Отравленный мир

      Грянули духовые и ударные, бодрый «Ниларский марш» подхватил хор из десятка певцов – рослых мужчин, стоящих на балкончиках по обе стороны от оркестровой ямы. Дирижёр взмахивал руками, как сумасшедший, поворачивался то влево, то вправо, и его фрак вилял раздвоенным хвостом, словно скачущая птица. Трубы провозгласили появление счастливого семейства господина Канэйла.       Мэй, запрокинув голову, поглядела вверх – золотые колечки поползли по гардине, увозя за собой тяжеленный занавес и открывая полукруглую сцену. Она плавно перетекала в лестницу, стремящуюся в прямоугольный банкетный зал мимо оркестровой ямы, а там чету Канэйла ждала вся ниларская знать и приглашенные гости из соседних полисов. Кроме Колосса, разумеется.       Дочь стояла по правую руку от отца, нарядившись сегодня в нежно-голубое платье, усыпанное прозрачными бриллиантами. Такие же ослепительно яркие бриллиантовые нити украшали её причёску и падали на плечи.       По левую руку стояла Дайнэлла, держащая на руках годовалого сына. Тот самый возраст, когда имя ребенка открывают всему миру и устраивают торжество в честь наследника. Мэй, кстати, тоже до сих пор не знала, как будут звать её брата.       На мачехе было обтягивающее бледно-розовое платье, идеально подчеркнувшее её увеличившуюся грудь и полные бедра. Её фигура напоминала девочке старые песочные часы, но все отчего-то восхищались такими формами. У Мэй-то ещё даже грудь толком не начала расти в её двенадцать с половиной лет. Некоторых уже сватают в таком возрасте! Впрочем, о последнем девочка нисколько не сожалела, но теперь ей хотелось быть не просто милым ребенком, но вызывать восхищение, как девушке.       Канэйл под гром аплодисментов прошел мимо оркестра первым. За ним двинулась сначала жена с наследником, а потом и дочь, придерживая кончиками пальцев пышные юбки.       Рядом с ними не было свиты из слуг и стражи, поэтому Мэй, несмотря на добрую сотню зрителей в зале, чувствовала себя раскованно и спокойно. Страх перед молчаливыми крысами с каждым днём только усиливался. Лучше бы они в самом деле были безжизненными куклами!       Принцесса с высоко поднятой головой и идеальной осанкой продефилировала мимо музыкантов, ступила на лестницу вслед за мачехой и спустилась в зал, сопровождаемая восхищенными взглядами менее успешных и богатых людей.       – Госпожа, – бывший переводчик паларианского и бывший учитель математики в одном лице прогнул спину перед семьей Канэйла в глубоком почтительном поклоне. Отец и мачеха прошли мимо, а Мэй остановилась перед наставником.       – Мэтр Донакей, – она слабо улыбнулась и протянула ему руку в перчатке для поцелуя. Он сухо клюнул ткань и разогнулся, предложив сопроводить девочку к столу, пока отца и мачеху с братиком окружили взволнованные и участливые люди.       – Вас давно не было видно, – Мэй вышагивала мягко и с достоинством, как её учила Сиалла, постоянно вытягивая носок и держа спину.       – Мои услуги больше не нужны вашему отцу, я вернулся в Университет, – сообщил переводчик. – Продолжаю изучение архивов. Единственное, что может вернуть мне благосклонность вашего уважаемого родителя – наш пропавший дикарь. Но я не слишком стремлюсь вернуться к вам, даже не ожидал получить приглашение на торжество. Честно говоря, у меня в Университете полно работы.       Мэй вздрогнула, но никто не заметил. Может, она даже не шевельнулась, но внутри что-то вдруг глухо оторвалось от самого сердца и ухнуло в низ живота, принеся странную ноющую боль. Девочка испугалась того, что напрочь забыла про Гвэра. Она так давно не видела его, не рисовала, старалась изничтожить в памяти его образ, что её страж начал казаться не более чем вымыслом, перенесенным на бумагу карандашами. Так она меньше скучала. Ведь всегда проще позабыть, оставить где-то в прошлом, не возвращаться даже мысленно. Слова Донакея будто оживили эти воспоминания. Все счастливые и тяжелые дни, когда он был рядом. Гвэримир существовал и где бы он сейчас ни был, Мэй надеялась, что он жив, счастлив и свободен. Пусть даже без неё.       – Забудьте о нем, так станет легче, – принцесса посмотрела на мужчину из-под слегка опущенных ресниц, придавая себе немного скучающий и равнодушный вид, наиболее приемлемый в обществе.       Донакей остановился у стола, схватил первый пустой бокал, который тут же наполнила синим вином молчаливая слуга.       – Вы пьёте? – он взглянул на Мэй с похожим равнодушием.       – Нет, – отрезала она и окинула кулинарные шедевры на столе безразличным взглядом. Башни из фруктов, фонтан шоколада? Девочка видела это уже не один раз. Ей хотелось чего-то большего. Свободы, которой у неё никогда не будет.       Толпа вокруг отца начала потихоньку расступаться. Из нее выплыла и Сиалла в пышном зелёном жабо и обтягивающем худую фигуру платье. Она выглядела безупречно, её стиль соответствовал последним веяниям моды, но при этом гувернантка, по мнению принцессы, была не слишком привлекательна, даже в лучших нарядах. Сиалла тут же подошла к Мэй, странное тянущее чувство в животе которой только усилилось, а аппетит совсем пропал. Девочке хотелось бы убежать от неё и с этого приема или уж лучше остаться только в обществе мэтра Донакея, но не удалось, потому как переводчик направился поздравлять владельца Шестерни, а Сиалла заняла его место рядом с ней.       – Моя милая маленькая леди, вы никак заскучали в обществе этого старика? – вечно она задавала такие скользкие вопросы не иначе как для того, чтобы в очередной раз проверить сдержанность и начитанность Мэй. Та уже научилась распознавать эти ловушки.       – Леди Сиалла, мэтр Донакей, почтенный ученый из Университета, а интеллектуальность никогда не слыла скучной. Возраст это всего лишь цифра.       Сиалла немного притормозила, обдумывая сказанное, а затем её лицо привычно просветлело, не показав даже тени неприязни к переводчику. Мэй снова убедилась в своей правоте насчет проверки.       – Что ж, кажется, мы с вами уже сравнялись в знании этикета. Не это ли величайшая гордость воспитательницы? – гувернантка притворно вздохнула.       – Истинно так, госпожа Сиалла. Без ваших напутствий меня бы просто не существовало, – Мэй почтительно поклонилась. Ей нужна была эта лесть, Сиалла тут же просияла от самодовольства и начала изучать угощения, оценивающе поглядывая на закуски. А девочка рядом с ней уже одурела от запаха копчёной рыбы, еле сдерживала рвотные позывы, но не спешила уходить. Ей было нельзя просто так покинуть прием.       – Интересно, какое имя даст вашему брату господин Канэйл? – призадумалась Сиалла, встав возле Мэй. Она чуть ли не вплотную придвинулась к столу, чтобы чуть отстраниться от настырной гувернантки.       – Жду с большим нетерпением, – призналась Мэй, изобразив заинтересованность в происходящем. На самом деле, ей было безразлично, пусть хоть земляным червяком его назовут, этого маленького, ползающего, орущего, черноглазого карапуза, похожего на бледную толстую пиявку. Мэй ненавидела сводного брата просто потому, что он есть. Ненавидела мачеху за то, что родила сына. Девочка жалела только, что не может их опозорить так, чтобы отец от них отказался и бросил, отправив обратно в Васах. Единственное, что она пока могла делать, это быть лучше них, быть идеальной, приветливой, носить маски и говорить те слова, которые от неё хотят услышать. А ночью плакать, колотить крыс в бессильном гневе маленькими кулаками, кричать в подушку и проклинать себя за то, что не может выдерживать такой жизни. За то, что всего лишь кукла для своего отца, которую скоро продадут.       Музыка сменилась, и торжественный марш уступил место гармоничной переливчатой мелодии, в которой преобладали флейты, клавишные и женские голоса. Певцы на балконах уступили место сладкоголосым певицам, затянувшим песню «О, счастье рождения». Это считалось первым приветствием ребенка и текст в основном содержал различные пожелания. Мэй, подавив очередной спазм в горле, отыскала глазами мачеху и брата – младенец разревелся от яркого света и музыки. Стало быть, скоро его унесут на кормление или начнут укачивать.       Брат проходил первое испытание, присутствуя на приеме, а сама церемония вот-вот должна была начаться. Обычно с этим не затягивали, поскольку малыши требовали к себе куда больше внимания, чем взрослые гости, и всё происходило уже в течение часа после приветствия. Далее начинался пир и танцы, ничего необычного. Мэй посещала похожую церемонию несколько лет назад, когда ей было шесть. Она почти ничего не запомнила, даже имя виновника торжества, но в памяти ярко отпечатались разноцветные стеклянные камушки во дворе, которыми были украшены цветочные горшки. Тогда малышка имела неосторожность собрать и спрятать несколько штук в сумочку. Мама, когда нашла их, объяснила, что даже столь юные леди не должны интересоваться пустыми стекляшками, а лишь драгоценными, благородными металлами и дорогими тканями. Но в те дни для малышки не было никакой разницы в этом.       От воспоминаний о маме у Мэй сдавило где-то в груди так, что стало трудно дышать. Рыдания болезненным комом подкатили к горлу и почему-то закружилась голова. Копченая рыба-краснобрюх на огромном золотом блюде, украшенная черными томатами и листьями редкого синего салата, вдруг вызвала у Мэй очередной приступ тошноты, хотя прежде она не раз ела это блюдо с большим удовольствием. Принцесса осторожно пересела поближе к фруктовой башне, на вершине которой громоздились яркие персики, вырезанные в форме корон. Девочка надеялась перебить ароматами фруктов рыбную вонь. У Мэй не переставал болеть живот, а от духоты хотелось уйти прочь с приёма.       – Вы как-то чересчур бледны сегодня, моя госпожа, – Сиалла заметила, что с воспитанницей что-то не так. – Все в порядке?       Мэй не ответила, у нее перед глазами резко потемнело, фруктовая башня поплыла куда-то в сторону, а голос гувернантки прозвучал будто из огромной металлической трубы.       – Госпожа Сиалла! – позвала Мэй онемевшими губами, прежде чем поняла, что падает.       В голове непрерывно звенело, сквозь этот звук донесся крик испуганной Сиаллы, приглушенная музыка и аханье гостей. Девочка почувствовала, как на неё начали брызгать холодной водой, слегка похлопывать по щекам, обмахивать веером и повлекли подальше от опостылевшей церемонии.       Сознание вернулось на полпути из зала. Мэй приоткрыла глаза и тут же ослепла от света люстры.       – Госпожа… госпожа… – с взволнованным придыханием выговаривала гувернантка, держащая её за руку.       – Со мной всё хорошо, – пробормотала девочка, вдруг ощутив на своем лице дуновение свежего ветерка.       Её занесли на веранду и разместили на мягкой софе. Лекарь Лорейн тут же склонился над ней, а Сиалла заботливо подложила под голову подушку. Мэй чувствовала себя очень слабой, ей не хотелось открывать глаза, и скоро на лоб легла смоченная водой ткань. Ощущение было не из приятных, к тому же лекарь и гувернантка принялись обсуждать произошедшее. Мэй не совсем понимала, что произошло.       – Это иногда случается в её состоянии, – убеждал Сиаллу Лорейн. – Все переносят по-разному. Я проверил пульс, все в порядке, но сейчас еще принесу тонометр, нужно проверить давление госпожи. Присмотрите за ней пока. Мэй смотрела на него сквозь полуоткрытые веки, а потом приподнялась.       – Что со мной? Я больна? – спросила она.       – Лежите, госпожа! Вашей жизни ничего не угрожает. Вам просто нужен отдых и принять ванну, – спохватился седеющий круглолицый мужчина в бархатистом изумрудном камзоле. Его руки мягко легли на плечи принцессы, которая успела увидеть кровь, перепачкавшую задравшийся подол платья.       – Все в порядке, госпожа. Это вовсе не болезнь. Просто теперь вы… истинная леди, – Сиалла сморгнула выступившую слезинку. – Не печальтесь, отец не рассердится за это, даже наоборот, будет счастлив узнать об этом! Я уверяю. Вы стали девушкой, моя дорогая!       Мэй вдруг поняла, что случилось. Она уже знала об этом из уроков «женских дел», но не подозревала, что это может быть настолько неприятно.       – Принесите ей свежевыжатый сок, – сказал лекарь слугам. – Я скоро вернусь.       Сиалла присела рядом со своей воспитанницей и взяла её за руку. Мэй осторожно высвободилась, живот все еще болел и немного тошнило.       – Я хотела бы побыть одна, – сказала она гувернантке.       – Я должна присматривать за вами, – проронила та, проводив взглядом ушедшего лекаря.       – Слуги и охрана за мной присмотрят, – слабым голосом ответила Мэй. – Обещаю, что никуда не сбегу.       – Что ж, – Сиалла встала, поправив платье. – Тогда, наверное, я должна объяснить вашему отцу, что случилось. Только не тревожьтесь о наряде, – гувернантка ободряюще улыбнулась. – Это можно очистить или вовсе выбросить. Уверяю, портной сошьет для вас новый! Ещё лучше! И плакать в такие дни тоже нормально, позволительно. Не сдерживайтесь, если хочется. Никто не станет вас осуждать за это.       Сиалла откланялась и ушла.       Мэй вовсе не хотела плакать, она наслаждалась тишиной и одиночеством, если не считать трёх слуг и пары стражников. Даже хорошо, что Гвэра больше нет рядом и он не видел и не знает о произошедшем. Он бы точно волновался, а объяснять ему такое… Мэй бы со стыда сгорела.       Девочка медленно села на софе, поправила юбки, заметила кровавые смазанные следы – совсем немного. Они сбивали с толку, все мысли в голове теперь странно путались. «Надо скорее вернуться в комнату», – решила она, тихонько следуя к выходу. Уж если где и плакать, то там, а не на веранде. Навстречу возник слуга с соком. Судя по красному цвету, в стакан выдавили грейпфрут. Мэй их не любила, но отпила пару глотков, с трудом удержав себя от гримасы. Рот свело от вяжущего кисло-горького вкуса. Девочка вернула полстакана слуге, но снова не смогла покинуть веранду.       Зашел Лорейн, неся в руке коричневый кожаный кошель, в котором лежал прибор для измерения давления.       Мэй пришлось отступить обратно на софу и перенести еще одну ненужную, по её мнению, процедуру. Лекарь вставил в уши стетоскоп, а девочке на руку намотал толстый обруч, застегивающийся на ремешки. От него шли две трубки, к одной из который была прикреплена черная резиновая груша, а к другой циферблат со стрелкой. Только вместо привычных часов там были цифры от нуля до двухсот. Прежде девочке не доводилось проходить подобное исследование, но вместо того, чтобы с интересом наблюдать за действиями Лорейна, она ощущала только раздражение. Хотелось, чтобы эта суета поскорее закончилась и спрятаться от всех в своей комнате.       – Слегка пониженное, но это ничего страшного. Вам просто нужно отдохнуть, – мягко произнес лекарь, вытащив из ушей стетоскоп.       В этот же миг двери веранды распахнулись и, наплевав на все приличие, внутрь ворвался переводчик с крайне взволнованным видом.       – Вы в порядке, госпожа? Я слышал, что вам стало плохо…       – Это не стоит вашего беспокойства, – прохладно ответила Мэйалла, поднимаясь с софы. Лорейн за её спиной тактично промолчал.       – Я собираюсь вернуться в свою комнату, поскольку у меня кружится голова, – сообщила девочка учителю.       – Позвольте, я вас провожу! Вам нельзя в таком состоянии ходить одной по дворцу, без сопровождения, – мужчина подставил локоть, и Мэй охотно за него уцепилась. С переводчиком она хотя бы сможет нормально поговорить. Девочка отпустила слуг и вскоре у веранды остались они одни. Донакей расплылся в нетрезвой подобострастной улыбке и направился в дом.       Мэй шла, ведомая им, и не обращала внимания, куда именно они идут. Время от времени учитель осведомлялся о её состоянии и каждый раз девочка отвечала, что все в порядке. О дискомфорте в животе она не осмелилась бы упомянуть.       Проходя сквозь приемный зал, Мэй вдруг заметила, как все вокруг изменилось. Будто замерло. Музыка утихла, а свет остался лишь над сценой, где стояли отец и мачеха с ребенком на руках. Все гости затаили дыхание, и даже Мэй и Донакей остановились, глядя на сцену, словно их ноги пригвоздили к полу.       – Ролейн Ниларский! Наследник Шестерни! – торжественно произнес отец в микрофон, и голос его многократно усилился рупорами на сцене. Грохот оваций прокатился по залу, волна аплодисментов и следом грянул «Ниларский марш».       Донакей, стряхнув наваждение, повел девочку дальше, а она вдруг отупела от внезапно нахлынувшей ненависти. В разуме вспыхнуло пламя и застелило взор пеленой жгучих слёз. Мэй опустила голову, чтобы никто не заметил её состояния, к счастью, ведущий её мужчина умело изобразил некое подобие танца, и они проскользнули через зал и сборище гостей без последствий и без свидетелей.       В изумрудно-черных гранитных плитках на полу Мэй пыталась разглядеть блеклое отражение собственного платья, но мелькали лишь желтые размытые блики висящих под потолком люстр. Взгляд девочки прояснился, когда переводчик вывел её на другую сторону дворца Канэйла, к фонтану перед фасадом, где когда-то всей знати Нилара впервые показали Гвэримира.       На дороге, огибающей фонтан, стояли черные мобили гостей, а охранники дежурили лишь у ворот, поэтому здесь, на лестнице у входа было безлюдно.       – Мне нужно к себе в комнату, мэтр Донакей, – повторилась Мэйалла, вздрогнув.       – Доверьтесь мне, госпожа, – прошептал мужчина. – Помните, я говорил вам о терпении и о том, что знаю, как спасти вас. Если мы поторопимся, то успеем исчезнуть… И вместе отыщем Гвэра!       Мэй отшатнулась от него, высвободила свою руку, сердце девочки от ужаса заколотилось так, что она снова едва не лишилась чувств. Но поняла, что ей предлагают – побег! Это действительно может помочь избежать той судьбы, которую для неё уготовит отец, выдав замуж в другой полис. Так, она хотя бы сама сможет выбрать, что делать дальше, а учитель поможет ей. Однако сегодня, прямо сейчас бежать нельзя. Слишком рискованно, да и лекарь Лорейн видел их вместе. Он доложит все отцу.       – Я не готова, господин Донакей, – ответила она, качая головой и отступая к дверям. – Но я согласна. Не делайте этого здесь и сейчас, меня вы не спасёте, а себя погубите. Мой отец, – Мэй убедилась, что стражников рядом нет, и продолжила, – беспощадно покарает вас за предательство. А мой побег с вами, это оно и есть.       – Милая Мэйалла... Вы не так всё...       – Я все понимаю. Чуть больше, может, чем положено понимать в моем возрасте. Я не глупая, – девочка пристально глядела в бледное лицо переводчика, покрывшееся вдруг неприятной сетью морщин из-за гримасы ужаса.       – Вы хотели меня похитить? – прямо спросила Мэй. – Так этого не нужно. Я сама уйду с вами, но не сегодня. Не так. Только пообещайте, что мы потом найдем Гвэра.       – Клянусь вам!.. – хрипло выдохнул он, припадая перед ней на колено и жадно целуя пальцы сквозь перчатку. Мэй в омерзении перед его пошлым преклонением высвободила свою руку, сняла с неё перчатку и кинула ему. Донакей уткнулся в неё носом, вдыхая аромат цветочных духов.       – Встаньте, – выплюнула Мэй. – Вы опозорите нас, если кто-то увидит. И тогда точно ничего не получится.       Леди развернулась, шелестя юбками, а Донакей по её приказу подскочил как ужаленный.       – Проводите меня в мою комнату. Немедленно, – быстро произнесла девочка, с холодным гневом глянув на переводчика. Жалкого пьяного старика в её глазах.       Он поклонился, часто взволнованно задышал и спрятал её перчатку в карман пиджака. Мэй вдруг увидела подле себя обычного «пса», преданного только ей и покорного и впервые за день торжествующе улыбнулась.