Дружба с колодцем

— На тебе лица нет, — Долорес, серая и поникшая, старалась улыбаться, — мы можем поговорить? Хайтам посмотрел на неё. В этом сочащемся из-под грусти дружелюбии она с Кавехом была очень похожа, только друг прятал свою погоду умело, по-актёрски, уныние же Долли прослеживалось во всём и являлось регулярным продуктом их с Хайтамом отношений, которые она, неуклюже ластясь, пыталась сберечь. — Предпочту домыться в тишине. Сколь ласков ни был бы голос девушки, сейчас ему противен вид её напененной маленькой груди, Хатайму было противно всё, и во главе этой нескончаемой ненависти стоял он сам: боже милостивый, даже оставшись наедине с голой девицей, он продолжал думать о друге и о брошенных неделей ранее словах. Он ведь не соврал Кавеху, Хайтам всегда считал себя лучше: лучше этого яркого, всеми любимого, источающего счастье существа, живущего на полную катушку и не ограничивающего себя ни в одной радости. Он не врал, когда говорил, что никогда не сможет стать тем заботливым другом, которого Кавех по-настоящему заслуживает. И он действительно жалел о том дне, как судьба свела их — он бы не познал дружбы, любви и искренней заботы, ставшими для него слабостью. По-новой перекатав на языке оскорбления, вываленные им на друга, Хайтам на какое-то мгновение засомневался, так ли он был не прав. Была ли его вина в принципе? Это ведь Кавех поступил по-скотски, Кавех водил его за нос два года, это Кавех вырыл меж ними ров недомолвок и тайн, доверху наполнил его секретами, а затем столкнул в него Хайтама. И, вынырнув из него, Хайтам уже не смог смотреть на друга как прежде, разве он виноват в этом? По мнению огрызка его исхудавшей совести, ответ «да». Хайтам покинул душевую кабину и так же быстро поспешил прочь из ванной, подальше от Долорес и подальше от отражения в зеркале, которое не упускало шанса поторговаться с ним за победу в минувшей ссоре. Каждая клеточка его обезображенной высокомерием души боролась и противилась. До этого момента всё складывалось просто: это за ним гонялись, в его ноги падали и умоляли о благосклонности, Хайтам ничем никому не был обязан. Он в жизни ни перед кем не извинялся, а перед этим ранимым балбесом, видите ли, был должен. Хайтам оделся, причесался, явился в столовую в аккурат к завтраку и просидел в ней до самого начала занятий, однако Кавеха так и не застал. В сердце меж тем продолжало колоть и ныть, множилось раздражение, а гордость наперебой требовала растопать всё и всех кругом, сравнять пансионат с землёй. И во главу братской могилы возложить тушу блондина. В первую очередь, убедил себя Хайтам, слова прощения были нужны ему самому, ведь Кавех не нуждался в Хайтаме так, как по нему страдал Хайтам. Он должен был извиниться и намеревался это сделать только ради собственного Я, ведь некогда сидевший в нём эгоист-одиночка теперь скулил и ныл. И ему плевать, как глубоко запрячется трусливая страусиная морда: Хайтам догонит, выроет, выцепит, схватит и заставит выслушать. Вдолбит извинения и прикажет простить себя. Хайтам добьётся своего, всегда добивался, и сейчас ему нужно одно — чтобы нестерпимая боль разлуки наконец прекратилась. Поиски друга привели его туда, где весь этот цирк затеялся, то есть обратно — к корпусу общежития, в соседнюю от его собственной комнату, комнату Кавеха. Он застыл перед ней. Теперь Хайтам не спешил врываться в чужую дверь с пинка, нет-нет, Кавех преподал ему ценный урок и! научил стучаться. Так, произошедшее неделей ранее вторжение привело к тому, что Хайтам застал своего друга... с мужчиной. Полураздетым, сидящим поверх, полюбовно смеющимся. Теперь эта сцена стояла у него перед глазами, Хайтаму было тошно, но ещё более тошными были слова, которыми он обозвал Кавеха. «Заслуженными словами!», — отплевался Хайтам и отошёл от двери. Мысли, словно мухи, роились разные. Ему казалось, что, распахнув дверь, он наговорит другу ещё больше гадостей, обвинит во всех своих душевных невзгодах, проклянёт и окончательно поставит точку в их дружбе. Почему раньше всё было так просто? Кавех ведь не был таким, он никогда не создавал сложностей, всегда смеялся, сглаживал углы, умел в секунду заткнуться или, наоборот, козырял лёгкой своевременной шуткой. Что пошло не так? Хайтам разложил по полкам: вот он поступил в пансионат, загрузил последний чемодан в машину и помахал на прощание милому, слегка причудливому Кавеху. Дурашливому мальчишке с вязью рыжих пятен на лице, ломающимся голоском и нескладной подростковой фигурой. Прошло два года, он вышел на крыльцо пансионата встретить старого товарища, и в громких ошеломительных объятиях с ног его сбил совсем другой человек. Взрослый, высокий, с проколотыми ушами, точёными скулами и задницей, которой позавидует любая девчонка. Ничерта в нём не осталось от прежнего друга, которого Хайтам любил, даже веснушки побледнели и из всех, напоминая о их совместном детстве, осталась только одна, над губой. Хайтаму стоило бы обслюнявить палец и стереть эту поддельную рыжую точку уже тогда, разоблачить самозванца прямо там, однако хитрец успел распушить хвост и влюбить в себя. Именно, что влюбить. Кавех никого не оставлял равнодушным, весь этот мир, его свет, любовь и доброта были засужены ему, он очаровывал каждого, и даже Хайтам, казалось бы, не наученный распознавать людскую красоту вовсе, всё равно пал перед ним. Ухватившись за этот хлипкий обломочек позитивных эмоций, Хайтам наконец постучал и с еле слышного позволения Кавеха, прозвучавшего через дверь, вошёл. Что бы сейчас не произошло, пообещал себе Хайтам, он не сорвётся, не сделает хуже, не наговорит гадостей. — Так скоро соскучился по моему «обдроченному вдоль и поперёк лицу»? — вмиг поинтересовался Кавех, дословно процитировав некогда оброненные Хайтамом слова. Будто ждал и репетировал. Он лежал поперёк кровати, закинув ноги на стену и свесив к полу свою красивую, но перевёрнутую мордашку. В этой позе, стоило отметить, его слова легко визуализировались, отчего Хайтама передёрнуло и повело к открытому окну. Он перешагнул через хлам, валявшийся под ногами, остановился возле форточки и достал серебрянный портсигар. — Мне жаль. — Жаль, что у тебя больной друг? — влёт передразнил Кавех. Хайтам поджал губы, упрямо молча. Вот же, он пришёл, почему этого мало? Почему недостаточно того, что он стоял сейчас перед Кавехом? Почему этот чёртов баран не способен прочесть его мысли и прознать о чувствах Хайтама без лишней болтовни? Вредные губы, глотая ругательства на родном языке, обняли сигарету и сделали вдох. — Представь себе, да. Лицо Кавеха изобразило нечто оскорблённое — Хайтам не был знатоком чужих эмоций, тем более сейчас, когда друг взирал на него вверх тормашками. — Однако же я тут. Если ты хотел вывести меня, чтобы в итоге я приполз, не справившись с натиском обид, то поздравляю. Я прошу прощения, — вышло криво, потому Хайтам добавил, — и, прошу заметить, ты первый, с кем я позволяю себе столь унизительную блажь. Ожидание фейерверков и восторженных объятий разбилось об быстрый рывок Кавеха, с которым он сполз с постели и оказался напротив Хайтама. — Да хрен я клал на твои извинения. Думал, отделаешься сухим "прости"? С чего бы ты вообще стал извиняться? Я не понимаю, на кой чёрт ты пришёл, раз я мешаю, раз я «ниже и хуже тебя во всём». Если ты, Хайтам, больше не желаешь видеть это «обдроченное лицо», — вновь припомнил Кавех. Видимо, Хайтам действительно переборщил с такой выразительной характеристикой. — Не знаю, — честно сознался он. Сигарета, какую Хайтам раскуривал, охладила буйный нрав, мысли обрели стройность и откликнулись на призыв поразмышлять, — очевидно же: если бы мог, то плюнул бы на тебя. Я не отказываюсь от своих слов и готов сказать это снова — я не приму эту часть тебя. Я вообще не понимаю, что с тобой стало. Но ты, вроде как, мой друг, и, вопреки всему, что я мог бы считать в тебе неправильным, это не изменится. Кажется, рассудительный монолог «на чистоту» отнюдь не пронял Кавеха, с каждым оброненным словом он глядел всё более ошарашенно, немо глотал воздух и под конец вовсе рассмеялся. — То есть я неправильный, а ты, щедрый горшочек золота, готов простить меня и одарить своей благодатью? Хайтам пожал плечами, на что получил пусть и грубый, но заслуженный толчок в грудь. — Не нужна мне такая дружба. Не нужны извинения и твоя никчёмная снисходительность. Ты вообще в своём уме? Ты себя-то слышишь? — Кавех злился, раскидывался громкими заявлениями, язвил, но, как бы то ни было, не прогонял. Задумавшись, Хайтам стряхнул пепел сигареты в чашку с засохшими кистями. На ум не приходило ничего, что не завело бы их в окончательный тупик. — Чего ты ждал? — наконец он нарушил тишину, в голос закралось слабое раздражение, — ты врал мне, потому что знал: я не приму эту новость спокойно, ты в курсе о моих убеждениях. Я чрезвычайно далёк от всей этой либеральщины и, хоть ты тресни, не передумаю. Точно так же, как ты не способен стать вдруг... обычным, я не изменюсь и не впишусь в твою парадигму. Так зачем ты оттягивал неизбежное? Не проще ли было признаться раньше? Ржавые шестерёнки в мозгу Кавеха скрипнули, глаза забегали, гадость в лице смягчилась. — Во-первых, это куда сложнее, чем тебе кажется. Твоя реакция тому доказательство, я врал и боялся отнюдь не напрасно. Но мне казалось, что... — обычно болтовня о чувствах давалась Кавеху легко, сейчас же каждое слово выходило с задержкой, — если изменился я, то и ты вырос. Наконец вылез из-под юбки несносных родителей, уехал, познакомился с новыми людьми, узнал, что мир за пределами нашего захолустья не стоит на месте. Но ты, к моему великому сожалению, остался тем же высокомерным снобом с замашками бытового тирана и закостенелыми взглядами. Что правда, то правда. — Что же нам остаётся? — подытожил Хайтам. Повисло неуютное молчание. Он докуривал сигарету, разглядывая друга, Кавех усердно думал, уставившись в стенку. Эмоции в его лице менялись едва заметно, но быстро: вот он сморщил нос, сщурился, слабо помотал головой, облизнул пересохшие губы, вздохнул, снова сморщился. Хайтам успел заскучать, как тот наконец выдал: — Не рассчитывай, что я так скоро забуду всё это. Мне понадобится время. И ты должен запомнить: я не хочу слышать ни замечаний, ни шуток, ничего, что касалось бы моего образа жизни. — Даже не расскажешь, кто тот мудила, на котором ты сидел? Вообще-то Хайтам его знал. Паренёк состоял в той же группе чирлидеров, где выступала Долорес. Спортивный, смазливый и, следовало полагать, на редкость глупый. — Вот вообще не твоего ума дело, с кем и как я провожу вечера. — Значит, он у тебя не один? Глаза Кавеха закатились та-а-ак выразительно и высоко, что Хайтам моментально осёкся: — Впрочем, я и сам ничего не хочу слышать о твоих содомистских похождениях. Так что, мир? Затушив и выкинув окурок, он протянул руку. Хайтам не вспомнил бы, пожимали ли они руки за всю историю их многолетней дружбы: Кавех лип к нему, повисал на шее, пинал, бодал, валил в грязь, траву и постель, но чтобы вот так просто по-товарищески цеплял лапу — никогда. Это такой чужеродный, недружественный для их близости жест, что он сам признавал его фальшивость. Кавех эту эмоцию всецело разделял, его лицо недоверчиво потупилось, а рука, ожидая подвоха, слабо прикоснулась к пальцам и за самые их кончики встряхнула. Не одному Хайтаму вся эта сцена почудилась странной, что-то в этот момент надломило Кавеха, он опустил глаза, за секунду погрустневшие, и со вздохом заговорил: — Я не думал, что ты придёшь. Точнее, надеялся, но вот вообще не ждал, что это случится. Я так соскучился, а теперь смотрю на тебя и чувствую, что будто бы даже не имею права прикоснуться. Хочу это сделать и не хочу, — наконец в собеседнике начал узнаваться родной человек, язык Кавеха расцвёл и потащил диалог в дебри, немыслимые для скудной эмпатии Хайтама. — Ты ведь мой лучший друг, я люблю тебя, но... Есть вещи, которые не затухнут после короткого «прости». Ты столько наговорил. Так глубоко задел меня, что я всю неделю не мог нормально спать. В какой-то момент я посмотрел в зеркало и подумал, что... заслужил всё это. Ты понимаешь? Хайтам ничерта не понял. «Хочу и не хочу», «я люблю тебя, но...», «подумал, что заслужил». Спич Кавеха включал в себя столько драматизма и, как ему казалось, ненужного пафоса, что хотелось поаплодировать и запульнуть букетом в брови, резко надломленные от печали. Серьёзно, он не понял ни слова. Для Хайтама, чувств не осознающего и не переваривающего их, говорить о внутренних ощущениях — всё равно, что болтать на иностранном языке: ты не понимаешь собеседника, в голову закрадываются сомнения о собственной вменяемости, незнакомая слуху речь начинает раздражать. Слава всем Богам, ответить ему не дал сам Кавех. Он поднёс ладонь к своему носу, ошибкой было тут же отдёрнуть её и увидеть... кровь. — Хайтам, это... — глаза его расширились, голос задрожал, Кавех чудом не упал, попятившись назад и споткнувшись об хлам, всюду раскиданный по комнате. «Гемофобия — иррациональный, панический страх при виде крови, ран, инъекций или медицинских процедур. Отличается двухфазной реакцией: сначала растет пульс и адреналин, затем — резкое падение давления, головокружение и обморок». Вот такую занимательную вещь прочёл Хайтам, едва познакомившись с Кавехом. Друг, разумеется, забавной эту историю не считал, однако Хайтаму нравилось вспоминать её, ведь их дружба зародилась с героического спасения, где в роли трясущейся жертвы выступал Кавех, в роли угнетателя — маленькая ранка на его детской коленке, а спасителем стал Хайтам, заклеивший болячку пластырем. С того самого дня, как он обнаружил ревущего одуванчика в соплях и крови, Хайтам сделался проклятым, Кавех к нему прицепился и не больше не слезал. — На меня смотри, — тут же спохватившись, скомандовал Хайтам. Он подступил ближе, аккуратно взял бледное лицо в руки и задрал к потолку, — вдох и выдох ртом. Ну давай же, вдох и выдох. Пинцет из двух пальцев зажал чужую переносицу, вторая рука наощупь потянулась к столу и содрала с него то ли футболку, то ли наряшливую поделку, сотворённую по запросу «модный лук handmade без швейной машинки YouTube». — Я в порядке, — попытался соврать Кавех и в подтверждение собственной лжи мёртвой хваткой вцепился в предплечье Хайтама, измазав его бурыми пятнами. Друг крепко зажмурился, принялся считать вслух, бешеные всхлипы участились. — Просто дыши, — просьба не увенчалась успехом, в ответ последовал истеричный, ещё более надрывный стон. «Ну конечно, что за глупость сморозил», — сам себя передразнил Хайтам. Ему был непонятен этот страх, врачебная закалка и искусство таксидермии, демонстрируемое отцом, напрочь атрофировали в нём чувство отвращения ко всему, что составляло внутреннее устройство жизни. Но он чувствовал чужую дрожь, видел перед собой губы, немо хватавшие воздух, и знал сам, что значит чего-то бояться. «Вдох и выдох», — он не переставал требовать, сам же следуя указаниям. Голос, сперва строгий и настойчивый, в самозабвенном повторении постепенно становился тише и в какой-то момент вовсе перешёл на родной ирландский. — Помнишь Рейниру Харватт? — неспокойные мысли Кавеха следовало отвлечь, — я встречался с ней лет в пятнадцать, ещё до отъезда сюда. Ты точно должен помнить, сперва в дверь протискивался её забавный крючковатый нос, затем буфера и уже потом она сама. Так вот, она кончала примерно с тем же выражением лица, что у тебя сейчас. Рот в соплях, всё перекошено, одна бровь на макушке, вторая под щекой. Выдуманный рассказ произвёл закономерный эффект, физиономия товарища ещё больше поплыла, но теперь не от паники, а от подступающей сквозь боль улыбки. — Я серьёзно, Кавех. Сделай что-то со своей мордашкой, воспоминания о Рейнире до сих пор возбуждают меня. — Её голову ты тоже отворачивал к потолку? — гнусаво отшучиваясь сквозь окровавленный ошмёток тряпки, Кавех сумел-таки совладать с собой и разжать пятерню, пущенную вокруг руки Хайтама. — И даже так её прелестнейший нос упирался мне в бочину. Кавех тихо рассмеялся и, как могло показаться, задышал куда легче. — Не открывай глаза, — вот чего другу сейчас точно не следовало делать, так это видеть, как с его носа, подбородка и рук удаляют подсохшие пятна крови. Второй приступ был бы неминуем, и далеко не все из них заканчивались так быстро и удачно, как этот, потому Хайтам поспешил: вытер чужие ладони, рот и нос, собственное предплечье, а напоследок попытался стереть ту самую «фальшивую» веснушку. Нет, крохотная рыжая точка была его родной, слегка различимой особенностью, делавшей Кавеха Кавехом. — Закончилось, кажется, — он боязливо разлепил веки, сел на кровать и, сгорбившись к коленкам, спрятал уставшее лицо в ладонях. Уже не сосчитать, сколько раз Хайтам оказывался рядом во время очередного панического удара и помогал справляться с ним, однако каждый раз наблюдал одно и тоже: Кавеху становилось до того стыдно за себя, что он скукоживался до размера своей единственной веснушки и утрачивал всё красноречие. Само собой, уходить в такие моменты было нельзя, да и попросту не хотелось. Но если с врачебным «дыши» Хайтам справлялся просто, то слова поддержки отыскивались далеко не сразу, куда реже, чем «почти никогда». — Как ты? — он неумело вступил, качнувшись на носках ботинок. Кавех поднял лицо и улыбнулся так же вымученно, как утром ему улыбалась Долорес. Его глаза, будто имея собственный характер, коротко сверкнули и обессиленно поползли вниз, уставившись куда-то в коленки Хайтама. — Сопливо и глупо. — Сопливо ещё как, но глупо? Отнюдь. — Глупо, — настоял Кавех, не добавив ни громкости голосу, ни эмоциональности, но всё равно прозвучав твёрдо, — просто поставь себя на моё место: безупречный Аль-Хайтам, наследный принц, изумительный охотник и будущий спаситель жизней, падает в обморок от вида царапин подобно елейной дамочке. Это смехотворно. — Родись я с такой фобией, то не вышло бы ни «изумительного охотника», ни «спасителя жизней». И, представь себе, даже у, как ты выразился, наследного принца есть свои страхи. — Это какие же? — Кавех уточнил так, будто не надеялся на честный ответ. И в этом он не ошибался. — Просто поверь, что они есть. Так себе из Хайтама психолог, разговор не клеился и начать изливать душу так же внезапно и порывисто «лишь бы занять тишину», как это делал Кавех, он точно не желал, хотя мог сказать многое. За гигантскими разукрашенными дверьми его дома происходили неприятные, порой пугающие и поистине жестокие вещи, страх был не гостем и не заблудившимся попутчиком — им дышали, его ели с подноса, поданного служанкой, он врос в кости и сваи. Кавех был весьма проницательным, чтобы догадываться об этом, но Хайтам запретил задавать вопросы. — Ложись спать. Завтра выходной, можешь валяться хоть до обеда. Я принесу завтрак. Хайтам поднял школьную сумку с припрятнной в неё окровавленной тряпкой и аккуратно, перешагивая через творческий беспорядок, направился к двери. — Спасибо. За то, что не оставил наедине... с этим, — Кавех слабо повёл рукой возле носа. — Это моя работа, как врача, — напомнил ему Хайтам и напоследок снисходительно улыбнулся, — и как твоего друга. А свою работу я люблю.