Между

Кабинет Серхио, после ухода Ракель. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал тише, чем час назад — или Серхио просто показалось. Он остался один в кабинете. Воздух ещё хранил запахи обеда — утка, чеснок, тимьян. Но сквозь них пробивался другой, чужой и одновременно уже знакомый до боли. Ракель. Её духи — цветы и морская соль. Альбариньо на её губах. И что-то ещё, неуловимое, от чего Маркина закрыл глаза и вдохнул глубже, будто надеялся сохранить этот запах в лёгких навсегда. Он расстегнул воротник кителя — шея была влажной, ткань прилипала к коже. Стянул ткань с плеч, повесил на крючок у двери. Остался в серой футболке, что была под формой. Она хранила тепло его тела, но не её запах. Её запах был везде — на столе, на бумагах, в воздухе. Серхио опустился на корточки, начал собирать разбросанные бумаги. Накладные, счета, распечатки. Некоторые помялись, на одном листе он заметил след — маленький, почти незаметный отпечаток её босоножек. Её. Он провёл пальцем по бумаге, чувствуя, как внутри сжимается что-то тёплое и острое одновременно. Потом аккуратно сложил стопку, положил на край стола. Ручка — та самая, синяя, из банка, которой он писал уже несколько лет, — закатилась под шкаф. Он нагнулся, достал её, положил на привычное место. Провёл ладонью по столешнице — там, где ещё недавно лежала Ракель. Дерево было гладким, тёплым, будто хранило память о её теле. Маркина откинулся в кресле, уставился в окно. Солнце стояло ещё высоко — майская Малага не спешила темнеть. Золотистый свет заливал внутренний дворик, подсвечивал оливковое дерево в кадке, ложился на стены длинными прямоугольниками. Тени от веток чёткими узорами тянулись по земле. Кто-то прошёл за стеклом — один из поваров, наверное, но Серхио даже не повернул голову. Телефон завибрировал в кармане брюк. Мужчина достал его, взглянул на экран — фото Энди, улыбающаяся, щербинка между зубами. Это просто уведомление из банка. Он открыл чат с Габриэль. Его утреннее сообщение висело в синем облачке: Серхио: Габи, прости за вчера. Я был не прав. Давай поговорим сегодня вечером. Я приеду, когда закончу. Две синие галочки. Прочитано. И пустота. Он смотрел на экран несколько секунд, потом убрал телефон обратно в карман. Ждать не имело смысла — она не ответит. Не сегодня. Может, завтра. А может, и не надо. Он закрыл глаза и сразу увидел Ракель. Её губы — припухшие от его поцелуев. Её стон, приглушённый его ладонью, когда она чуть не закричала. Её шёпот: «По самые яйца, шеф». И её улыбка, когда она завязывала узлом его футболку на своём боку. Его футболка была на ней. Она ушла в ней. Серхио открыл глаза, посмотрел в потолок. «Завтра в девять. Она придёт». Он не думал о Габриэль. Не думал о том, что она не ответила. Не думал о том, что будет потом. В его голове было только завтрашнее утро. Как он откроет дверь. Как увидит её — в его ресторане. Как они останутся вдвоём на пустой кухне. Маркина встал, подошёл к окну, прижался лбом к прохладному стеклу. За окном было светло — солнце висело высоко, заливало дворик ровным золотистым теплом. Где-то справа заурчал мотор — кто-то уезжал с парковки. — Завтра, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, будто он сам проверял, не забыл ли, как звучит его собственный голос. Телефон молчал. Габриэль не писала. Он больше и не ждал. --- Квартира Ракель, вечер. Подруги сидели на диване уже минут двадцать. Ракель — всё ещё в футболке Серхио, белой, слишком большой, завязанной узлом на боку. Подол заканчивался у талии, открывая полоску живота и пояс юбки. Волосы растрепаны, всё ещё не собранные заново после той спешки, когда она вылетала из ресторана, — торчали в разные стороны, и она уже давно перестала их поправлять. Босые ноги поджаты под себя, пятки упирались в край дивана. На правой щиколотке — тонкая золотая цепочка. На журнальном столике перед ними стояли бокалы, почти пустые, и наполовину распитая бутылка вина. На краю стола высокая свеча, только что зажжённая. Телефон лежал рядом экраном вверх, тёмный, без уведомлений. Мурильо иногда поглядывала на него — проверяла, не написал ли кто. Но никто не писал. На полу — сумка Ракель, раскрытая, из неё торчал край блузки без пуговиц. Моника сидела рядом, подобрав ноги под себя, в джинсах и свободной футболке. Её кудри торчали во все стороны, она то и дело убирала их с лица, но они снова падали. В руке она крутила свой бокал, хотя вино уже допила — просто ножка приятно холодила пальцы. Смотрела на подругу в упор, не отводя взгляда, и молчала. Они проговорили проговорили всё это время, вернее говорила в основном Ракель. Она выложила всё — сначала сбивчиво, перескакивая с детали на деталь, потом плавнее, когда шок начал проходить. Рассказала про обед, про взгляды, про ногу под столом, про кабинет, про фото, про то, как он рванул пуговицы. Про стол. Про «заткнись». Про то, как вошёл — сразу, глубоко, без прелюдии. Про то, как она оглушительно кончила. И про то, что он кончил в неё. И про футболку. Подруга слушала, не перебивая. Только брови ползли вверх, а рот иногда открывался, чтобы что-то сказать, но слова не находились. Когда Ракель замолчала, Моника ещё какое-то время сидела тихо, глядя в одну точку на стене — на репродукцию, которую Мурильо повесила три года назад и до сих пор не поменяла. — Твою мать, Ракель, — наконец выдохнула она. Голос её был хриплым. Она поставила бокал на стол, отодвинула его от края. — Ты сейчас не шутишь? Тебя трахнул шеф-повар и ресторатор Серхио Маркина? Серьёзно? — Боже, Мон, ты говоришь так, будто знаешь его, — усмехнулась журналистка, поправляя волосы, которые упали на глаза. — Я читала о нём статью в Tapas года три назад. — Гастамбиде откинулась на спинку дивана, закинула руки за голову, но тут же опустила — не нашла удобную позу. — «Успешный и целеустремлённый молодой шеф». — Цитировала она. — И там даже фото было. Не знаю, изменился ли он с тех пор, но там он был чертовски горяч. Я давно хочу сходить в его ресторан, но так говорят цены… кусаются. Она замолчала на секунду, вспоминая. Широкие плечи, уверенный взгляд. Даже на том маленьком фото было видно — мужчина, который знает, чего хочет. — И имя красивое, — добавила она, чуть прищурившись. — Серхио. Ему очень идёт. Звучит… — Звучит как «я сейчас снова кончу», Мон, — перебила Ракель и засмеялась — громко, отрывисто, почти истерично. Откинула голову на спинку дивана. — Боже, прости. Я ещё не отошла. — Да уж вижу, — пробормотала она. Наклонилась вперёд, взяла бутылку, разлила остатки вина по бокалам — себе и подруге. — Пей. Тебе нужно. Мурильо взяла бокал, сделала глоток. Вино было тёплым, кисловатым, но она не жаловалась. Поставила бокал обратно. — У меня же есть фото, я снимала для статьи. Сейчас. — Она взяла телефон со столика, нашла фото и протянула ей. — Вот! Моника взяла телефон, уставилась на экран. Приблизила картинку. Глаза её расширились. — Чёрт… — Она покрутила телефон, разглядывая его лицо, плечи, руки, сложенные на груди. Крупные пальцы, белый китель, накрахмаленный. — Он выглядит так, будто только что трахнул кого-то и готов повторить. — Так и было, — усмехнулась Ракель, забирая телефон. — Почти. Он трахнул меня после этой фотки. — Кудряшка покачала головой, откинулась на спинку, уставилась в потолок. — И ты говоришь, у него огромный член? — Её глаза засветились от предвкушения подробностей. — Ну не огромный, иначе меня бы порвало, но большой, да. — Она положила телефон обратно на стол и зажмурилась, вспоминая, как проводила по нему ручками. — Но главное не это, а то как он им пользуется, Мон. — Она открыла глаза и снова посмотрела на Гастамбиде. — Ты знаешь, я давно мечтала, чтобы меня так взяли. Жадно, быстро, горячо. Моника вздохнула, откинулась на спинку дивана. Её кудри снова упали на лицо, она не стала их убирать. — Да, твой сопляк так не умеет… — сказала она, глядя в потолок. — Не называй его так. — Ракель нахмурилась, но без настоящей злости. — Он не сопляк. Да, он романтик больше, но тем не менее тоже умеет доставить мне удовольствие. Я с ним тоже охренительно кончаю. К нему ещё это придёт. Я научу его быть жестким. — То есть ты не собираешься бросать Маркоса? — Она повернула голову к подруге. Та удивлённо подняла брови — искренне, без игры. — Зачем? — Затем что ты трахнула другого, детка. — То есть я должна его бросить только потому что у меня был хороший секс? — Журналистка усмехнулась, взяла бокал, сделала глоток. Поставила обратно. — Я же не обещала этому шефу руку и сердце. Может, трахнемся ещё пару раз, так, для здоровья. Но рвать с Маркосом я не буду. Что, я первый раз от него гуляю? Тебе ли не знать! Моника прищурилась, вспоминая. Свеча на столике дрогнула — сквозняк из приоткрытого окна качнул пламя, тени забегали по стенам. — Да, я помню, как ты рассказывала, что месяц назад тебя в машине трахнул твой бывший одноклассник Хулио после встречи выпускников. — Не трахнул, а только отлизал. — Ракель поправила её. Провела пальцем по краю бокала — стекло издало тонкий, жалобный звон. — Я успела кончить, конечно, это было фантастически. Но трахнуться мы не успели, ему позвонила жена. Чертова стерва, такой секс мне обломала. А этот гондон мне так и не перезвонил. Она вздохнула, взяла бокал, допила. Вино тёплое, терпкое, оставило на губах липкий след. — Так что, может, и с этим Серхио всё закончится уже завтра. А Маркос… Маркос останется. Ему не обязательно обо всём знать. Моника отставила бокал, сложила руки на груди. Кожа на её предплечьях покрылась мурашками — то ли от вина, то ли от услышанного. И посмотрела на подругу. Потом покачала головой. — Ты опасная женщина, Ракель. — Знаю. — Она откинулась на спинку дивана, расправила плечи, и кудряшка в который раз заметила эту её уверенность — спокойную, почти наглую, иногда вызывающую зависть. — А что ты будешь делать, если этот Серхио захочет продолжения? — В смысле? — Она нахмурилась. Между бровей залегла короткая вертикальная складка. — В прямом. Вот завтра вы снова встретитесь. Секс, страсть, оторванные пуговицы, ты уйдёшь дописывать статью о нём. — Она сделала ещё глоток, смачивая горло. Вино уже совсем тёплое, почти неприятное, но она не жаловалась. — А потом он снова позвонит. Скажет «приходи ещё». Ты пойдёшь? Ракель потянулась за новой бутылкой, которая стояла на полу у дивана. Стекло звякнуло о стекло, когда она наклонялась — цепочка на щиколотке тонко позвякивала. Молча открыла, разлила по бокалам. Они чокнулись. Звук получился глухим, незвонким — бокалы были почти полными. Выпили. Вино скользнуло в горло, оставляя послевкусие зелёного яблока и лёгкой горечи. — Пойду, — сказала она наконец. — Конечно, пойду. Зачем отказываться от хорошего секса? — А Маркос? — А Маркос ничего не узнает. — Она повернулась к подруге, и в глазах её не было сомнений. Только лёгкий блеск — от вина, от возбуждения, от того, что она уже решила. — Я буду аккуратна. Никто не узнает. Никогда. Моника смотрела на неё долго. Моргнула один раз, второй. Покачала головой, усмехнулась. Потом вздохнула и снова подняла бокал. — За опасных женщин, которые гребут под себя всё, что не приколочено. — Ракель засмеялась, чокнулась. Искры от свечи отразились в стекле на секунду. — А завтра что? — спросила Гастамбиде, ставя бокал. — Завтра я верну ему футболку, — она усмехнулась, поправила узел на боку. — И, может быть, попрошу его ответить на ещё пару вопросов. Подруга закатила глаза, но улыбнулась. — Ты безнадёжна. — Знаю, — Ракель откинулась на спинку дивана, уставилась в потолок. — Но знаешь… Он что-то со мной сделал. Я не знаю что. Но я хочу его снова. Прямо сейчас. Они ещё долго сидели, медленно допивая вторую бутылку. Свеча догорела почти до конца — воск растёкся по стеклянной подставке ровной белой лужей. В комнате стало темнее, только уличные фонари пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы. Моника зевнула, посмотрела на часы на стене — было около девяти вечера. — Ладно, мне пора. Я сегодня свалила раньше, поэтому завтра нельзя опоздать, иначе босс меня трахнет. Но это не буквально, а всего лишь фигура речи. — Останься у меня, — сказала журналистка. — Диван раскладывается. — Не могу, у меня дома важные контракты. Артуро просил их завтра не забыть, а утром домой я заезжать не хочу. Ракель кивнула, не стала уговаривать. Моника поднялась — диван скрипнул, когда она встала. Поправила джинсы, сунула ноги в сандалии. Пряжка на правой сандалии никак не застёгивалась — она нагнулась, повозилась, выругалась шёпотом. Собрала волосы в хвост, стянула резинкой с запястья. — Позвони, если что, — сказала она у двери. — Позвоню. — И не вздумай стирать эту футболку. — Она усмехнулась, подмигнула. Мурильо засмеялась. — Ни в коем случае! Хлопнула дверь. В коридоре затихли шаги — сначала громкие, потом тише, и наконец стихли совсем. Девушка осталась одна. Она сидела на диване, с бокалом в руке, смотрела на пустой угол дивана, где только что сидела подруга — там осталась вмятина на подушке, ещё не разгладившаяся. Запах вина, свечи и немножко духов Моники — дешёвых, резких, цветочных — висел в воздухе. Потом перевела взгляд на телефон. Экран засветился — короткая вибрация, сухая, как щелчок. Маркос. Она решила ему не отвечать. --- Дом Габриэль, вечер. Габи Монтес сидела на террасе уже больше часа. Бассейн подсвечивался снизу — вода светилась бледно-голубым, иногда по поверхности пробегала рябь, когда ветер поднимался с моря. Шелестели пальмы за забором, где-то вдалеке лаяла собака. Небо над Малагой было тёмным, без единой звезды — городская подсветка съедала их все. Женщина откинулась в плетёном кресле, босая, в длинном хлопковом платье цвета индиго. Волосы распущены, ещё влажные после душа. На столике рядом — почти пустая бутылка белого вина и бокал, который она наполняла уже в третий раз. Второй бокал стоял напротив, пустой, чистый. Для него. Но он не пришёл. Она взяла телефон. Экран засветился — его сообщение, отправленное утром, всё ещё висело в чате. Прочитанное. Она прочитала его сразу. Ещё до работы. Но не ответила. Серхио: Габи, прости за вчера. Я был не прав. Давай поговорим сегодня вечером. Я приеду, когда закончу. «Сегодня вечером.» Уже почти одиннадцать. Вечер давно кончился. Она провела пальцем по экрану, подняла диалог выше, перечитала старые сообщения — его «доброе утро», её «спокойной ночи», дурацкие эмодзи, которые она отправляла, когда была в хорошем настроении. Всё это было тогда. А сейчас — тишина. Она могла бы написать сама. Могла бы спросить: «Ты едешь?» или «Что случилось?» или просто «Привет». Но не писала. Мысленно уже сто раз набрала и стёрла. «Не буду. Я уже ответила ему молчанием утром. Пусть теперь он бегает. Пусть позвонит. Пусть приезжает. Почему он не приехал?» Телефон лежал на столике экраном вверх. Габриэль смотрела на него краем глаза, делая вид, что любуется бассейном. Тишина. Ни звонка, ни сообщения. Она взяла бокал, отпила. Вино было тёплым — она забыла поставить бутылку в ведёрко со льдом. Вкус стал терпким, почти неприятным, но она пила. Что ещё делать? В голову лезли мысли. О вчерашнем. О том, как Серхио ушёл. О том, как хлопнула дверь. О том, что она упала на колени и плакала — он этого не видел. И никогда не узнает, потому что она не скажет. Она никогда не покажет ему свою уязвимость. «Он думает, что я просто обиделась. Что я завтра оттаю и всё будет как раньше. А я… я не знаю, как будет. Я устала. Устала ждать. Устала быть тайной. Но когда он не звонит — я схожу с ума. Чёрт.» Она поставила бокал, потянулась к телефону снова. Открыла его контакт. Палец завис над кнопкой вызова. «Позвони. Позвони сама. Скажи, что ты дура, и ждёшь его, и всё прощаешь. И он приедет. Ты же знаешь — приедет. Будет извиняться, целовать руки, смотреть своими глазами… И ты снова согласишься подождать. Как всегда. Как дура». Она не нажала. Отложила телефон, взяла бокал, допила. «Не буду. Если я ему нужна — пусть сам. Если нет… если нет, значит, так и надо. Значит, я была права, что не верила в это с самого начала. Что он никогда не будет моим по-настоящему. Только урывками. Только когда ему удобно». Габи посмотрела на пустой кресло напротив. Оно стоял там, где всегда сидел Серхио — чуть сдвинутое влево, чтобы было видно бассейн и море за крышей. Она не убирала его на место после прошлого раза. Стояло, напоминая. «Напишет ли он завтра? Или я напишу ему первой через неделю, когда пойму, что не выдерживаю? Или он вообще не появится, и у меня будет время привыкнуть?» Она не знала. И от этого становилось ещё хуже. Габриэль вздохнула, поднялась с кресла, взяла бутылку и бокал. Пошла к лестнице в дом. Босиком по каменной плитке — ступни чувствовали холод, хотя день был жаркий. У бассейна вода переливалась голубым, тени от пальм дрожали на дорожках. «Завтра. Если не позвонит — напишу сама. Или нет. Или…» Она не закончила мысль. Остановилась у двери, обернулась на террасу, на пустое кресло, на тёмное небо, на светящуюся воду. — Серхио, — прошептала она тихо, в пустоту. — Где ты? — Ветер не ответил. Только пальмы зашелестели громче. Она вошла в дом, закрыла за собой стеклянную дверь. Поставила бутылку на кухонный стол — допивать не стала. Бокал в мойку. Телефон сунула в карман платья. Поднялась наверх, в спальню. Легла на кровать, не раздеваясь, свернулась калачиком, уставилась в потолок. Телефон молчал. Он не звонил. Не писал. Ничего. А она засыпала с мыслью, что завтра, может быть, всё изменится. Или нет. Или она сама должна что-то сделать. Или не должна. Она не знала. И в темноте спальни, под мерный гул кондиционера, Габриэль провалилась в тяжёлый, тревожный сон, где Серхио уходил от неё снова и снова, а она бежала за ним босиком по холодной плитке, но не могла догнать. --- Квартира Ракель, поздно вечером Моника ушла. Ракель осталась одна. Она выключила свет в гостиной, прошла в спальню, не зажигая. Босиком по холодному полу, шаги — тихие, как у кошки. Легла на кровать, повернулась на правый бок, поджимая ноги, уткнулась носом в край его футболки — туда, где пахло им сильнее всего. Потом, кожей, тем самым деревом и чесноком. Коснулась губами ткани, вдохнула, закрыла глаза. И начала. Сначала медленно, просто поглаживая живот через футболку. Пальцы заскользили по мягкой ткани футболки, чувствуя свое тепло через неё, потом ниже, по краю юбки. Она знала, что не должна. Что можно просто лечь и спать. Но её рука уже не слушалась. Пальцы её уже жили своей жизнью. Мурильо провела по краю трусов — через ткань. Уже влажные. Вздохнула — тихо, одними губами. Осторожно скользнула пальцем под резинку — сначала одним, потом двумя. Внизу уже всё горело. В голове — он. Серхио. Как смотрел на неё. Как держал за затылок, прижимая щекой к холодному, гладкому столу. Как дышал — тяжело. Как вошёл — резко, глубоко, без прелюдии, без «пожалуйста». Как кончил в неё, уткнувшись лицом в плечо, сдавленно, с рыком, и она чувствовала, как пульсирует внутри. Как замер на секунду, не выходя, и она сжалась вокруг него, не отпуская. Ракель выдохнула — громко, откровенно, даже для себя самой слишком, сжала бёдра. Пальцы двигались медленно, в ритме воспоминаний. В комнате было темно, только свет из окна — фонари за стеклом, жёлтые, дрожащие, падают на потолок размытыми кругами. Где-то на улице сигналила машина — резко, надрывно. Кто-то смеялся — далеко, за стеной, в соседней квартире. А она лежала в чужой футболке с мокрыми пальцами и трогала себя, думая о мужчине, которого знала всего несколько часов. Его член. Она представляла — как он входит в неё снова. Как он стонет. Как сжимал её волосы, наматывая на кулак, оттягивая голову назад. Как шепчет «заткнись, Ракель», когда она слишком громко кричит от возбуждения. В этот момент завибрировал телефон. Прямо на подушке рядом с её лицом. Зажужжал, подпрыгнул от вибрации. Экран засветился — Маркос. Она замерла. Пальцы замерли. — Чёрт, — прошептала она, выругавшись сквозь зубы. Пальцы всё ещё были там, в трусиках. Девушка не убрала руку. Ответила. Потому что не ответить — значило бы объяснять потом. Или он бы перезвонил. Или обиделся. Он уже итак оставил несколько сообщений. — Привет, — её голос вышел тихим, хрипловатым, чуть запыхавшимся. Она надеялась, что он не заметит. Надеялась, что расстояние скроет то, как тяжело она дышит. — Привет, mi amor, — его голос был тёплым, расслабленным, как будто он лежал на диване и смотрел телевизор. — Я волнуюсь, ты не отвечала. Ты уже в постели? — Да, — выдохнула она. — Лежу. Прости, устала после работы. — Рука не двигалась — замерла, боясь выдать себя шорохом простыни. Он помолчал секунду. Пауза затянулась. Ракель слышала его дыхание — ровное, спокойное, и своё — частое, прерывистое. Закусила губу, пытаясь дрожь между ног. Выходило плохо. Потом Маркос спросил, чуть тише, с лёгкой усмешкой в голосе: — А чем ты занимаешься? Она не ответила сразу. Потому что пальцы всё ещё были там. Тело не слушалось — не хотело слушаться. Она чуть сжала их, почувствовала, как влажно, как скользко. Сглотнула комок в горле. — Думаю о тебе, — сказала она. И это была не правда. Она думала другом. О том, кто был с ней сегодня днём. — Правда? — в его голосе появилась улыбка. — И что именно? Она закрыла глаза. Перед ней был не он. Он был — далеко, в её голове стоял другой. Серхио. Но она сказала, медленно, почти шёпотом в трубку: — Думаю, как ты раздеваешь меня, как целуешь. Как твои руки сжимают мою грудь. Как ты шепчешь моё имя, когда входишь в меня. Её голос вибрировал. Пальцы снова начали двигаться — журналистка не могла остановиться, не хотела. Маркос услышал. Не слова, а паузы. Не дыхание, а его хрипотцу. Не движения, а тишину, где она замирала на секунду, когда пальцы попадали в нужное место. И всё понял. Возбудился. — Ракель, — его голос стал глубже, на октаву ниже. — Ты… ты сейчас… — Да, — прошептала она в трубку, близко-близко, почти касаясь губами микрофона. — Не вешай трубку. Пожалуйста. Он не повесил. Мурильо услышала, как он встал. Шаги по комнате — приглушённые, быстрые — по паркету, скрип. Щелчок замка. Потом — шорох ткани. Джинсы упали на пол — металл пряжки звякнул о паркет. Пауза. Потом боксеры следом — мягкий звук ткани, падающей на пол. — Я закрыл дверь, — сообщил он, тяжелее дыша. — Снял штаны. Она представила. Он без штанов, член уже стоит, твёрдый, в темноте, только свет из окна. Ложится на кровать — скрип пружин, подушка взбилась под его головой. — Чёрт, уже твёрдый, детка, — сказал он, и его голос стал ниже, почти шёпотом, который она чувствовала кожей. — Представляю тебя. Она не ответила. Пальцы двигались быстрее, она приближала себя к разрядке, но не хотела кончать быстро. Хотела, чтобы Серхио был там, с ней. Чтобы он говорил. Чтобы его голос заполнил комнату, её голову, её тело. Но был только Маркос. — Расскажи, что ты делаешь, — попросила она. Голос дрожал. — Лежу на спине. — Его дыхание сбивалось, становилось рваным. — Член в руке. Медленно вожу по нему. От основания до головки. Представляю, что это твои пальцы. Твои тонкие пальцы, которые я люблю целовать. На подушечках, на костяшках, в ложбинках между пальцами. — А губы? — спросила она, сжимая бёдра. — Да, — выдохнул он. — Твои губы. На головке. Медленно. Сначала только губы, потом язык. Ты облизываешь, водишь по кругу. Потом берёшь поглубже. Боже, Ракель… Она закрыла глаза. Перед ней был снова Серхио. Она ещё не брала его в рот, но уже представляла. Как он стонет. Как сжимает её волосы, не давая отстраниться. Как толкается её в глотку, как она давится. — Я сейчас кончу, — прошептала она, и её голос сорвался. — Не спеши, — попросил он, хотя сам уже была на грани, готовый взорваться. — Я хочу кончить с тобой. Вместе. Он задышал чаще, быстрее, без ритма, без контроля. Пружины кровати скрипнули — резко, отрывисто. Ракель слышала ритм его руки — быстрые, отчаянные движения вверх-вниз. Она задвигала пальцами в том же ритме, отзываясь, подчиняясь. — Я… — он не договорил. Задохнулся. Голос оборвался. — Давай, — шепнула она. Он кончил — она услышала сдавленный, короткий стон, который он пытался сдержать, потому что не один дома. Глубокий выдох — долгий, полный, освобождающий. Тишина на секунду. Потом снова дыхание — ровнее, спокойнее, возвращающееся к норме. Сперма залила руку и живот. Мурильо тоже была почти там. Не останавливалась. Пальцы летали, клитор пульсировал, бёдра сжимались, отпускали, сжимались снова. Она чувствовала, как приближается край — тот самый, за которым тьма, взрыв, тишина. — Ты кончила? — спросил парень, ещё тяжело дыша. — Сейчас, — выдохнула она. — Сейчас. Не молчи. Говори со мной. — Я здесь, — сказал он тихо, и в его голосе не было ничего, кроме правды. — Я помогаю тебе, мои пальцы внутри, я двигаю ими… — Ракель не слышала дальше. Закрыла глаза — и провалилась. Серхио. Его пальцы на её затылке, прижимающие к столу. Его шёпот — «тише, мать твою». Его член внутри — глубоко, жёстко, без прелюдии, без нежности. И она наконец кончила, закусив губу — до слёз, до боли, — чтобы Маркос слышал. Слишком громко. Слишком откровенно. И он услышал, время остановилось, а тело продолжало содрогаться. — Блять, ты кончила, — понял он, не спрашивая. Утверждая. — Да, — прошептала она. — С тобой. Она не врала. Она кончила с ним — с Маркосом на телефоне. Но в голове у неё был другой. И это была правда. И ложь. И всё, что между. Он засмеялся — тихо, довольно, по-мальчишески. — Это было неожиданно и очень горячо, детка. Что случилось? — Просто скучала, — ответила она. Слишком быстро. Слишком гладко. Надеялась, что он не заметит. — Завтра увидимся? — спросил он. — Завтра не получится, cari. — Она ответила слишком быстро. — Много работы. Давай послезавтра. Парень вздохнул — тихо, с лёгкой грустью, — но не стал спорить. Он никогда не спорил. — Ладно. Послезавтра. Я позвоню. — Позвони, — согласилась она. — Спокойной ночи, милая. — Спокойной ночи, Маркос. Он повесил трубку. Гудки. Тишина. Только уличный шум, далёкий смех, сигнал машины. Ракель положила телефон на подушку. Экран погас. Она лежала в темноте, чувствуя, как тело медленно отпускает. Мокрая. Расслабленная. Сонная. Она развязала узел, натянула футболку пониже, повернулась на другую сторону, уткнулась носом в край — туда, где пахло им. Улыбнулась в темноту. «Завтра. В девять». И уснула. С мокрыми пальцами. С чужой футболкой на теле. С мыслью о завтрашнем утре. О нём. Только о нём. --- Дом Серхио, ночь. Шеф приехал домой почти в полночь. Вилла была тёмной — дети уже спали, свет горел только в прихожей, наверное Энди забыла выключить. Он прошёл на кухню, налил себе воды из графина, выпил залпом, не чувствуя вкуса. Прислонился лбом к холодной стенке холодильника. Металл обжёг кожу — приятно, отрезвляюще. Но ненадолго. В голове — она. Ракель. Её губы. Её стон. Её «по самые яйца, шеф». Член быстро стал твёрдым. Снова. Прямо здесь, на кухне, посреди ночи, у холодильника. Он выругался сквозь зубы — тихо, чтобы не разбудить детей — и выключил свет. Поднялся наверх неслышно, как вор. Зашёл в свою спальню, запер дверь на замок. Щелчок в тишине прозвучал громче выстрела. Прошёл в ванную, включил душ, скинул одежду и даже не подождал, пока вода нагреется, встал под холодные струи. Прислонился лбом к кафельной стене. Вода текла по лицу, по закрытым глазам, по губам, по шее, по груди, по животу, по члену, который стоял, не собираясь опадать. — Ракель… Не открывая глаз, Серхио представил, как она входит в ванную. Не спрашивая. Не стучась. Просто открывает дверь — и он слышит её шаги, шорох одежды, падающей на пол. Он не оборачивается. Ждёт. Она подходит сзади. Прижимается грудью к его спине. Её руки скользят по его груди, по животу, ниже. Одна останавливается на его члене, сжимает. Другая ложится на его бедро. — «Ты думал обо мне?» — шепчет она. — «Весь оставшийся день», — отвечает он. Маркина медленно взял себя в руку. Аккуратно провёл ладонью от основания до головки, оголил её. Представил, что это женские пальцы. Её. Далее он представил, как Ракель опускается на колени. Прямо здесь, на мокром кафеле. Он не смотрит. Он знает — это она. Серхио чувствует её дыхание на своём члене — горячее, прерывистое. Его рука ускорилась. Потом снова замедлилась — дразня, как она дразнила бы его. Потом её язык. Медленно, от основания до головки. Один раз. Два. Три. Она дразнит. Растягивает удовольствие. Он замирает. — «Ракель…» — «Тсс, — перебивает она. — Не спеши. Я только начала». Он двигал рукой в ритме фантазии — то сжимая, то расслабляя, то останавливаясь на головке, представляя, как её язык обводит её. Он чувствует, как её губы обхватывают головку. Сначала нежно, почти невесомо. Потом глубже. Девушка берёт его в рот — медленно, вбирая дюйм за дюймом. Его дыхание сбивается. Пальцы свободной руки вжимаются в кафель, другая ложится ей на затылок. Маркина сжал член сильнее, представив, что это её рот — тугой, горячий, влажный. Она работает языком — то обводит головку, то проводит по всей длине, то замирает, просто держа его во рту, глядя снизу вверх. Он знает, что она смотрит. Чувствует её взгляд. — «Глубже», — выдыхает он. Рука задвигалась быстрее. Он представлял, как она берёт глубже — почти до горла, как давится, но не останавливается, как слюна течёт по её подбородку. Журналистка продолжает. Он сжимает её волосы, не натягивая, просто касаясь. — «Не останавливайся», — просит он. Она не останавливается. В его фантазии Ракель ускоряется. Ритм становится жёстче, быстрее. Его рука задвигалась в том же ритме — отчаянно, без тормозов. Серхио чувствует, как приближается край. Его пальцы в её волосах сжимаются — уже сильнее, уже не спрашивая. Он толкается на встречу. — «Я сейчас», — выдыхает он. Она не отстраняется. Берёт глубже. Он кончает — в фантазии ей в рот, в реальности — в собственную руку, стоя под струями воды. Кончил со стоном, тихим, сдавленным, уткнувшись лицом в стену, чувствуя, как вода смывает всё — сперма утекает в канализацию. Он стоял так несколько минут, тяжело дыша, приходя в себя. Вода стала тёплой — он не заметил, когда. Потом выключил душ, вышел из ванной, даже не вытерся. Просто рухнул на кровать, мокрый, голый, тяжело дыша. Телефон лежал на тумбочке. Серхио взял его — ни сообщений от Габриэль, ни звонков. Она так и не ответила. Он мог бы написать ещё раз. «Прости. Я приеду завтра». Но не написал. Потому что врать не хотел. Он не знал, захочет ли приехать. И не знал, захочет ли видеть её завтра. Потому что завтра в девять — Ракель. Он положил телефон на тумбочку экраном вниз. Встал, взял из ящика новые боксеры, надел и вернулся в постель. Повернулся на бок, закрыл глаза. Натянул одеяло до подбородка. И провалился в сон, где журналистка снова стояла перед ним на коленях, а он входил в её рот, и никто не звонил, никто не ждал, никто не плакал. Только они двое. Только вода. Только её губы на его члене.