Обездвижен, но не сломлен (Immobilized but not broken)

      — Хей, ну же, давай, детка. Ты ведь так хотел поцеловаться тогда, разве нет? Тилл горячо выдохнул ему в шею, поправляя и затягивая узлы потуже. Иван, все еще сбитый с толку, мог только слабо мычать через тряпичную ленту, повязанную ему на лицо так, чтобы большую часть ткани он держал во рту, сомкнув губы. Тилл в который раз окинул своего «лучшего друга» взглядом, ощущая, как давят узкие трусы, подаренные ему извращенцем Ураком. Иван слабо качает головой – не то отрицает, не то кивает. Тилл самодовольно хмыкает. Бедняга, он не может определиться. Стоит ли Тиллу немного помочь ему?.. Им уже по шестнадцать – вполне взрослые парни, у которых в голове только одно (не считая мыслей о том, как выжить среди сегейнов с этим проклятым конкурсом на выбывание). Днем, в саду, у всех на виду и под прицелом скрытых камер, они вынуждены вести себя прилично. Только бог ведает, как сильно Тилл ненавидит это притворство. И чем больше он притворялся пай-мальчиком (как бы странно это ни звучало, если его роль на сцене – «бунтарь»), тем больше у Тилла ехала крыша по ночам. Иван. Этот мерзкий идеальный ублюдок Иван. Такой красивый, с таким потрясающим телом и голосом (никто не должен узнать, как часто Тилл представлял это тело в самых развратных позах, а этот голос – срывающимся от криков). Несмотря на то, что это Тилл бегал от Ивана, а последний постоянно пытался его доставать, правда была иронична: убегая, Тилл не мог не скрипеть зубами всякий раз, когда оборачивался и видел Ивана, сдавшегося и отвернувшегося от него. Иван хотел быть пай-мальчиком. Хорошим папиным щенком, который иногда не мог контролировать себя и делал странные вещи. Зато Тилл отлично контролировал себя. Настолько хорошо, что ночами ему приходилось выходить в туалет по нескольку раз, лишь бы не разбудить соседей и не выставить себя посмешищем, который дрочит на лучшего друга. Но что теперь? Тилл устал ждать. Устал терпеть и прятаться по темным углам. Возможно, изощренные наказания Урака так повлияли на него, сделав бедного питомца окончательно сумасшедшим, но кто мог винить в этом самого Тилла? Так что теперь он здесь. Нависает над до смешного покорным Иваном, которому Тилл зачем-то связал руки и ноги и вставил в рот кусок собственной скомканной рубашки, для надежности  закрепив оторванной от штанов лентой ткани. От едкой мысли о том, что рот Ивана уже набит до отказа, только немного не тем, чем нужно, член Тилля дернулся в штанах. Какой позор, а. Но что может быть еще позорнее – то, что идеальный питомец Иван очень слабо сопротивляется. Он буквально выше Тилла и шире в плечах. И Тилл готов поклясться, что он чувствовал, как Иван проснулся уже на моменте, когда Тилл завязывал ему руки. А значит, Иван притворялся спящим и добровольно позволил связать себе еще и ноги. Тилл нервно усмехнулся про себя: создавалось ощущение, будто Иван только и жаждал, чтобы его носили на руках. Стоит признать, что Тиллу далось с большим трудом дотащить тяжелую тушку Ивана до ближайшей незапертой подсобки, путь в которую Тилл присмотрел еще несколько дней назад и проверил доступ к ней сегодня днем.  И вот теперь Иван лежит на заботливо постеленных на пол одеялах, которые как раз хранились в этом помещении для нужд слуг, ухаживающих за питомцами в саду, и смотрит на Тилла снизу вверх так доверчиво, словно олененок на мать. Тиллу почти становится стыдно. Ключевое слово – почти. Потому что вместе с тем Иван излучает такую ауру покорности и ожидания, что Тилл готов сойти с ума. Он почти может слышать, как его собственные шарики звенят у него в штанах, черт возьми. — Какая покорная маленькая шлюшка, — стонет Тилл, пытаясь прикрыть стон за грозным рычанием. Он должен быть сильным. Он должен играть до конца. Судя по тому, как блестят глаза Ивана, ему явно нравится то, что делает Тилл. Иначе, Тилл уверен, он уже давно бы валялся на лопатках со сломанным носом или синяком на челюсти, потому что Иван умел драться. Они проверяли это много раз. Но Иван лежит покорно, только слегка ерзает, стоит Тиллу наклониться ниже и сделать вид, будто он пытается тщательно проверить веревки и узлы на прочность – на деле Тилл просто скользит руками по стройному телу, пока еще скрытому белой тканью униформы Сада. Как бы Тиллу ни хотелось продлить этот момент, желательно растянув до вечности, но он понимает, что в любое мгновение за ними могут прийти стражники, иногда патрулирующие окрестности по ночам. Поэтому, не теряя больше времени, он наклоняется и жадно прижимается к губам Ивана, призывно сомкнутым на ткани и так сексуально обхватывающим тряпичную ленту, что у Тилла мутится в глазах. Иван издает тихий стон – не то протеста, не то облегчения. Тилла ведет. Тилл сильнее впивается в желанный рот, который он столько раз в своей голове представлял набитым кое-чем получше, чем кусок футболки. — Будь хорошим мальчиком и не шуми, ладно? — произносит Тилл, спускаясь и ведя дорожку поцелуев по шее к ключицам Ивана, выглядывающим из-под воротника. Иван только шумно выдыхает через нос и еле заметно кивает, словно мгновенно ослабевший от близости. Тилл мурлычет, нежно, но настойчиво проводя ладонями по его бокам вверх-вниз, с каждым движением вниз пробираясь все дальше и глубже, пока кончики пальцев не касаются скрытых за штанами ягодиц. Тело Ивана вздрагивает все сильнее по мере того, как Тилл касается все более запретных зон. — Вот так, хорошо. Иван сдавленно мычит от похвалы, и Тилл с вспыхнувшим восторгом замечает, что Иван тоже уже тверд. Тонкая ткань штанов не может спрятать его массивный член, прижатый к бедру. В глазах Тилла блестит голод, когда он опускает взгляд вниз. Он непроизвольно облизывается, и, словно словив с ним невидимую связь, член Ивана чуть заметно дергается. Абсолютно восхищенный и почти ошалевший Тилл поднимает взгляд, только чтобы увидеть, что Иван все это время следит за каждым его движением. И, о, черт возьми. Его лицо – это лицо жаждущей шлюхи. Блять. У Тилла окончательно сносит башню. Он резко наклоняется над Иваном, одновременно хватая его за бедра (он старается быть аккуратным, но у него не всегда получается, поймите), и мягко стягивает с него штаны. Мягко – ну, так думает Тилл. Со стороны Ивана все его действия кажутся резкими рывками человека, находящегося в жуткой ломке. И Иван думает  о том, что сейчас готов дать этому человеку всё, если тот продолжит вести себя так… доминирующе. Если Тилл продолжит просто брать, не спрашивая разрешения. Потому что по всем законам сегейнов Иван прямо сейчас должен просто оттолкнуть Тилла и, может быть, пожаловаться своему хозяину, Унше – тот явно не стал бы терпеть, если бы узнал, что его питомца попытался оприходовать питомец его соперника. Но Иван? он не настолько любит Уншу. А вот Тилла он уже с малых лет просто обожает, так что… О… О-о-о!.. Блять, блять, блять! Все мысли о сегейнах испаряются из хорошенькой головы Ивана, стоит ему почувствовать чужое теплое дыхание прямо между ног. Его так нагло раскрыли. С него просто стянули штаны, словно он был жалкой куклой, игрушкой для потех, так что Иван ощутил холодок комнатного воздуха и неприятное чувство уязвимости. Неприятное до тех пор, пока горячие ладони Тилла не коснулись внутренней поверхности его бедер, растирая и поглаживая кожу, словно пытались успокоить. Только теперь Иван смог заметить, что дрожит всё это время. «Тш-ш-ш, Иван, ты же знаешь, что я не смогу причинить тебе боль, которую ты сам не захочешь терпеть» — говорит Тилл ему на ухо, продолжая гладить его бедра – и у Ивана кружится голова. В голосе Тилла звучит легкая досада. — «Ты всегда выигрывал в наших драках. Когда не поддавался, естественно». Иван хочет возразить, сказать, что он поддавался не часто, и что Тилл на самом деле гораздо сильнее, чем сам о себе думает. Иван хочет сказать что-то вроде утешения – три ха-ха, потому что он никогда не умел общаться и заводить друзей! — но все, что может Иван (и он соврет, если скажет, что ему это не нравится) это тихо мычать и шумно выдыхать через нос всякий раз, когда касания Тилла становятся все более резкими и напористыми. А потом Тилл без предупреждения лижет истекающую смазкой головку члена Ивана и – ну, Иван, кажется, на генетическом уровне теряет способность говорить. Он изгибается дугой и хочет кричать, когда теплый влажный рот Тилла опускается на его колом стоящий член. Тилл тихонько одобрительно мычит, посылая по стволу вибрации, и смотрит снизу вверх, как Ивана выворачивает от его действий. В хорошем смысле. У Тилла всегда не хватало терпения и выдержки, а потому он почти сразу приступает к основному блюду и заглатывает чужой член почти до основания. Тут Иван вскрикивает по-настоящему, одновременно выстреливая струйкой спермы прямо Тиллу в глотку, так что Тилл вправду пугается, что их могут услышать, и тянется, чтобы зажать ладонью рот Ивана. Он поднимается, опираясь на колени и не сводя с Ивана хищного взгляда, пока показушно слизывает с губ остатки спермы и проглатывает все прямо перед пульсирующими красными зрачками Ивана, которые сейчас заполнили радужку. Это зрелище заставляет сердце Тилла биться чаще. «М-м-м, моему малышу понравилось, не так ли?» — воркует Тилл наполовину насмешливо (всего лишь маска), наполовину нежно (истина). Прямо сейчас он чувствует, что готов сожрать Ивана без остатка, и возможно даже не будет плакать, когда Иван умрет, взамен став неотъемлемой частью Тилла. Брови Ивана надламываются, он уже не выглядит таким собранным и отрешенным, как обычно днем. Тилл гордится собой. Но этого недостаточно. Иван все еще молчит, заткнутый импровизированным кляпом – и, наверное, это лучшее, что может делать Иван в такой ситуации. Лучше этого для Тилла только слушать его безостановочные стоны. Гораздо лучше тех тоскливых песен, что он поет на репетициях. Почти все песни Ивана явно о безответной любви. И Тилл уже очень давно хочет найти этот воображаемый объект для чувств Ивана и сломать ему шею. Потому что так, как Иван смотрит сейчас – жалко, умоляюще, но с легким вызовом, который всегда присутствует в глубине его затягивающих черных глаз, когда он смотрит на Тилла – Иван не смеет смотреть ни на кого больше. Иначе придется расплачиваться. В подтверждение собственных некрасивых мыслей, Тилл резко подается вперед, одновременно прижимаясь ко лбу Ивана в извиняющемся поцелуе и поднимая его ноги, раздвигая их в разные стороны и почти кладя себе на плечи. Он может слышать, как у Ивана перехватывает дыхание, и от этого сам начинает дышать чаще. «Все хорошо, зайка» — шепчет Тилл, одной рукой выводя успокаивающие круги на бедре и боку Ивана, а другой нащупывая его сжатый вход. Тиллу хочется застонать от того, насколько сухим и горячим Иван кажется внизу. А еще чертовски закрытый. Как, черт возьми, он сможет просунуть в него член? Но тут в бедовую голову Тилла приходит мысль. Он вспоминает, как совсем недавно вылизывал член Ивана, и как тому это понравилось – так сильно, что Иван кончил спустя пару секунд. Тиллу даже не пришлось трудиться, хотя, когда он прокручивал у себя в голове этот момент, перед тем как сделать это с Иваном по-настоящему, он правда боялся, что облажается. Что Иван действительно окажется таким же крутым и искушенным, каким хочет казаться, и Тиллу не удастся довести его до оргазма только ртом. Но теперь? Черт возьми, Иван, кажется, возбудился только от того, что Тилл связал ему конечности и нависает над ним. Он не может сдержать волну облегчения при мысли, что Иван, должно быть, нуждается в этом так же сильно, как и сам Тилл. В конце концов, они были одного возраста, с одинаковым строением тела. Даже если мысли Ивана для Тилла часто непостижимы, по крайней мере его тело он может понять, не так ли? Поэтому, держа в голове эту воодушевляющую мысль, Тилл снова наклоняется, одновременно пытаясь приподнять чужие бедра и устроиться поудобнее между ними. И с удовлетворением слыша удивленный писк Ивана сверху и ощущая дрожь, сотрясшую его тело, Тилл собирает во рту побольше слюны и прижимается влажными губами к сухому сжатому входу друга. И, о, черт возьми..!  Кто бы знал, что вылизывать кого-то настолько чистого, как Иван, будет так приятно. Чем больше Тилл набирается смелости и чем дальше заходит, тем отчетливее понимает, что он сам – сумасшедший извращенец, готовый делать такое вечно. Потому что звуки, издаваемые Иваном сверху, а его языком и чужой кожей снизу – это лучшие звуки, которые когда-либо слышал Тилл. Его член, блять, готов взорваться. Через пару мгновений Тилл, убеждаясь, что добавил достаточно слюны, чтобы она стекала по подрагивающим бедрам Ивана, добавляет пальцы. Он тщательно разминает вход снаружи, прежде чем попробовать просунуть кончик фаланги внутрь. Иван над ним выгибается и коротко взвывает – достаточно тихо, чтобы дать им некоторую отсрочку от поимки. Тилл благодарен за это. Должно быть, в интересах самого Ивана не шуметь слишком сильно, хотя, признаться, Тилл предпочел бы слышать его в полный голос. Он не перестает вылизывать тугую дырочку, одновременно проталкивая туда палец и тщательно шаря им внутри, пытаясь действовать одновременно быстро и бережно. Порвать Ивана – это последнее, чего хочет Тилл. Он даже не представляет, что будет делать, если увидит кровь в том самом месте – наверное, скорее всего, тут же сдуется, растеряет весь свой напускной вид «крутого похитителя и насильника» и, расшибив лоб в сбивчивых неуклюжих извинениях, просто сбежит, как последний трус, перед этим развязав Ивана и самолично натянув на него штаны. О, это был бы верх позора. После такого Тилл сам кинется под пули сегейнов, лишь бы не смотреть Ивану в глаза. Поэтому сейчас он действует предельно осторожно. Он так долго и так тщательно растягивает Ивана, что в какой-то момент тот начинает нетерпеливо повиливать бедрами и, Тилл уверен, неодобрительно и недоверчиво пялится в его макушку. Ох, Тиллу плевать. Он все еще играет роль хозяина банкета и должен убедиться, что его гостю оказаны все почести. Чтобы гость не пострадал, окей? Поэтому Тилл останавливается только тогда, когда Иван начинает откровенно стучать ему пяткой по спине – слегка, лишь чтобы привлечь внимание – и только тогда, когда дырочка Ивана так хорошо раскрыта и так нетерпеливо сжимается, что Тилл, кажется, еще чуть-чуть и может увидеть внутренние органы Ивана. Эта мысль отчего-то заводит Тилла – он ужасается, хоть и понимает, что это невозможно. Им преподавали некоторые основы человеческой биологии, так что Тилл полагает, что это невозможно. И все же? Тилл отстраняется только тогда, когда его язык свободно входит и выходит из растянутого отверстия Ивана, а сам Иван раздраженно и абсолютно непотребно скулит в кляп. «Вот так, — воркует Тилл, вновь поднимаясь к самому лицу раскрасневшегося Ивана, встречаясь с его затуманенным взглядом и недовольно поджатыми губами. Он слегка смеется, чмокая брюнета в его губки-бантик. — Было не так уж долго, правда? Или… папочка заставил тебя ждать, и теперь ты плачешь, как младенец, оставшийся без внимания?» Усмешка Тилла совершенно непотребная. Как у человека, который очень хорошо притворяется вашим лучшим другом, а на самом деле собирается прирезать всю вашу семью. Иван замирает, словно кролик перед раскрытой пастью хищника. Смотрит прямо в это ухмыляющееся лицо. Он заворожен. Он абсолютно потерян. Его растянутая дырка теперь – по чьей вине, а? – чувствует себя так, так одиноко. Внутри Ивана будто разверзлась пустота, но на этот раз настоящая, физическая, а не та, которую он ощущал в груди все эти годы. «Пожалуйста, заполни» — буквально умоляет его взгляд. Иван так низко пал. Его это не волнует. Если не можешь заполнить пустоту в моей груди, заполни хотя бы пустоту в моей заднице, черт возьми. Ведь ты сам создал и то, и другое.  Иван никогда еще не ощущал такую смесь странных, определенно поверхностных эмоций – пустота, отчаяние, одиночество и всепожирающая жадность, и все это направлено на одного человека. Он чувствует, как теплеет лицо и как щиплет глаза, а картинка размывается. Если Тилл и пугается в первые минуты, то старается вести себя уверенно. Он аккуратно, но твердо кладет ладонь Ивану на щеку и успокаивающе поглаживает. «Тш-ш-ш-ш, ну что такое, Иван?» — шепчет Тилл ласково, будто успокаивая ребенка. Смотрит прямо в глаза, блестящие от слез, на дрожащий красный зрачок. От всего этого – взгляда, тона – Ивану хочется плакать лишь сильнее. — «Тебе больно? Ты не хочешь, да?» — Тилл едва заметно нервно усмехается, потому что черт возьми, он не спрашивал, хочет ли этого Иван, когда похищал его из его же кровати. Он не спрашивал, хочет ли Иван, когда стягивал с него штаны. Когда совал в него пальцы. Черт возьми, он решил спросить сейчас? Когда увидел слезы Ивана?? Но Тилла тоже можно понять – он никогда раньше не видел, как Иван плачет. А потому Тилл на время прекращает все манипуляции и просто притягивает Ивана к себе, прижимая его голову к своей груди, словно действительно мама со своим ребенком. Ребенком, который выше него на полголовы. Он шепчет какие-то дурацкие успокаивающие слова. Абсолютно нелепые слова и даже ужасные шутки, чтобы разрядить обстановку, отвлечь Ивана, снова вернуть тот настрой доминант\сабмиссив, который так хорошо царил между ними в начале. А потом Иван рушит все правила игры. Все страхи Тилла и его попытки быть мягким и заботливым. Иван просто пользуется возможностью, перекидывает связанные руки за голову Тилла и резко прижимает его к себе, сталкивая их губы. Тилл чувствует восхитительно теплые, мягкие губы Ивана, но целоваться с кляпом во рту другого все еще неудобно. Он мимолетно проклинает себя за то, что так грубо заткнул Ивану рот, хотя тот, казалось, и не собирался звать на помощь или кричать от страха. Сейчас этот милый двухметровый брюнет смиренно сидел у Тилла на коленях и отчаянно пытался добраться до его рта, с каждой секундой стискивая руки на его шее и плечах всё сильнее, так что Тилл подумал, что вот-вот задохнется, но эта мысль была скорее мазохистски приятной. И тогда Тилл дрожащими нервными пальцами развязывает узел на затылке Ивана и срывает с него кляп. Иван тут же заполняет пространство между ними несдержанным, но достаточно тихим, чтобы их не услышали снаружи, стоном. Тилл готов кончить от одного этого звука и вида Ивана, раскрасневшегося, заплаканного, жаждущего, со стекающей по губам слюной. Он стонет в ответ, запихивая эти звуки прямо в раскрытый рот Ивана. Они – как два неопытных, но очень перевозбужденных подростка. Хотя, почему «как»? они и есть два перевозбужденных подростка. Тилл трется о бедра второго мальчика, и Иван вторит ему. Они сидят на ворохе одеял, сцепившись, как две лианы, которые не оторвать друг от друга, не повредив обоих. И тут Иван вскрикивает, широко распахнув глаза и заставляя Тилла снова заткнуть ему рот, но уже поцелуем. «Прости, малыш, прости-прости-прости» — он шепчет сбивчивые извинения и успокаивающие слова ему на ухо, но Ивана, черт возьми, не обманет его мягкость. Они все еще обнимаются, и Иван не может видеть, что происходит внизу, но он совершенно отчетливо чувствует. Он чувствует, как что-то твердое, горячее  и покрытое влагой толкается прямо в его отверстие между ног. У Ивана дрожат губы, он пытается не заплакать снова, но уже – от смеси тревоги и облегчения. Он никогда не делал этого. Прямо сейчас он теряет девственность – и с кем? С любовью всей его отвратительной жизни, с человеком, который казался недосягаемой луной на небе. Его собственная черная печаль – прямо здесь, вгоняет в него истекающий смазкой член, как доказательство того, что на самом деле Тиллу не наплевать на Ивана. Или, может быть, Тиллу просто нужно сбросить напряжение. От этой мысли холодок пробегает по его разгоряченной коже, и Иван только сильнее вцепляется в плечи Тилла, дрожа всем телом и еле заметно всхлипывая. Не уходи, не уходи, не уходи. Все уже давно бросили меня, но твоего ухода я не выдержу. Тилл чувствует, как пальцы Ивана впиваются в его рубашку на спине, как сам он зарывается носом ему в плечо. Он думает, что Ивану, должно быть, неприятно, и слегка замедляется, а потом останавливается совсем, с членом, наполовину погруженным в тесную, манящую теплоту. Черт возьми, еще одно движение – и Тилл кончит, он клянется. Он так давно представлял себе этот момент, но это совершенно отличается от его фантазий. В сто, в миллионы раз лучше. Он готов застыть в этом мгновении навечно, навсегда соединенный с Иваном телами. Он поглаживает другого мальчика по спине, по голове, утешая и успокаивая. «Что такое, моя куколка?» — Тилл старается, чтобы его голос звучал нежно. Но он звучит сорвано, сдавленно и хрипло, и парень морщиться, мысленно ненавидя самого себя. — Я сделал тебе больно?» Иван молчит, только сильнее сжимая в кулаках его рубашку, как новорожденный младенец, прилипший к матери. Тиллу кажется, что Ивану страшно, и этот иррациональный страх передается и ему (даже если он надуманный). «Иван, поговори со мной. Пожалуйста, детка». Спустя, казалось, вечность тишины, Иван наконец отвечает сиплым и охрипшим от долгого молчания голосом. Тилл впервые за этот вечер слышит его прекрасный глубокий голос, по-настоящему мужественный и способный быть властным, а не этот дурацкий писк Тилла, из-за которого он постоянно комплексовал, уповая на ломку, но и она не оправдала его ожиданий, а, казалось, сделала только хуже. В такие моменты Тилл благополучно забывал о том, что сегейны выбрали его для участия в известнейшем конкурсе планеты именно из-за его голоса, но не суть. Иван был лучше него во всем по определению. Чертов «А+» по всем параметрам. Иван говорит: «Нет». Это ничего не дает Тиллу, и он продолжает выводить вопросительные круги на спине друга через ткань и не двигаться. Тогда Иван всхлипывает от переполняющих его эмоций и все-таки произносит: «Ты сделаешь мне больно, если остановишься и уйдешь сейчас». Он хотел сказать немного другое: «Ты сделаешь мне больно, если уйдешь». Не важно, сейчас или потом. Иван уже знает, что когда-нибудь этот момент настанет, и тогда ему придется делать выбор, который давно уже сделан в его душе. Несмотря на все, что происходит между ними сейчас, несмотря на всю заботу и ласку, которую Тилл дарил ему в этот самый момент, когда-нибудь Тилл уйдет. Как ушли когда-то настоящие родители Ивана, которым он был не нужен. Маленький ребенок, ничего не понимающий комок живого сознания, оставленный беззащитным в огромном, ужасном мире. Иван был слишком мал, чтобы что-то понимать, но впитал в себя это знание: все когда-нибудь уходят. Никто не способен любить по-настоящему. Даже он сам. Поэтому то, что он испытывает к Тиллу – это поверхностные эмоции. Даже если Иван готов отдать за Тилла жизнь. Это всего лишь блажь. Всего лишь эгоистичное желание, чтобы его наконец заметили. И даже если сейчас Тилл смотрел прямо на него, обнимал только его, брал только его целиком и без остатка – все это должно было рано или поздно закончится. И тогда, когда они вновь выйдут на сцену, уже вместе, но как совершенно незнакомые люди, которых ничего не связывает – Иван сделает это. Снова, и снова, и снова. Он будет отдавать жизнь за Тилла столько раз, сколько захочет, просто чтобы привлечь его внимание. Да, ему больно при мысли, что в воспоминаниях Тилла он останется психологической травмой. Но его потребность быть увиденным сметает все сомнения. Это нечто врожденное, огромный, всепобеждающий инстинкт, которому Иван, какой бы сильной волей он ни обладал, не может сопротивляться. А потому Иван просто мысленно извиняется перед Тиллом и смиряется со своей судьбой. Он чувствует, как чужая горячая длина сантиметр за сантиметром врывается в его нутро – и плавится от этого. Его напряженные мышцы размякают в чужих руках, словно Иван уже со всем смирился и приготовился к смерти. Он давно решил, что позволит Тиллу делать с ним все, что тому заблагорассудится. А в это время в голове у Тилла происходит хаос. Смятение, непонимание, острая боль, сочувствие. Ему кажется, будто он сейчас взорвется от переполняющих его чувств – и они далеки от похоти. Черт возьми, момент можно считать испорченным – но почему Тилл все еще возбужден? Он почти может ощущать боль Ивана, как свою собственную – и все равно продолжает трахать его? Потому что Иван просит об этом, потираясь о него бедрами, подаваясь навстречу так, чтобы его ягодицы с непотребным шлепком ударились о таз Тилла? Потому что, блять, вожделение Тилла сейчас важнее самочувствия Ивана и всех этих эмоций, плескающихся внутри него, до которых Тилл все это время мечтал добраться, раскопать эту черную дыру, чтобы хоть немного понять этого странного парня? И вот теперь он правда все портит. Он чувствует, что Ивану нужна помощь, что наконец-то удалось его разговорить, что наконец-то Иван хоть на микроскопическую щель, но открылся Тиллу. Иван все это время тоже чувствовал себя брошенным. Одиноким. Нуждающимся во внимании, как сам Тилл нуждался во внимании Мизи, которого всегда не хватало, потому что тоннами уходило к Суа. Тиллу наконец кажется, что он приблизился к тому, чтобы понять Ивана, и от этой мысли его переполняет чудовищная боль вперемешку с облегчением. Но тут его вырывают из оцепенения губы Ивана, накрывающие его собственные, и влажный вопросительный взгляд этих потрясающих черных глаз. На лице Ивана мимолетно читается испуг и недоверие, и он тянется к лицу Тилла, чтобы пальцами стереть с его скул собирающиеся капли слез. Тилл зажмуривается и морщится, изо всех сил стараясь не отворачиваться. Он сам не заметил, как начал плакать. В конце концов, они оба – просто брошенные дети. Бросили ли их добровольно или отняли от родителей сегейны. «Тилл?» — еле слышно шепчет Иван прямо ему в губы. И от этого мягкого, ласкового тона Тилл не выдерживает. Он смазано тычется губами в губы Ивана в извиняющемся поцелуе, тогда как его бедра, кажется, живут собственной жизнью и начинают хаотично мелкими толчками вбиваться в желанное тело. Иван охает в поцелуй, не ожидавший такого напора от человека, который всего секунду назад казался сломленным эмоциями. Он пытается сдержать стоны, кусая собственные губы, и на особо глубоком толчке запрокидывает голову, чем Тилл тут же пользуется, начиная посасывать белоснежную шею, пахнущую мылом и легким ароматом пота и непередаваемого собственного запаха Ивана. Тилл готов вдыхать его вечно. «Всё в порядке» — шепчет Тилл сбивчиво, непонятно к кому обращаясь. Кажется, он начинает нести предоргазменный бред, потому что Иван чертовски тугой, горячий и прямо на нем, и Тилл вцепился в него клещом, так что сейчас оторвать его от мальчика было бы не под силу даже Ураку. Тилл скорее перегрызет Ураку горло и понесет соответствующее наказание в виде усыпления, но умрет, сжимая Ивана в своих руках. Он честно пытается держать ритм, но собственное хриплое дыхание сбивается, а за ним сбиваются движения. Попеременные всхлипы и стоны Ивана совсем рядом, над его ухом, совершенно не помогают сконцентрироваться. И когда всего через пару минут Тилл кончает, импульсивно вгрызаясь в шею Ивана, он должен чувствовать долбанный стыд. Но его мозги превратились в кашу, а тело – в желе. Парень падает на кровать, непроизвольно уволакивая за собой партнера, и Иван оказывается придавлен безвольной тушкой Тилла – но, к его облегчению, Иван не жалуется. В ушах звенит, перед глазами в рябящей темноте вспыхивают искры. Тиллу кажется, что он потерял сознание. Интересно, именно так влияют гормоны и воздержание на половозрелых людей? Ох, им не рассказывали об этом на уроках. Наконец придя в себя и вспомнив, где и с кем он находится, Тилл нервно вскакивает (насколько это позволяют обмякшие мышцы) и смотрит на Ивана. Он должен проверить, как там его малыш. Ох, черт. Тилл заливается краской. Иван лежит, раскинувшись под ним, с зажмуренными глазами и заломленными бровями. Его губы сжаты в тонкую линию и дрожат, словно он терпит что-то. У Тилла сердце ухает в пятки. Он часто моргает, отказываясь принять тот факт, какой же он дурак. Его взгляд скользит по идеальному телу вниз и замечает… Конечно же, член Ивана все еще стоит колом, красный и пульсирующий так, что Тилл буквально может ощущать за него эту ноющую боль от неудовлетворения. В этот момент множество мыслей проносятся у Тилла в голове. О том, что он чертов эгоист, и раз уж начал все это, то не следовало забывать об Иване и оставлять его в таком состоянии, пока Тилл сам получал удовольствие, словно… словно Иван был просто его игрушкой для утоления похоти. Черт. Может, сегейны поступили правильно, снизив цену на Тилла на 50 процентов. Тилл – чертов идиот с умственной отсталостью и запоздалой реакцией. Если Иван кончил однажды – это не значит, что он не может возбудиться снова. «Прости, прости, прости» — мысленно извиняется Тилл, скорее для успокоения собственной совести, потому что если бы он в реальности начал извиняться перед Иваном за то, что вовремя не помог ему кончить, это звучало бы… слишком жалко даже для такого, как Тилл. Наверное. У него не слишком много опыта, ясно? Он всё еще учится. Иван издает резкий прерывистый вздох – на грани усталого и удивленного – когда Тилл припадает губами к его шее, а его рука нащупывает его член. Немного шершавая мозолистая ладонь обхватывает ствол, на пробу, неуверенно ведет вверх-вниз, лаская и поглаживая, и у Ивана снова звездочки пляшут перед глазами. После первого оргазма он стал расслабленнее, но неожиданно чувствительнее, чем обычно. Ему почти больно, когда Тилл мимолетно с силой сжимает его промежность, тут же искупляя вину, поглаживая яички. Иван несдержанно выдыхает и вертит головой в поисках чужого лица. Тилл, заметив его трепыхания, вопросительно мычит, и уголки его губ непроизвольно поднимаются, стоит ему увидеть Ивана с затуманенным взглядом, тычущегося ему в щеку, как слепой котенок. Тиллу очень хочется подразнить его, и он не дает Ивану то, что он хочет, сразу. Вместо этого Тилл кончиком языка мажет по его шее, ключице, щеке, подбородку и линии челюсти, пока Иван не издает тихий обиженный скулеж, от которого сердце Тилла подпрыгивает. «Ну-ну» — шепчет он, снова допуская, что бредит от переизбытка эмоций, — «Такой хороший мальчик нуждается в награде». Иван издает звук, напоминающий одновременно стон и всхлип, и Тилл, не выдержав, набрасывается на него. Иван мычит, чувствуя, как после целой минуты поддразниваний в виде мучительно целомудренных прикосновений язык Тилла теперь пытается трахнуть его рот. Тилл кусает чужие губы, словно ест пирожное, и вылизывает Ивана изнутри, словно голодная собака, которая собирает остатки еды со стенок миски. Ивану кажется, что его собираются сожрать, и не возражает. Одновременно с этим он чувствует, как в его влажное от пота и других жидкостей бедро упирается нечто, чего совсем недавно там не было, потому что, черт возьми, Тилл почти только что кончил! Они оба стонут в унисон со смесью досады и облегчения. Кажется, пора молиться всем богам, чтобы сегейны-стражи не появились в этом крыле здания до рассвета.