Отравленный мир

      Мэй впервые чувствовала настолько болезненную пустоту внутри. Принцесса смотрела в серое небо, видела неровные разорванные облака, гонимые ветром над дворцом. Они походили на бесформенный густой дым, вселяющий тревогу, в них не осталось ни сказочных созданий, ни птиц, только предчувствие беды.       Догорало восьмое лето её жизни, и глаза щипало от слёз, горло болело от крика, а сердце маленькой беззаботной принцессы словно жестоко выдернул из груди кто-то невидимый, очень сильный и жестокий, сломав ребра, и оставил её одну, парализованную горем, разбитую и беззащитную.       Мама умерла.       Эти слова в голове девочки плохо складывались в понятие произошедшего. Воспоминания последних месяцев слились в аморфную черную печаль, призраком бродящую по дворцу и воющую в коридорах сквозняками.       Но если еще несколько дней назад у Мэй была надежда, то теперь ощущение безысходности, непоправимости случившегося поглотило её без остатка.       Хенуэлла год назад почувствовала себя неважно, но на это не обратили внимание. Лёгкое головокружение на одном из приемов, такое уже бывало и не раз. Потом она начала жаловаться на головные боли, резко похудела и, наконец, перестала есть и вставать с постели. Лекари беспомощно развели руками – слишком поздно, драгоценное время уже упущено, её организм разрушился и сделать уже ничего нельзя. Мэйалла до того дня думала, что мама поправится, но теперь девочка неподвижной статуей, облаченной в траурное одеяние, застыла у окна своей комнаты, глядя на обряд погребения. Внизу толпились люди, на лицах их замерли печальные маски, цветные роскошные шелка переменились на чёрный тяжёлый бархат, а россыпи жемчугов и бриллиантов – на серебро и агат. Принцесса видела в бродящих по саду гостях медленно копошащихся насекомых, и она должна была выйти к ним, слиться с ними в скорбную массу, но отяжелевшие ноги не позволяли сдвинуться с места.       Зелёный сад пестрел новым обильным урожаем фруктов, будто с издевкой над происходящими внизу похоронами. Закрытый прямоугольный гроб, вокруг которого гости положили целую гору кроваво красных пышных пионов — любимых маминых цветов — иногда сотрясался от ударов падающих вниз поспевших абрикосов. Фрукты тут же убирали слуги, переодетые в серо-черные костюмы.       Мэй отчаянно пыталась вспомнить, что мама сказала ей напоследок, не знала, какие слова её были обращены именно к ней, говорила ли она когда-нибудь о своей болезни, а, может, просила её быть сильной, терпеть и бороться? Девочка не помнила слов, но хорошо помнила жесты, движения, мягкие заботливые руки, поцелуи на ночь, счастливые глаза, которые медленно угасали перед ней последний год, а после свет их померк, подобно пламени истаявшей свечи.       Принцесса обняла себя за плечи, её вдруг заколотило от понимания того, что все кончено – маму не вернуть. Её больше нет. Она больше никогда не обнимет, не пожалеет, не скажет, что делать. Никогда. Это слово, противное «никогда», будто высекли перед уставшим от слёз взором малышки, оно маячило перед глазами, плавало в её мыслях, как никому уже не интересная русалка в аквариуме, не в состоянии выбраться или исчезнуть до самой смерти.       Смерть. Что это вообще такое? Почему она происходит?       Мэй до боли сжала кулачки, пыталась отвлечься, сдержаться, думать о чем-то другом. Но в памяти рождались светлые счастливые воспоминания и проклятое «никогда», и принцесса, побежденная слезами, сжалась в комок у окна, обхватила тонкими руками колени. Больше всего на свете ей сейчас хотелось исчезнуть совсем, чтобы не видеть всего происходящего и не чувствовать собственную беспомощность.       С тихим шорохом приоткрылась дверь её комнаты. Мэй подняла голову и увидела, сквозь слезы, как к ней входит высокий человек. Её страж, её друг, Гвэримир. В его ясном взгляде читалась скорбь. Он сменил одежды на черную форму охранника – накидка с воротником стойкой с просторными рукавами, на которых нашиты золотистые шестерни. На ногах брюки и кожаные сапоги до колен. Взъерошенные светлые волосы, коротко остриженные с боков, как у всех стражей, небрежно упали на лоб. Он выглядел очень благородно и если бы не клеймо на щеке, то его можно было бы принять за сказочного принца. Только Мэй сегодня была совсем не рада видеть его, горе убило в ней способность радоваться, и, более того, ей сейчас всякая радость казалась чем-то постыдным. Она и себя готова была возненавидеть за слабую едва заметную улыбку, родившуюся на раскрасневшемся от рыданий круглом личике, когда страж зашел в комнату.       – Мэй, меня прислал твой отец. Он велел тебе выйти во двор для завершения обряда прощания, – тихо сказал Гвэр.       – Я не могу, – девочка отвернулась и закрыла лицо ладонями. – Если я прощусь с мамой, это будет означать, что она больше... Никогда... не... – ком в горле помешал Мэй внятно говорить.       Гвэр неслышно подошёл к ней и положил руку на голову в попытке успокоить, но принцесса дернулась в сторону. Не от испуга, а от того, что он действительно мог заставить её перестать плакать и страдать, а ей вовсе не это сейчас было нужно. Малышка хотела, чтобы мама услышала, как она плачет, и вернулась назад.       – Мэй, пожалуйста, – произнёс Гвэр. – Ты теперь должна быть очень сильной.       – Гвэр, – Мэйалла всхлипнула. – А у тебя есть мама?       – Нет, – он присел рядом, привалившись спиной к стене и не сводя взгляда с принцессы. – У меня нет ни матери, ни отца. Я не знал своих родителей с рождения. Мэй его слова огорчили ещё больше, и она расплакалась пуще прежнего, хотя дышать уже было тяжело.       – Как же ты... жил... совсем один? – прерывисто выдохнула Мэй.       – У меня был брат, но мне пришлось и с ним проститься, и теперь я даже не знаю, жив он или мёртв, – поведал Гвэр, взгляд его устремился в пустоту. То ли он сожалел о чём-то, то ли просто вспоминал.       – Ты его искал? – спросила девочка, утерев слёзы кулаком. Лицо её пылало, а в горле пересохло.       – Нет, но я надеюсь, что он жив и боги не оставили его одного, – Гвэр внезапно встряхнулся и протянул Мэй руку. – Пожалуйста, пойдем со мной. Ты должна быть там со своей семьёй, со своим племенем. Если ты не простишься, то будешь всю жизнь плакать.       – Она же моя мама! Что я буду делать без неё? – голос принцессы сорвался.       – У тебя есть отец. Слушайся и почитай его. Так учили в моём племени, – с уверенностью в голосе выдал Гвэр.       Мэй несмело ухватилась за ладонь стража, он ловко поднял её на руки, посадил на плечо и понес в сад. Ненадолго для девочки настало поразительное завораживающее спокойствие, когда она с высоты смотрела на макушки слуг, пробегающих по коридорам. Несмотря на горе, настигшее всю семью, они вынуждены были продолжать делать свою работу, исполнять свои функции. Теперь принцесса не проявляла к ним интереса. После первых уроков этикета с госпожой Сиаллой она уяснила, что девочке с таким высоким положением, как у неё, не подобает интересоваться слугами, пытаться с ними заговорить и разглядывать их. Проявление излишнего интереса к низшим сословиям порождает сплетни и дурно отражается на репутации семьи. Исключение составляют элитные бойцы арены и Гвэр.       Мэйалла никогда не была на арене, только слышала, что иногда самые сильные люди устраивают зрелищные бои в Колоссе – центральном полисе их континента. Но благородным и добропорядочным девочкам тоже не предписывалось увлекаться подобными жестокими действиями.       Гвэр вынес Мэй из дома на руках, они вместе миновали веранду и прошли к церемонии. Когда их увидели, то кто-то в ужасе вскрикнул, но когда великан поставил девочку на землю, она накинула на лицо черную полупрозрачную вуаль и пошла к отцу, гости печального торжества тревожно зашептались.       – Не хотелось бы прерывать церемонию памяти моей жены, – раздражённо бросил Канэйл. – Гвэримир теперь личный охранник моей дочери. Такова была последняя воля Хенуэллы. Волна встревоженных голосов в черном бархатном море стала чуть громче, но вмиг утихла. Мэй уловила лишь отдельные слова, но ей нельзя было сейчас никак отвечать.       – Зверь!       – Как так можно?       – Она обезумела?       Принцесса подошла к отцу, опустив голову, стараясь не смотреть в его холодные карие глаза и равнодушную маску на лице. Мэйалла не понимала, отчего он не плачет, он же так любил маму.       Тонкая ручка Мэй в перчатке крепко схватилась за руку отца.       «Слушаться и почитать», – мысленно повторила она себе.       Запах сотен сорванных пионов почти сводил с ума, продолговатый деревянный ящик, напротив, источал запахи неприятные, эфирные, удушливо-вязкие, что, перемежаясь с ароматами цветов, вызывали тошноту. Она боялась теперь заплакать, но слёзы потекли. Девочка стояла, давилась ими и молчала, а слуги, выросшие точно из-под земли, как безмолвные духи, подняли гроб и понесли.       Похоронная процессия двинулась следом, Мэй шла, ведомая отцом, покачиваясь и не разбирая дороги, видя лишь зелёное пятно газона под ногами и колышущуюся перед лицом вуаль. Госпожа Сиалла, шедшая изящной черной тенью позади своей воспитанницы, сунула ей расшитый белый платок.       – Вытрите слезы, госпожа… Потерпите! Вы уже взрослая, – шептала гувернантка, но Мэй едва разбирала её столь неуместные сейчас наставления. Перед её любимой черемухой выкопали яму, которая показалась девочке настолько гадкой, что захотелось убежать от нее подальше. В ней затаилась та самая смерть, которая пугала своей неизбежностью. Она испортила любимый тихий сад Мэй. В эту отвратительную прямоугольную яму опустили гроб. Мэй не смотрела, ей было страшно поднять глаза и понять, что все это происходит на самом деле. Комья земли глухо ударились о крышку, а потом всё затихло, и черный холмик остался в самом дальнем и укромном уголке сада.       – Прощай, мама, – тихо прошептала Мэй, глядя, как с черемухи медленно опускается на могилу первый пожелтевший лист.

***

      – Скажи мне, Донакей, – Гвэр взглянул на переводчика, который сидя за опустевшим после скорбного приема столом, с аппетитом уплетал заправленный сметанным соусом салат из овощей и мяса птицы. – Это из-за меня умерла Хенуэлла?       Донакей с интересом повернулся к ученику. Гвэр заметил, что капля соуса повисла на уголке рта переводчика, придавая ему неряшливый вид.       – Хенуэлла? С чего ты взял? – переспросил он, будто пытаясь вспомнить, о ком идёт речь. – Послушай меня, Гвэримир, и запомни, – он прожевал салат и продолжил: – Задавая такие вопросы, ты загоняешь себя в могилу к несчастной госпоже! Не приписывай себе все мирские беды, ты не божество, чтобы решать, кто умрет, а кто будет жить. Она очень долго скрывала свою болезнь, поэтому лекари и не смогли ничем помочь. Ты тут совершенно ни при чем!       Донакей вытер рот белой салфеткой и положил серебряную вилку в опустевшую тарелку. Гвэр доел свой салат и с опаской потянулся к синему вину в прозрачном хрустальном бокале.       – Мне точно можно это пить? – полюбопытствовал он.       – Точно, – уверил его переводчик, залпом осушив свой бокал.       Гвэр понюхал новый подозрительный напиток.       – Тебе точно сорок лет? – спросил Донакей.       – Сорок два почти, – подсчитал Гвэр.       – Ты мне лгал, стало быть – вы там, в своём племени, все превосходно умеете считать, а ещё ты не выглядишь на сорок два, максимум на двадцать пять или тридцать. Вот мне сорок шесть лет, а мне меньше пятидесяти никто не дает, – Донакей потянулся к бутылке и наполнил свой бокал до краёв. – Это все… нервы...       – Я же говорил, мы считаем, но не пишем таких цифр, как вы, – Гвэр смочил губы терпким напитком, и ему это напомнило переспелые фрукты, которыми он пробовал питаться на островах, пока добирался сюда.       – Ну, как тебе? – обнажая неровные желтоватые зубы в кривой пьяной ухмылке, поинтересовался Донакей.       – Нет, – беглец отставил в сторону бокал. – Мне воды. От этого голова кружится.       – Вы там у себя на Паларе совсем не пьёте вина? – изумился переводчик.       – Вода из ручьев в горах, на церемониях – кровь зверей. Так посвящают в охотники, – поведал Гвэр, чувствуя, как от воспоминаний ломит сердце.       – Тьфу! Кровь зверья можно, а благородное вино нельзя! – учитель сделал крупный глоток, почти на половину бокала. – Эх, а я-то так рассчитывал с тобой надраться как-нибудь!       – Надраться?       – Напиться в хлам! – глаза Донакея вспыхнули недобрым огнем.       – В хлам? – снова не понял Гвэр.       – До поросячьего визга!       – Чего?! – Гвэр отшатнулся от своего учителя, не понимая, что он говорит.       – Это устойчивые выражения, запоминай! Длинное слово. Фра-зе-о-ло-гиз-мы! – Донакей допил вино, снова потянулся к бутылке и обнаружил, что она уже пуста.       – Эй, кто там! Слуги! Паршивые крысы! – закричал переводчик. – Ещё бутылку керийского! Живо! – он внезапно утих и шумно выдохнул. – Чувствую, опять губы посинеют…       Гвэр сделал ещё один неуверенный глоток, пытаясь распробовать этот сомнительный по своим качествам напиток, который здесь считался «благородным».       – Зачем вы это делаете? Зачем пьёте то, от чего теряете рассудок?       – Тебе не понять... – Донакей громко икнул. – Иногда нам надо освободиться, выговориться, вернуться к своим началам, так сказать. Сбросить кандалы общественности... И... э-э... маску. Мы, понимаешь, тут все играем в игру друг перед другом – профессионализм, шелка, золото и владения, но сами собой быть не можем. Вот у вас там, в Паларе, ничего из этого нет, но есть свобода, которую мы не можем себе позволить. Никто – ни крысы, ни псы, ни магистры – все должны играть! Так нас учат, это устои, основы этикета, понимаешь? – разоткровенничался переводчик. Гвэр наблюдал, как краснеет его лицо от вина, а взгляд становится мутноватым и рассеянным.       Тихая как мышка служанка принесла бутылку вина и поставила на край стола, после чего так же молча удалилась. Маленькая серая женщина, вечно смотрящая вниз на свои ноги, явно не была механической, но что-то внутри неё сломалось, раз она стала таким безропотным существом.       – Донакей, а отчего слуги все время молчат? – спросил Гвэр, проводив женщину взглядом до дверей зала.       – Это же крысы, – выдал Донакей, подливая себе и Гвэру вина в бокалы.       – Крысы? Не люди? – он сделал крупный глоток. Что-то все же было притягательное в этом странном напитке.       Донакей развалился на стуле, закинув ногу на ногу, и покосился на Гвэримира.       – Ты вряд ли хочешь знать, кто они такие, и тебе не стоит узнавать.       – Что с ними не так. Что? Я... – Гвэр залпом опустошил бокал и выдохнул. – Я видел других людей, серых и грязных, когда летел сюда. Они шли строем. Там, где ваша Шестерня. Что она такое? Что такое ваш мир?       Донакей задумался, потер лоб и уставился в потолок.       – Наш мир – яд, но для некоторых этот яд приторно сладок, – пространным тоном заговорил переводчик, слегка пригубив вино. – Как для Канэйла и его семейства, например, и для меня тоже, ведь я не крыса. Но для крыс этот яд горький, они рождаются с этим вкусом на губах и умирают от него, им тяжело и невкусно. Но мы даем шанс самым полезным и преданным из них... когда они пройдут особое обучение... возможность вкусить чего-то иного... Увидеть красоту, спать в чистоте и жить, заботясь, скажем, о маленькой принцессе, причесывая её волосы и одевая её поутру. Но взамен, в качестве платы за эту сладость, они лишаются вкуса, как такового и не могут больше его чувствовать, – взгляд Донакея совсем потух. – Эта мера уже больше двух столетий сохраняет наш строй и бережет нас от предательств и восстаний.       – Лишаются вкуса, – повторил за учителем Гвэр. Он ещё раз обернулся на дверь и, уставившись в свою тарелку, машинально закрыл ладонью рот. Аппетит пропал, к горлу подступила тошнота. Понятно, отчего они все время молчат. Они просто больше не могут говорить. Их лишили такой возможности.       – Ничего, малыш... Это не так страшно, как тебе кажется, – заметив, что ученику не по себе, Донакей похлопал его по плечу. – Они за эту незначительную жертву получают много больше, понимаешь? Безопасность и счастье, в какой-то мере. Их семьям дают дополнительный паёк. Но тебе не стоит об этом думать, ты особенный.       – Я слышал это о себе с самого рождения, но до сих пор понять не могу... – сознался Гвэр, подливая себе ещё вина. Вроде ничего не изменилось, и голова не кружилась, но в ней родилось столько разных мыслей, которые рвались наружу. Ими захотелось поделиться, а Донакей показался ему таким мудрым и заботливым человеком, как старший брат или отец...       – Всем детям родители говорят, что они особенные, – переводчик икнул, прикрыв рот салфеткой. – Вот взять, к примеру, нашу обожаемую госпожу Мэйаллу. Разве ей не внушают, что она не такая, как все, что она самая красивая, умная и послушная?       – Мэй... – Гвэр осекся и понял, что ему не нужно больше пить вино. – Госпожа Мэйалла совсем ещё юная.       – Именно, Гвэримир! И ей рассказывают с самого рождения, что она лучше других людей. Она вырастет гордячкой, но её быстро поставят на место. Как и всех остальных женщин, – развел руками Донакей.       – И где в вашем мире место женщин?       – Неподалеку от мужа, иногда вместе с другими жёнами. Женщины вправе иметь все, что им хочется – роскошь, любые развлечения, мастеров-ювелиров и даже любовников, однако их место чаще всего в тени мужчин. Редко они становятся наследницами, так что, полагаю, Канэйл скоро снова женится, не пройдет и года.       – Все, кроме счастья, – пробормотал Гвэр себе под нос, но был услышан.       – Друг мой, разве они несчастны? Моя жена, к примеру, вполне рада жизни. Я содержу её достойно, она не знает ни в чем нужды. Она подарила мне уже двоих детей, и я тоже счастлив, что у меня есть моя красавица Люцэлла! Хочу съездить в Колосс, навестить её, – рассказал Донакей и его щеки порозовели, а взгляд смягчился. – У тебя же тоже, наверняка, там на Паларе остались дети?       – Мою дочь убили при рождении. Поэтому я и улетел, я хотел найти здесь новый дом для себя и Карианы, – ответил Гвэр, поднимаясь из-за стола. Воспоминания, ставшие яркими, острыми, начали играть с ним злые шутки, ему захотелось сорваться, взлететь и, перемахнув Безбрежное Море, вернуться назад к жене. Каждая мысль призывала к действию, и сдержать порыв было сложно.       – Какой ужас, – помрачнел Донакей. – Уже уходишь спать?       – Да, это вино. Оно странно на меня действует... – признался Гвэр, направляясь к выходу.       – Хорошо, завтра я уеду, – напомнил учитель на прощание. – Но не забудь про домашнее задание по чтению и математике!       – Мне всё ещё нужно учиться этому? – Гвэр остановился в дверях, глядя, как Донакей покачивается, сидя на стуле. В приоткрытое окно украдкой по-кошачьи пробрался прохладный ветерок, освежив пропахший вином и едой воздух.       – О-о, да! Тебе ещё долго придется учиться! И пока ты будешь делать свои уроки, – он наставительно поднял указательный палец, – следи, чтобы госпожа Мэйалла не забрасывала свои! Понимаю, что у нее непростой период, это не должно сказываться на её образовании! Иначе хорошего мужа ей не найти! – заплетающимся языком выговорил переводчик.       Гвэр помялся в дверях, слегка сомневаясь в том, что он справится с такой ответственной миссией, возложенной на его могучие плечи, но, одарив напоследок Донакея серьезным взглядом, ответил:       – Я постараюсь…