тихо вздохнул, выпрямился и взял перо, чтобы начать писать. — Спасибо, Грейнджер. — Пожалуйста, — ответила она уже гораздо спокойнее, почти без дрожи в голосе, и тут же вернулась к своему эссе. Пока они работали в тишине, каждый раз, когда Гермиона поднимала голову, чтобы взять новый лист пергамента или открыть ещё один учебник, она продолжала пополнять свой растущий список наблюдений — и не только. Прежде чем она успела это осознать, она уже начала делать выводы. Один из таких выводов: Малфою шла эта причёска. Не та приглаженная, зачесанная назад версия из его детства. Эта — когда несколько прядей падали ему на глаза во время работы, а растрёпанные волосы выглядели так, будто он только что встал с постели, — имела дерзость делать его… удивительно мальчишеским. Спустя некоторое время она снова украдкой взглянула на него и позволила своему взгляду скользнуть ниже. Его челюсть стала более выразительной с возрастом, на ней едва заметно проступала щетина, и хотя это вызвало в её животе лёгкое трепетание — чувства, которые она позже обязательно разберёт — это также привлекло внимание к другим деталям, которые, будь она его другом, заставили бы её серьёзно обеспокоиться. Малфой всегда был бледным, как и остальные члены его семьи, и даже в детстве, когда она его ненавидела, она могла признать, что в этой бледности было нечто красивое, почти скульптурное. Но Малфой, сидящий перед ней сейчас, имел тусклый сероватый оттенок кожи, а фиолетовые тени под глазами говорили не просто о плохом сне — они выглядели как иллюстрация слова «бессонница». Её взгляд снова опустился ниже, и когда он наклонился над пергаментом, она заметила, что под вырезом его джемпера ключицы выступают заметно сильнее, чем раньше. Она вновь перевела внимание на его руки. И хотя она не могла не оценить красивый, изящный почерк на пергаменте — выведенный, надо признать, прекрасными руками — ей совсем не нравилась их чрезмерная худоба, резкость линий вокруг запястий. — Я могу чем-то помочь тебе, Грейнджер? Гермиона едва не свалилась со стула. Жар мгновенно вспыхнул на её лице, в груди, в ушах, да во всём теле. Даже подмышки неприятно защипало от смущения. — Ч-что? Эм… я просто… Боже милостивый, ей срочно нужны уроки дикции у Пэнси, если она и дальше будет так заикаться. Хотя, возможно, не стоит, ведь если позволить Пэнси вцепиться в тебя когтями, потом уже не отвертишься. Малфой поднял голову и отложил перо в чернильницу, затем выпрямился в кресле. Он посмотрел на неё меньше секунды и отвёл взгляд к окну. Если бы не лёгкое напряжение в его челюсти, выражение его лица можно было бы назвать почти смиренным и… смущённым? Гермиона была спасена от необходимости объясняться дальше, когда дверь гостиной с грохотом распахнулась и в комнату ворвался Тео — возбуждённый до предела, словно лабрадор, который жил по соседству с её родителями, когда она была маленькой. Он буквально подлетел к Малфою. — Драко! Дрей! Тео выглядел так, будто вот-вот прыгнет ему на колени, но вместо этого схватил Малфоя за щёки и воскликнул: — Рыжая сказала «да»! Она сказала «да»! Она согласилась пойти со мной на Хэллоуин в Хогсмид! Да забудьте про новые листы для списка наблюдений — ей понадобится целая чёртова тетрадь только для этого момента. Она ожидала от Малфоя любой реакции — только не той, что последовала. Вместо смущённой или раздражённой реакции, которую она предполагала увидеть… — Это здорово, дружище. Горжусь тобой, — усмехнулся он. Он улыбался. Чёрт возьми, он улыбался! По крайней мере, насколько мог, пока Тео продолжал сжимать его щёки и взъерошивать светлые волосы. Затем Тео громко чмокнул его в лоб и стремительно умчался прочь. — Блейз должен мне двадцать галлеонов! Потом расскажу подробности! Гермиона не знала, что её поразило сильнее: то, что Малфой не оттолкнул друга, то, что он явно не удивился столь открытому проявлению чувств, или то, что, наблюдая за тем, как Тео радостно уносится прочь, она вдруг поняла — это первый раз, когда она по-настоящему увидела его улыбку. Чёрт, у него же ямочки на щеках. Малфой прервал её мысленный анализ лёгким покашливанием, возвращаясь к своему пергаменту. Кончики его ушей слегка порозовели. — Извини за это. Он немного… чрезмерно эмоционален, — сказал он с мягким смешком, осторожно глядя на неё. Гермиона вдруг осознала, что, должно быть, забыла закрыть рот и просто уставилась на него. Когда она наконец вернула себе способность нормально реагировать, она тоже рассмеялась. — Он довольно милый. Она могла это признать. В Тео действительно было что-то трогательное, и она не могла отрицать, что слизеринец всегда относился к её подруге почти с благоговением — по крайней мере, так это выглядело со стороны. Малфой, казалось, остался доволен её ответом. И после нескольких секунд слишком долгого зрительного контакта он снова неловко покашлял и сосредоточился на своём пергаменте. Гермиона поступила бы так же, если бы не заметила, как по её груди расходятся лёгкие, искристые пузырьки — словно от шампанского — от воспоминания о том, как этот обычно невозмутимый человек всего мгновение назад улыбался так открыто. Эта сцена казалась такой обычной. И она снова ощутила то самое сладкое чувство нормальности — то же, что появлялось, когда она пила вино с девочками или стояла перед зеркалом в своём мерцающем топе, спрятавшись в шкафу. Ей хотелось ещё таких моментов. И именно это заставило её снова заговорить. — Тео правда нравится Джинни, да? Драко решил, что гербологию он сможет возненавидеть и позже. Золотая девочка явно не взяла за привычку разговаривать с ним с начала учебного года, и он был не настолько горд, чтобы не позволить собственному любопытству заставить его поднять голову. Но нервное выражение на её лице тут же заставило его снова уткнуться взглядом в пергамент. Он должен был хотеть, чтобы она чувствовала себя рядом с ним неловко. Отчасти из-за обиды за тот комментарий в начале семестра, а отчасти — чтобы напомнить ей, что он не стоит её внимания. Ему казалось, что он почти перестал говорить в последнее время — мысли слишком переполняли голову. А когда он всё же открывал рот, мозг будто отключался и не давал времени продумать ответ. Война и отсутствие навыков окклюменции оставили его раскрытым, как треснувшую рану, и сама мысль о том, что кто-то может заглянуть внутрь, заставляла кожу покрываться мурашками. Если бы он поднял глаза сейчас, он был почти уверен: он слишком долго молчит, и Грейнджер уже решила — попытка слабая, но хоть старалась. Когда он наконец поднял голову, он понял, что оказался прав: он действительно замешкался. Но вместо того, чтобы пожать плечами и вернуться к своему сочинению, она терпеливо сидела и ждала ответа. Драко прочистил горло. — П-прости. Какой был вопрос? Извини, Грейнджер, но у меня в голове цирк без выходных, и клоуны, похоже, украли отдел, отвечающий за вежливые разговоры. Однако Грейнджер, похоже, не смутила его потеря мыслей, и она повторила: — Тео… ему правда нравится Джинни. С этим он, по крайней мере, согласился. С момента возвращения в замок Тео ежедневно прожужжал ему уши о младшей Уизли, и Драко клялся, что если услышит ещё одну метафору о её веснушках, то наложит на него отлично прицеленный Силенцио. Но, чёрт, было приятно видеть, как его брат счастлив — он этого заслуживал. Он невольно улыбнулся при этой мысли и даже тихо рассмеялся, снова опуская взгляд к пергаменту. — Ты имеешь в виду Тедди? Он поднял голову снова из-за звука, который, кажется, никогда раньше не слышал от Грейнджер: смеха. Сев прямо, он не мог решить, что именно заставило его сердце прекратить свой привычный нервный танец — этот смешок, то, как её лицо мягко осветилось от его слов, или осеннее солнце, подчеркнувшее золотые искры в её волосах и глазах. Чёрт возьми, всё это было… очень, очень хорошо. — Да, Тедди, — подтвердила она. Что ты делаешь, Грейнджер? Я развалина, полный и абсолютный бардак, разве ты этого не видишь? Ты, из всех людей, должна видеть. Я никому не подхожу — тем более тебе. Я едва подхожу самому себе, и половину времени мне кажется, что у меня аллергия на счастье. Зачем ты вообще стараешься? Драко попытался дышать ровно и заставить голос не дрожать. — Грейнджер, если нам придётся выслушать ещё одно сравнение Уизлетты с Венерой, боюсь, Тедди вскоре станет следующим ужином гигантского кальмара. Она снова захихикала, и Драко захотелось засунуть голову в ворот свитера и приказать этому проклятому органу в груди отправиться в отпуск, заодно сообщив ему, что этот танец в его груди совершенно не уместен. — Не думала, что слизеринцы склонны к таким поэтическим сравнениям, — ответила она уже без смеха, но отложила перо и скрестила руки, скептически улыбаясь. Не то чтобы он заметил её губы… или их нежный розовый оттенок. Ладно, к черту всё, была не была. — Никогда не знаешь, Грейнджер. Может, Пэнси сравнивает волосы Лавгуд с луной или пишет сонеты про её серьги из редиски. На этот раз она рассмеялась громче, и, о сладкая Цирцея, как же это согрело ему кровь. В последнее время он постоянно мёрз — будто в его костях шёл бесконечный ледяной оттепельный процесс — но, когда глаза Грейнджер морщились от смеха, а щёки розовели, ему казалось, что он вот-вот вспотеет. — Должна признать… — Грейнджер опустила руки на колени, сцепив пальцы. — Пэнси меня удивляет. Она так хорошо и заботливо относится к Луне. Драко удивился этому замечанию — не тому, что Пэнси была ласкова с Лавгуд, а тому, что Грейнджер была этим удивлена. Он прекрасно знал, какой может быть Пэнси: колючей, вспыльчивой. Но у него было достаточно примеров, чтобы доказать — она способна не только на яростную преданность, но и на бесконечную любовь к тем, кого считает своими. — Пэнси теперь может быть самой собой. Я понимаю, что у тебя более чем достаточно причин сомневаться в её намерениях… Невысказанным оставалось то, что у Грейнджер были веские причины сомневаться во всех змеях, включая его самого. Грейнджер наклонилась к нему, опершись локтями о стол. — Я не сомневаюсь. В её намерениях — больше нет, — сказала она, и искренность её голоса ясно давала понять: в этих словах подразумевался и он. — О… — выдохнул он. Серьёзно? «О»? Вот и всё, на что он способен? — Э-это хорошо, — с трудом выдавил он. И снова почувствовал, будто лёд в его костях начал таять. Мысль о том, что у Золотой девочки есть хоть какая-то причина доверять ему, заставляла сердце чувствовать себя так, будто его слишком долго держали под солнцем. Он не мог позволить этому пройти без давно назревших извинений. Пока она делала вдох и моргала своими глазами с золотыми искрами, он собрался с духом. — Грейнджер, я.. — Малфой, я хотела сказать.. Она мило покраснела, тихо рассмеялась и прикусила губу. Он почти физически почувствовал, как взгляд мутнеет. Боги, если она продолжит так делать, я могу потерять остатки разума и просто перепрыгнуть через стол, чтобы попробовать её губы, как шарик мороженого у Фортескью. Интересно, какой у них вкус? — Я искренне прошу прощения за то, что сказала тебе той ночью. Может клубничный… подожди, что? Драко моргнул и прочистил горло, отчаянно надеясь, что румянец на шее не доберётся до щёк. — Прости, Грейнджер, я немного потерял нить разговора. Она снова прикусила губу, и ему показалось, что он сейчас не выдержит — захочет обмакнуть её в сахар и взять добавку вместе с её очаровательно покрасневшими щеками. Она отпустила губу и поспешно произнесла: — Я… прошу прощения за то, что сказала о… тебе… ну… о том, что ты всё ещё девственник. Чёрт возьми, если раньше ему казалось, что он вспотел, то теперь он чувствовал себя так, будто его зимой швырнули прямо в Чёрное озеро. Она извинялась? Он не знал, что чувствовать. Воспоминание о её словах и тот факт, что она сочла нужным за них извиниться — несмотря на годы его жестоких издевательств над ней — смешались в ледяной коктейль вины и стыда, растекающийся по всему телу. Единственное тепло сосредоточилось на кончиках его ушей. — Всё в порядке, Грейнджер. Это не…, — он сглотнул неприятный привкус во рту, напоминающий, что сегодня утром он снова съел всего пару кусочков. — Тебе не нужно извиняться. Он был благодарен своему джемперу за то, что она не могла видеть мурашки на его коже и вставшие дыбом волосы на руках, и заставил себя не дрожать от внутреннего холода. — Нет, Малфой, нужно. Он даже не заметил, как она подняла руку и положила её поверх его ладони — пока не почувствовал тепло её кожи. Это ощущение было таким, будто он стоял на морозе и вдруг оказался перед тёплым камином. — То, что я сказала, было несправедливо и жестоко. Я не буду отрицать — мне понадобилось больше времени, чем следовало, чтобы извиниться, потому что… в общем, это было ужасно, и я не должна была этого говорить. Поэтому прости меня. Она закончила, а Драко сам не понял, откуда взял в себе смелость. Может, от тепла её руки. Может, от карамельных бликов в её глазах. Может, от того, как осеннее солнце освещало её бледную кожу, усыпанную веснушками цвета ириски. Он перевернул ладонь и переплёл пальцы с её пальцами — и каким-то чудом сумел сохранить способность ясно мыслить. — Извинения приняты, Грейнджер.. — Гермиона, — мягко, но без возможности возразить, поправила она, слегка сжав его руку. Он не смог удержаться от улыбки и попробовал снова: — Извинения приняты, Гермиона. И я прошу прощения за то, что был злобным маленьким придурком по отношению к тебе. Она снова тихо рассмеялась. — Спасибо, Драко. Драко вдруг задумался, как бы она отреагировала, если бы он сейчас сорвал с себя джемпер и наложил самое сильное охлаждающее заклинание. От звука своего имени из её уст ему казалось, что он вот-вот растает, а мысль о том, как оно могло бы прозвучать в менее невинный момент, мгновенно отправила его фантазию в совсем другое направление. Святой Салазар, я окончательно пропал. Можно сразу вручать мне шарф Пуффендуя и считать дело закрытым. Он уже набрался смелости провести большим пальцем по её руке и чуть наклониться вперёд — в поисках ещё тепла, — когда кашель у входа между гостиной и спальнями заставил их резко отстраниться. Драко почувствовал себя так, будто его снова швырнули в озеро, когда она отдёрнула руку, словно обожглась морозом. Он поморщился от неприятного ощущения и обернулся. В дверях стоял Блейз вместе с Чжоу. По крайней мере, у Чжоу хватило такта выглядеть виноватой. А вот если бы Грейнджер… нет… Гермиона знала Блейза достаточно хорошо, она бы поняла, что его едва заметная ухмылка на самом деле была для слизеринца почти откровенной победной улыбкой. — Простите, что прерываем вас. Мы с Чжоу как раз обсуждали планы на Хэллоуин, — сказал Блейз. Чжоу кивнула и тихо добавила: — Да, Джинни говорила, что Дин научил её зачаровывать телевизор, чтобы он работал в замке. Мы могли бы устроить вечер фильмов ужасов, если удастся достать один, а Блейз предложил его купить. Драко понятия не имел, что такое телевизор или фильм, но слово «ужасов» ему особенно не понравилось. Судя по выражению лица, Блейз тоже не понимал, но выглядел слишком очарованным шотландской ведьмой — Драко был уверен: попроси она купить луну, он бы опустошил свои хранилища не задумываясь. Выпрямив спину, Драко снова повернулся к Золотой девочке. — Грейндж… Гермиона? Не объяснишь ли, что такое телевизор и фильм — и почему они должны быть страшными? Это просто свет за окном стал тусклее… или её глаза снова потемнели?

***

"— Что это было?!" "— Ничего." "— Да чёрта с два это было «ничего»!" Звук его голоса теперь казался оглушительно громким, и она чувствовала, как что-то мечется из стороны в сторону в самых тёмных уголках её сознания. Крепость была не просто сердита — она была в ярости, почти звериной. Она выглядела истощённой, словно нехватка силы, на которую Гермиона обрекала её последние недели, заставила её увянуть: знакомая молочно-бледная кожа теперь приобрела сероватый оттенок. Карие глаза потемнели и налились кровью, скулы стали слишком острыми — казалось, ещё немного, и они прорежут кожу. Голос был похож на её собственный, но звучал так, словно его пропустили через сломанный радиоприёмник. "— Ему нельзя доверять! Никому из них нельзя, и я не позволю себе сгнить, пока ты разгуливаешь вокруг, притворяясь, будто тебя можно починить. Тебя никогда не починят, и моя задача — защищать тебя!" Гермионе показалось, будто её тянет под воду. Не было привычного удушья, но с каждым мгновением ей становилось всё труднее дышать, чем дольше она смотрела на Крепость. А вдруг она права? А вдруг её действительно невозможно «исправить»? Нет. Нет, возможно. Потому что последние недели доказали: бывают моменты, когда она чувствует себя нормальной. Когда она действительно нормальна. Прежде чем она успела возразить, она услышала голос, вытягивающий её обратно к поверхности, и ещё до того, как она полностью вынырнула.. "— НЕ СМЕЙ, ЧЁРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ! Я СПОСОБНА НА БОЛЬШЕЕ, ЧЕМ ТЫ ДУМАЕШЬ!" — Гермиона? Гермиона моргнула раз… затем ещё раз… Когда она открыла глаза, Драко снова держал её за руку, а Чжоу присела перед ней на корточки. Блейз стоял рядом, положив руку на плечо Чжоу, и выглядел встревоженным. Драко смотрел на неё с плохо скрываемым беспокойством, и успокаивающее движение его большого пальца по её ладони заставило её жадно втянуть воздух. Гермионе хотелось провалиться на месте, пока она заикалась: — Я… мне так жаль. Я не… я не знаю, что произошло. Я.. Она замолчала, не находя слов. Боги, в глазах стояли слёзы, а сердце колотилось так, будто готово было вырваться из груди. — Гермиона, всё в порядке. Мы понимаем. Наверное, это был флэшбек. Уверена, ты не единственная, у кого они всё ещё случаются, — мягко сказала Чжоу своим спокойным, певучим акцентом. Блейз, повторяя жест Драко, слегка сжал её плечо и кивнул: — Да, Грейнджер, не переживай. Ты просто на минуту отключилась. Она снова посмотрела на Драко и увидела, как он согласно кивнул — но при этом продолжал внимательно вглядываться в её глаза, словно изучая их. Гермиона была в ужасе от произошедшего. Стоит ли им рассказать? Как она может рассказать, если знает, что это проблема, созданная ею самой — до последней косточки и сухожилия, которые она построила собственными руками? Где-то глубоко внутри она понимала, что должна была бы сказать правду. Но всё, на чём она могла сосредоточиться сейчас, — это гулкие удары сердца и слова «никогда не исправишь», эхом звучащие в её голове. — Я… наверное, просто переутомилась из-за учёбы. Она увидела, как Чжоу кивнула, а затем её мягко потянули со стула. — Пэнси помогает Джинни перебирать одежду, чтобы подобрать наряд для свидания с Тео на следующей неделе. Пойдём найдём тебе что-нибудь поесть, а потом посмотрим, что за представление они там устроили. Гермиона лишь кивнула и последовала за Чжоу к комнате Джинни, прежде чем обернуться к Драко и подарить ему виноватую улыбку. Он провожал её взглядом, с лёгкой морщинкой между бровями. Ей хотелось снова увидеть в этом выражении ту мягкость, которую она заметила раньше, но за слоями тревоги в его почти бесцветных глазах она не смогла этого почувствовать. Не тогда, когда голос в её голове продолжал шептать: «— Я способна на большее, чем ты думаешь…» Она вздрогнула — и приняла решение: Крепости нужна клетка.

***

Драко вернулся в свою спальню тем днём, избегая неизбежных вопросов, которые Блейз непременно задал бы ему. Это могло подождать до вечера. Как только дверь за ним закрылась, он поспешно стянул джемпер и футболку — они неприятно липли к телу от пота — и выдохнул, прислонившись спиной к холодному дереву двери. Казалось, он полностью потерял контроль над температурой собственного тела после разговора с Грейнджер.. Нет, с Гермионой. Она попросила называть её Гермионой, а сама назвала его Драко. Звук её голоса всё ещё звенел в ушах, пока он шёл в ванную, и когда он закрыл за собой дверь, образ её сладких губ, произносящих его имя, заставил его снова вспыхнуть жаром. Он поднял палочку, включил душ и впервые за много месяцев сделал воду холодной — после почти года, когда холод, казалось, жил у него в костях. Снимая оставшуюся одежду, он тихо зашипел, когда ткань боксёров задела болезненно напряжённый член. Шагнув под струи воды, он почувствовал, как холод немного успокаивает горящую кожу, но никак не избавляет от пульсирующей тяжести между ног. Не тогда, когда всё, о чём он мог думать, — это сладкие губы Гермионы, снова произносящие его имя. Драко уже не помнил, когда в последний раз возбуждался без сознательного усилия — просто чтобы проверить, осталось ли это чувство вообще. Служба Тёмному Лорду и постоянное подавление вины никак не способствовали желанию, но и направить его было некуда, кроме как в собственную руку. Никто не захотел бы прикоснуться к Пожирателю Смерти. И не просто к Пожирателю Смерти — к провалившемуся, предавшему обе стороны войны сразу. Смех Гермионы снова прозвучал у него в голове, когда он уткнулся лбом в прохладную плитку и сжал рядом кулак. Метка на его предплечье поблекла до тускло-серого после гибели Тёмного Лорда, но всё ещё обладала силой заставлять его чувствовать себя ничтожным. Драко чувствовал себя ничтожным. Но когда Гермиона смеялась — не над ним, а вместе с ним — это ощущение на мгновение исчезало. Он снова вспомнил её глаза и то, как в них отражался осенний свет, когда его ладонь скользнула по лицу и опустилась на грудь. Он вспомнил, как она прикусывала розовую губу — и его рука медленно двинулась вниз, по слишком резко выступающим рёбрам, к пустому животу. Он представил, каково было бы попробовать эту губу на вкус — и его рука двинулась ниже, касаясь тонкой дорожки волос под пупком. Его бёдра дёрнулись сами по себе, ещё до того, как рука опустилась дальше, когда он представил, как втягивает эту губу в свой рот. Когда его ладонь наконец сомкнулась вокруг члена, он резко вдохнул от чувствительности — и от образа её губ, медленно скользящих по его израненной груди. Из его горла вырвался сдавленный стон, когда он сделал одно медленное движение, представляя, как эти губы спускаются ниже по животу, как её зубы едва касаются его бёдер. Он уже не смог подавить низкий, хриплый звук, когда рука крепче сжала член и начала двигаться быстрее, когда он вообразил, как её язык касается головки, ловя каплю влаги, уже выступившую на кончике. Когда Драко представил, как её глаза цвета шоколада и карамели смотрят на него снизу вверх, а её сладкие губы обхватывают лишь самую вершину, он мысленно поблагодарил себя за то, что сегодня наложил защитные чары на дверь — потому что звук, сорвавшийся с его губ, был хриплым и отчаянным. Он едва успел представить, как запускает пальцы в её волосы, убирая влажные кудри с лица, пока она принимает его глубже в рот, прежде чем всё его тело задрожало, лоб прижался к плитке, а бёдра начали ритмично двигаться в собственной руке. Слова, сказанные ею раньше: «Спасибо тебе, Драко», прозвучали в его голове именно в тот момент, когда напряжение прорвалось наружу вместе с громким стоном. Он медленно сполз по стене душа на пол, тяжело дыша, позволяя теплу растекаться по телу — и эгоистично умоляя чувство вины подарить ему хотя бы этот один короткий миг.

***

Позже тем же вечером Драко вышел из своей комнаты и спустился в Большой зал ужинать вместе с Блейзом, Тео, Невиллом и Кормаком. Оказалось, девушки были слишком заняты, пытаясь остановить Пэнси от того, чтобы выбросить весь гардероб Уизли, и настоятельно потребовали, чтобы мальчики на некоторое время оставили их в покое. Он заметил это только тогда, когда сел на скамью: он вышел из спальни без джемпера и мантии и с удивлением обнаружил, что не чувствует той глубокой ноющей стужи в костях, к которой уже привык. Ещё больше его поразило то, что за ужином он слушал, как ребята подбадривают Тео перед свиданием, и, опустив взгляд, понял: ему удалось съесть несколько кусочков еды, не ощущая, будто проглотил свинец. Драко осознал, что могло стать причиной перемен, только когда Блейз поймал его взгляд и одарил понимающей ухмылкой, а затем снова, когда на столах появился клубничный пломбир на десерт. Клубничный пломбир, который напомнил ему о мягких розовых губах, тепле на коже и глазах цвета шоколада и карамели. У Драко потекли слюнки, и он беспомощно подумал… — Ох, чёрт.