Отравленный мир

      Донакей завел Гвэра на веранду. Беглец осматривал уже знакомый интерьер, только на софе, вместо Нериэллы, сидела прекрасная и утонченная мама малышки Мэй.       Хенуэлла пристально посмотрела на переводчика.       – Оставь нас.       Донакей открыл рот, чтобы возразить, но не посмел ничего сказать и отступил к дверям.       – Как прикажете, – он поспешно удалился. Веранду освещал лишь тусклый свет, проникающий сквозь приоткрытые шторы. Хенуэлла в этом теплом полумраке виделась Гвэру бледным призраком, она уже не казалась ему такой яростной и решительной, как в тот день, когда приказала ему посетить больную дочь.       – Подойди ко мне, зверь, – приказала женщина.       – Я не зверь, госпожа, – Гвэр остался стоять на месте.       – Ты уже хорошо говоришь на нашем языке... Ты понимаешь, что я имела в виду. Я приказала тебе подойти ко мне! Я твоя… хозяйка! – её голос внезапно подвел, и она схватилась за голову.       – Что с вами? – Гвэр все же приблизился к ней, присел на колено перед софой, почти как в тот злополучный вечер, и всмотрелся в исхудавшее лицо красавицы и лихорадочный блеск в запавших глазах.       – Гвэримир… странное существо… человек ты или нет? – шепча, она протянула к нему руку и слабо коснулась гладкой щеки. Гвэр опустил глаза и отстранился — кажется, это против правил, чтобы чужая жена касалась другого мужчины. Даже здесь это казалось неправильным, но Хенуэлла, к счастью, не стала настаивать, а с горькой улыбкой убрала руку от лица слуги.       – У тебя не растет борода, почему? – тихонько спросила она.       – Ни у кого из моего народа нет того, что вы называете бородой. Я не знаю отчего, – отчеканил Гвэр, отрицательно качнув головой.       – И у всех вас голубые глаза?       – Голубые, зелёные или серые, госпожа. У моей жены прекрасные серые глаза.       – Скажи, ты бы спас свою жену, если бы мог? – странный вопрос веял печалью.       – Конечно.       – А жену другого человека?       Гвэр насторожился. К чему ведет эта женщина? Она выглядела очень грустной, может даже отчаявшейся, но причин этому он разгадать не мог.       – Если бы ей грозила опасность, то да. Хищный зверь или… что-то такое, – неопределенно ответил он после недолгих размышлений.       – А если бы ей угрожал её собственный муж?       Гвэримир теперь совершенно точно запутался, поэтому невнятно проговорил единственный ответ, который пришел ему на ум:       – Муж должен защищать свою жену сам, а не угрожать ей.       Хенуэлла улыбнулась.       – Да, так и есть. Должен. Но что, если он… разлюбил её? Стал её заклятым врагом? Тем, кого она ненавидит?       – Я не понимаю, о чем вы говорите, госпожа. Это невозможно, – он встал и отошел от женщины.       – Глупый и странный зверь. Вы не люди, раз не знаете о жестокости, смерти и предательстве, – проронила Хенуэлла в отчаянии. – Убирайся отсюда!       – Я знаю о жестокости и смерти, – ответил Гвэр, не спеша уходить, вопреки прямому приказу. – Просто не могу понять ваших слов. Кого я должен спасти и от кого, если я сам, – он указал на ошейник, – не способен даже снять эту штуку без вашего разрешения.       – Я могу избавить тебя от ошейника… Могу тебя освободить, отпустить на волю. Ты помог спасти мою дочь, и я… уже за это обязана тебе, – она тяжело дышала, выговаривая эти слова.             Затем женщина с трудом поднялась с софы, и Гвэр интуитивно сделал шаг ей навстречу, чтобы помочь.       – Что с вами? – он осторожно, едва касаясь, придержал её под руку.       – Убей моего мужа. Задуши его голыми руками. Избавься от него. Я знаю, тебе это по силам. Это спасет меня, – она цедила эти слова с яростью, сквозь стиснутые зубы, так словно испытывала сильную боль.       Гвэр растерянно промолчал, а Хенуэлла продолжала говорить:       – Я больше так не могу… Он должен умереть… Тогда мы с Мэй будем в безопасности...       – Но я… не могу его убить. Это неправильно, — сказал Гвэр первое, что пришло в голову. Убийство — худшее преступление. Разве он был способен перейти эту непозволительную черту? – Господин Канэйл позволил мне остаться здесь, дал мне дом. И вы не должны думать о таких вещах.       Хенуэлла резко вырвала свою руку и отшатнулась к софе, едва стоя на ногах.       – Тогда пообещай мне… Нет, поклянись своей жизнью! – её голос срывался, слабо дрожал на границе рыданий, и Гвэр не мог её оставить в таком странном состоянии.       – Поклянись, что защитишь мою дочь, чего бы тебе это ни стоило! Что отдашь свою жизнь за нее, если со мной что-то случится! Клянись! – Хенуэлла резко выпрямилась, обретя былую стать и силу в глазах раба. Гвэр подошел к ней и прошептал:       – Клянусь.       Её взгляд на миг смягчился. Но это только настораживало. Неужели ей, такой властной и богатой женщине, некому доверить защиту собственного ребенка?       – Уходи! – приказала она. – И никому ни слова о нашем разговоре! От этого зависят наши жизни...       Гвэр в смешанных чувствах покинул веранду, не зная, что и думать о словах Хенуэллы. Он был совершенно растерян, не понимал, зачем она говорила такие ужасные вещи, почему хочет, чтобы её муж умер. От Донакея, пытающегося объяснить Мэйалле математику, не скрылось состояние своего ученика, севшего за стол с мрачным видом.       – Что случилось? Что она тебе сказала?       Гвэр быстро взглянул на Мэй, пишущую цифры.       – Ничего, – ответил он. – Кажется, поблагодарила за… мой совет о лекарстве и… было что-то ещё, но я понял.       – Ну, раз не понял, значит, нужно больше учиться! – Донакей наигранно приосанился. – Давай, соверши простейшие математические действия: сложение и вычитание. Два плюс два и пять минус три.       Гвэр со вздохом взял карандаш. Разве ему сейчас до этих пустых никчемных цифр, когда голова занята только ужасными словами госпожи?       И она сама некстати подошла к ним, принявшись наблюдать, как продвигается обучение её дочери. Мэй сосредоточенно считала примеры, пыталась разделить девять на три. Для Гвэра эти навыки пока были чем-то из разряда высшей божественной магии, а присутствие Хенуэллы, снисходительно заглядывающей в листок с его каракулями, только излишне нервировало, даже когда он вывел правильный ответ «4» на первый математический пример. Не так уж он и туп.       Но идиллия закончилась очень быстро.       Раздались крики — четкие команды охраны, высыпавшей из дома. Донакей вскочил из-за стола, все встревоженно обернулись на черные фигуры по меньшей мере дюжины вооруженных стражей.       После того, как они построились перед верандой, взяв присутствующих в саду в полукольцо, из дома чинно вышел сам господин Канэйл, облачённый в белоснежный фрак с золотыми цепями на груди, и осмотрелся, приподняв бровь. Его прилизанные волосы блестели при свете дня, напоминая черную смолу.       Гвэр и Донакей коротко поклонились ему.       – Очаровательно, – холодно заметил он. – Такая безмятежность, словно ничего не произошло. Хенуэлла, Донакей за мной. И прихватите вашу игрушку. Мэй, немедленно в свою комнату!       – Папа, что случилось? – пропищала испуганная девочка.       – Не заставляй меня повторять! Отведите её в комнату! Быстро! – твердо приказал Канэйл, скрываясь за широкими стеклянными дверями дворца.       Гвэру ничего не оставалось делать, кроме как последовать за своим властителем и, виновато опустив голову, считать шаги и рассматривать свои босые ноги, оставляющие, как ему казалось, грязные следы на начиненной до блеска мраморной плитке насыщенного изумрудного цвета. Раб видел в ней очертания своего лица и люстры на потолке, усеянные небольшими горящими желтыми шарами, как гроздьями ягод. Во дворце всегда ярко горел свет, здесь словно никогда не наступала ночь, однако Гвэр понимал, что свет этот ненастоящий, лживый, как и богатства, которыми якобы обладал властитель. Он, почитаемый в этом обществе человек, могущественный, но так ли он велик на самом деле?       Донакей, вышагивающий рядом, вдруг вцепился короткими пальцами в локоть Гвэра.       – Слушай, друг мой, – зашептал он на наречии Венца Гор. – Ни в коем случае не говори, что у вас был разговор с госпожой.       – Зачем все это? – вздохнул Гвэр, сверху вниз посмотрев на переводчика. Взгляд голубых глаз скользнул по лысеющей макушке Донакея, тот словно почувствовав это, провел рукой по редким волосам и почесал затылок.       – Он потребует объяснений от меня, а... я не знаю, что ему сказать! Мне страшно, понимаешь? – его растерянный вид сбил Гвэра с толку. – Я могу потерять своё место!       – Я смогу тебя защитить, – растерянно выдал беглец, но получил лишь нервную насмешку.       – От гнева господина ты и себя защитить не сможешь. Лучше молчи.       – Я что-нибудь придумаю.       Канэйл толкнул обеими руками белые резные двери своего кабинета, и они расступились, будто вещи тоже были его слугами.       Гвэр попал в кабинет властителя, отсюда он, наверное, всем управлял. Трон-кресло с высокой золотой спинкой, подбитой изумрудно зелёным бархатом под стать цвета пола, не шел ни в какое сравнение с деревянным креслом властителя племени, украшенным костями животных, перьями и цветами. Здесь в почете был блеск, а в Венце Гор ценили природу и её дары. Канэйл занял своё место за огромным столом из лакированного дерева, посреди статуй с обнаженными натурами и полок с книгами.       Гвэр слышал о книгах от Донакея, но раньше никогда их не видел. Его поразил запах – сладковатый приятный и спокойный, запах чего-то невиданного, особенного, таинственного. Беглец, не сдержавшись, повернулся к полке, что стояла вдоль стены, и прислонился носом к кожаному гладкому корешку книги. Прочесть серебристые символы, начертанные на нём, Гвэр пока не смог, но ему очень сильно захотелось узнать, что скрывают в себе эти любопытные, приятно пахнущие, вещицы.       – Зверь! – возмущённо бросила Хенуэлла, глядя, как Гвэр обнюхивает книжную полку. Канэйла даже перекосило от увиденного, а, трясущийся как лист на порывистом ветру, Донакей заговорил сбивчиво и заикаясь:       – Г-гвэримир, ты ч-что делаешь?       Раб втянул носом аромат и повернулся к почтенным господам.       – Я прошу прощения за то, что совершил здесь, – выпрямившись, с чувством собственного достоинства, произнес Гвэр.       – Никогда прежде я не опускался до разговоров с рабами, – Канэйл надменно посмотрел на него, но гордость Гвэра на сей раз перевесила его покорность.       – Вы не оказываете мне этим чести!       – Гвэримир! – воскликнул Донакей, бросаясь к своему ученику.       Жена Канэйла, глубоко дыша, ухватилась за стол, то ли пребывая в состоянии шока, то ли талантливо его симулируя. Однако владелец Ниларской Шестерни лишь тонко и приятно улыбнулся.       – Гвэримир, рождённый свободным в диких племенах на затерянном континенте Палар, великий воин и, несомненно, сильнее любого из моих стражников, – ровным тоном заговорил он. – Ты дерзок, но ты проявил качество, которое незнакомо более никому в этой комнате. Ты верен мне, как своему властителю, и благодарен за то, что получил от меня жизнь и крышу над головой. Только господин Донакей и Хена, к сожалению, не понимают своего законного места.       – Я прошу у вас прощения, дорогой супруг! – Хенуэлла с вызовом взглянула на мужа, хоть и едва стояла на ногах, будто держала безупречную осанку из последних сил. – Но пока я не понимаю разве что ваших пространных обвинительных речей...       – Просто послушайте кое-что, – Канэйл наклонился над столом, нажал на кнопку на небольшой белой прямоугольной коробке. Черные диски пришли в движение и с треском зазвучал голос Хенуэллы:       «Убей моего мужа. Задуши его голыми руками. Избавься от него. Я знаю, тебе это по силам. Это спасет меня».       Затем зазвучал другой голос. Гвэр с трудом осознал, что это его собственная речь, каким-то образом сохранившаяся в этой странной белой коробке и долетевшая до ушей властителя.       «Но я… не могу его убить. Это неправильно».       Прежде он никогда и не думал, что его голос звучит вот так, но коробка совершенно точно повторяла слова, которые он совсем недавно произнес в разговоре с Хенуэллой.       Донакей ухватился за грудь и тоже тяжело задышал, поняв, что его слова могли слышать. Они дослушали весь разговор вплоть до клятвы Гвэра, и властитель нажал красную кнопку на коробке. Вращающиеся диски остановились.       – Просто услада для ушей, не правда ли? Я установил прослушивание, после того как нашим рабом заинтересовались богатые дамы других семей. Нет ничего лучше, чем держать жен врагов и друзей в своём подчинении, не так ли, Хена? – Канэйл с торжествующей злобной улыбкой посмотрел на свою жену, которая закрыла лицо руками и затряслась в беззвучном плаче.       – Удивительно, что это была твоя идея... – затем он обернулся к Донакею. – И не говори, что ты не знал...       – К-клянусь в-вам, г-г-господин, я... – еле вымолвил переводчик, прислонившись спиной к стене.       Понимая, что отступать некуда, Гвэру осталось лишь подтвердить услышанное и постараться спасти хотя бы учителя.       – Думаю, что он не знал, – вмешался он, а Донакей, стоявший справа, вдруг рухнул, лишившись чувств. В этот раз Гвэр его ловить не стал — наставнику следовало бы быть храбрее и самому научиться отвечать за свои поступки.       – И с чего же такие мысли? – с нажимом продолжал Канэйл. С этим почти угрожающим тоном рабу спорить не хотелось.       – Он велел мне зайти в веранду, потому что госпожа Хенуэлла пожелала со мной поговорить, – не моргнув глазом, ответил Гвэр. – Он никак не мог угадать, о чем будет этот разговор.       – Хоть кто-то здесь осмеливается говорить правду, – властитель скрестил руки на груди и вдруг устремил взгляд прямо на раба. – Я отдам приказ, чтобы с тебя сняли этот идиотский ошейник. Клеймо стереть, конечно, не получится, если только не изуродовать тебя... Но не хотелось бы портить твоё лицо, пока ты вызываешь определенный интерес у противоположного пола. С этого дня, Гвэримир, ты мой слуга, а не просто собственность. Донакей продолжит учить тебя, а поскольку ты помог вылечить мою дочь, и она, как вижу, привязалась к тебе, после ты станешь её личным стражником. Мы позже обсудим детали, но за её безопасность ты будешь отвечать собственной жизнью! Кажется, ты только что поклялся в этом моей жене, и я, несмотря ни на что, выполню её желание. А теперь ты можешь идти... только прихвати с собой своего... – тон Канэйла стал пренебрежительно холоден, – учителя и приведи его в чувство.       – Да, господин, – кивнул Гвэр и, взяв переводчика подмышку, как мешок, вынес его из кабинета, терзаемый противоречивыми мыслями и чувствами. Обещанная свобода от оков не могла не радовать, но то, какой ценой он этого достиг, вызывало волнение. Гвэр запутался – но если бы он согласился с её планом, то пострадал бы и переводчик.       Позади, за дверью кабинета раздался грохот, и следом за ним секундную тишину нарушил слабый вскрик боли. Голос женщины, привыкшей терпеть унижение с гордостью.       Гвэр стиснул зубы, сдержав внезапный порыв вернуться и вмешаться, но решил оставить мужа и жену разбираться самим – всякий поступок и сказанные слова имеют свои последствия.