Хореография

Хореография. Искусство, толи чувство. Не музыка движет в этот момент, не опыт, растущий безмерным трудом. Движет чувство. Каждое свое: любовь, гордость, сомнение. Боль. Боль, когда не достаёт таланта, а когда времени. Или боль, от жестокой травмы. Или иная боль. Та, которая причиняет более сильный вред – твоя личная травля. Когда тебя прижимают силой к станку, именуя это помощью. Когда, тебе портят внешний вид, называя это случайностью. Когда ты не можешь спрятаться в ослепительном свете рамп, зная что если достигнешь успеха – тебя обязательно сломают. И даже становясь хуже, ты не перестанешь быть центром травли. Это лишь улучшит сладкое удовольствие для агрессора. Молить о пощаде? Ха, смешно. Сколько новых ссадин и царапин у тебя будет в следующий раз? Хореография. Искусство или власть. Не музыка ведёт в этот момент и не опыт, добытый потом. Ведёт чувство. Каждое своё: превосходство, зависть, азарт. Удовольствие. Удовольствие, когда видишь чужую слабость. Когда таланта не хватает — ты всё равно лучше. Когда нет времени — куда спешить. Когда ломается тело — главное, что не твоё. Но есть боль сильнее любой травмы — их уязвимость. И ты умеешь на неё нажимать. Прижать к станку и назвать это помощью. Испортить внешний вид и пожать плечами. Заставить бояться света рамп, потому что успех делает их заметными. А заметных ломать проще. Он думает, что если станут хуже, их оставят в покое. Глупо. Чем ниже они падают, тем слаще момент. Мольбы? Они не раздражают — они развлекают. Интересно лишь одно: сколько новых ссадин и царапин появится у него в следующий раз. И заметят ли зрители, кто именно нанёс первый удар.

***

— Продолжай, — кивнул Леон, оценивая отражение девочки в зеркале. Она начала терять баланс и точку в фуэте, но даже так, Леон заставлял ее не останавливаться, — Если чувствуешь что центровка начинает падать, то не останавливайся. Учись продолжать, а не прекращать при малейшей ошибке. Как ты представляешь в прямом смысле «выкручиваться» во время представления? — Да, Леон, — виновато, но с пониманием дела ответила девочка. Малышка перевела дыхание и снова отставив носок, приготовилась к новому циклу вращений. Кагер еще раз подправил ей руки, ведь она любила загинать локти слишком сильно. И дав своё позволение, она вновь оттолкнулась от пола. Первые пять раз были идеальными — ровная спина, чёткий мах ногой и правильное положение рук, но дальше девочка снова начала терять точку и вместе с ней концентрацию. Леон снова крикнул ей не останавливаться, что она и сделала, но после пары очень плохих фуэте ее нога не выдержала и малышка повалилась на пол. Кагер помог ей подняться и думал над тем, с какой проблемы стоит начать. — Давай вернёмся к станку. До конца занятия мы успеем отработать технику и встать на спиннер, — проговаривал Леон, опуская станок под рост девочки, — Вставай в четвертую позицию. Она послушалась и через мгновение она поднялась на носочек пуанта с изогнутой ногой в колене. — Колени не должны дрожать, — строго, но без нажима сказал парень, — Голова ровно, — скомандовал он, чтобы малышка видела себя в отражении, — Мне нужно чтобы ты с деми-плие выходила в размах. Понимаешь? Он поддержал ее ногу, когда девочка с чётвертой позиции и плие поднималась на носок и сгибала ногу. Ей не удавалось сделать это быстро и опорная нога начинала подводить. — Видишь? Правая нога еще слабая, — заметил он. — Ага, — грустно протянула она. Пока Леон давал профессиональные наставления, он заметил в зеркале как дверь в зал чуть приоткрылась и спустя секунду в зал зашёл представитель театра ожидая когда тренер отвлечется. — Тридцать повторений, — кивнул он малышке, которая в силой изогнула брови, — Не халтурить. Ты прекрасно знаешь, что я вижу тебя в зеркале. Малышка оглянулась в след и с долей мученика принялась к отработке нужных элементов. Позиция, плие, мах... — Добрый вечер, мистер Кагер, — уважительно протянул руку мужчина, — Рад новой встречи. — Добрый, — кивнул Леон, принимая рукопожатие, — Я тоже. Не ожидал видеть вас в такой поздний час. Какие то проблемы? — О нет-нет, — усмехнулся он, — Никаких проблем. Вижу, вы и младших тренируете? — Да, почему нет? С детьми я лажу, — ответил Леон, поворачиваясь к девочке, — Упрямая. Есть стержень. — Несомненно, у вас других и нет, — отшутился мужчина, — Ваша старшая труппа сделала своё дело и ошеломила весь зал! — Благодарю, — гордо ответил Леон, смотря как малышка тут же посерьёзнела, когда он направил на нее свой взгляд. Она наверное представляла как вырастет такой же балериной, что будут нахваливать, — Со старшими планируем ставить Макбета. Сложно, но красиво. Глаза представителя засияли. Выходлецы от Леона всегда показывали хорошие пьесы и спектакли, что заставляло людей выкупать билеты еще за месяц до начала. — Кхм, вы знаете что недавно открылся балетный класс от имени Кливленда Маккинзи? — Что? — в изумление проговорил Кагер, — Кливленд? — Да, Мистер Маккинзи отдал на кастинг трёх парней для спектакля «Красный мак», — задумчиво, видимо вспоминая заявки, проговорил мужчина, — И вроде как, их одобрили. Сердце Леона бешено клокотало в грудной клетке, так и стуча: «Какого это смогло произойти?». — И.. когда пройдёт «Красный мак»? — сквозь зубы процедил он, пытаясь выглядеть расслабленно. — В эту пятницу и субботу. Но я пришел не для того, чтобы пригласить вас на «Красный мак», — Представитель достал из внутреннего кармана пиджака конверт и передал Леону, — Это тоже связано с Кливлендом. Он лично попросил передать его вам. Леон принял конверт и с большим усилием воли заставил себя не накинуться на него прямо сейчас. Мня гладкую поверхность бумаги, он больше не хотел продолжать разговор с представителям театра, а поскорее выпроводить его со студии, а в вместе с ним и свою ученицу. Кагеру не терпелось узнать, какую очередную гадость написал Кливленд. — Спасибо вам, — манерно сказал парень и обернувшись на девочку которая от скуки решила повторить любимую игру позиций, сказал: — Мне нужно закончить занятие и отпустить ее домой. — Конечно, мистер Кагер, в чём вопрос, — великодушием от него так и несло, — Думаю, мы успеем поболтать между антрактами на ваших постановках. Всего доброго. — Да, и вам... — сщурился он ему в след, кидая конверт к своей спортивной сумке. Переведя дыхание, он направился к малышке. Теперь его тон звучал куда холоднее и отрешёней, чем он обычно говорит. Девочке стало не по себе и она предложила перейти на спиннер, ведь это ей нравилось куда больше. После десятка ледяных замечаний, она вовсе выдохлась, и Леону не оставалось ничего, кроме как отпустить ее домой. Застёгивая куртку, малышка обратила внимание на сосредоточеных и стылых глазах. Она подобрала шарф, но не смогла завязать ровно вокруг шеи, поэтому обратилась к своему тренеру: — Леон.. помогите мне, — тихо отозвалась малышка. Леон бросил на нее взгляд и тут же смягчился, как увидел что она тянет к нему шарф. Начиная повязывать его, она без стеснения пыталась что-то прочитать в его взгляде. — Почему вы злые? — Она слегка покачалась на месте, когда Кагер поднял на нее удивлённый взгляд, — Тот мистер сказал про вас что-то не хорошее? — Нет, что ты... — его брови надломолись и на лицо натянулась усталая улыбка, — Я просто.. услышал знакомое имя за такое большое время. Я... Просто еще не разобрался в себе, как мне лучше реагировать. — Имя? Это ваш знакомый? — Да, можно и так сказать, — Леон закончил поправлять узел на шарфе, — Милая, тебя ждёт мама. Леон кивнул в сторону выхода, где выглядывала женщина с небольшим пакетом. — Мама! — скрикнула она, подхватывая свой рюкзачок и несясь к матери на встречу. Она обернулась, чтобы попрощаться со своим тренером: — До свидания! — До встречи, зайка, — он натянуто улыбнулся ей в след.

***

— Вернулся... Вернулся, да!? — разъяренно вырвалось у Леона. Не успел он зайди в дом, как накинулся на этот конверт. Всю дорогу домой, эта желтоватая бумага резала ему глаза, так и маня наплевать на дорожное движение, лишь бы поскорей открыть его. Разрывая обёртку, ему показалось что он повредил сам текст, что вызвало у него гнев на самого себя, но это обошлось, когда свёрнутый в двое листок, оказался цел. «Здравствуй... Лео... Знаешь... Мой враг и соперник. Так лучше описать тебя. Я вернулся. Не думал что вернусь в балетную индустрию, но всё бывает переменчиво. Думал, что ничего не вспомню и страсть не вернётся ко мне снова. Даже после... Стать хореографом было не плохой идеей. Сейчас она окупилась. Это так забавляет. Сразу вспоминал тебя. Тебя, тебя и только тебя. Твою хореографию особенно ясно всплывала в моей ясности. Не хочешь вспомнить чудные года? В воскресение, полночь, Императорский театр. Знаю, заманчиво. Буду ждать тебя. — Маккинзи... Клив.» Трясущимися ногами он дошел до кровати, где сразу завалился на бок, пытаясь отдышаться. Кливленд вернулся. Его старый, сначала соперник, а потом враг вернулся уже не просто партнёром на сцене, а таким же хореографом как он. Даже в зрелости, он не даёт ему покоя. Пусть их война теперь будет проходить не через них, а через их учеников – факт не может быть осквернён. Сколько раз он бил его, чтобы оставить синяки там, где скрыть их не легко. Сколько он рвал ему волос, чтобы не смог делать красивые причёски. Где и сколько он рвал дыр на его одежде, чтобы тот не выходил на сцену. И как на всемирное зло – и Кливленд, и Леон выходили сухими из этой мутной воды. Чем старше они становились, тем сложнее становились их отношения. Клив был великолепен на тренировках, а что говорить о постановках. Он всегда затмевал Леона. Леон хотел был лучше. Нет, не лучше. Он хотел быть лучшим из лучших, чего собственно и добился. Но сколько Кливленой крови и волос запуталось сквозь его пальцы. А сколько его самого? Сколько Маккинзи ногтями раздирал его ножевые раны? А принудительная асфиксия с использованием посторонних предметов? Сколько раз утончённые руки Леона ломали кости, и сколько жилистые руки позволяли организму Кагера голодовать без воздуха. Вы вряд ли посчитаете. Вряд ли всё могло быть иначе. Сумасшедшая конкуренция, талантливые дети с искренними улыбками. Только Леон скалил зубы при малейшей ошибки. То ли дело Клив: склонность к балету, талант, что рос в любви и поддержке, хорошая манерность и грация. Леон был неуклюж и вспыльчив. Никто не хотел с ним дружить и работать, а любование и хвалидьбу он жаждал больше всех. Леон перевернулся на спину, вытирая с лица горячий пот. Нужно было время чтобы вернуться к нормальному ритму сердца и дыхания. Воспоминания двадцатипяти летней давности ясны как снег при дневном свете. Смятая бумажка, что якобы служила добрым письмом от другая, была на грани испепеления, но Леон уже успел забыть где, что и когда ему нужно явиться. Воскресенье. Ему прийдётся отменить все тренировки, ведь перед встречей он вряд ли настроиться, если будет срывать голос на подростков. Полночь. Слишком долго, чтобы он не нервничал. Императорский театр. Хорошее место, где ему больше всего нравилось выступать будучи подростком. Теперь стало и понятно, почему именно полночь. Представления там проходили редко, и не просто выступления, а настоящие балы, маскарады с участием театральных пьес. Там часто происходили чудесные вещи.

***

Перебираясь через высокий забор, Леон перепроверял свой смокинг уже трижды на то, не появилась ли там грязь. Выйдя на главную дорогу, что имела свою зеленую зону, он подошёл к закрытым воротам амфитеатра. Он с силой толкнул их, что появилась небольшая щель, через которую ничего не просвечивалось. Он стал толкать ещё, пока ворота не открылись до тех пор, чтобы худощавая фигура Кагера смогла легко пройти. Зал был пуст, чего и следовало ожидать. В холле в канделябрах горели тусклые свечи. Они плохо освещали дорогу, так что нащупывать первую ступень что ведет на второй этаж, пришлось на ощупь. Тяня на себя двери ведущие в зал, он остановился и зажмурился от такого контраста света. Прямо на него светил прожектор, обводя Леона в яркий круг. Он пошатнулся чуть назад, жмурясь. Проходя чуть вперёд, чтобы покинуть злосчастный круг, он последовал за ним. Какое уважение. Прожектор вёл его на самый лучший рад — бельэтаж. И остановился на одном из сидений. Как только Леон занял свое место, белый круг подсветил паркет. В центре сцены стоял Кливленд Маккинзи. Музыка ворвалась в зал резким, диссонирующим звуком скрипки, напоминающим скрежет металла. Кливленд дернулся, словно от удара в спину. Его движения были ломаными, неестественными. Он хватал себя за горло, будто пытаясь вырвать изнутри невидимую ленту, душившую его. Он падал на колени, ударяясь о паркет так гулко, что Леон невольно вздрогнул. Кливленд заламывал собственные руки за спину, имитируя захват, и бился плечом о невидимую стену. Это не был танец в привычном понимании. Была экзекуция. Каждое движение кричало о самоненависти, о желании содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать того, что он чувствует. Леон подался вперёд. Его привычная ухмылка стерлась, сменившись странным оцепенением. Он узнавал эти позы. Это был его сольный номер в подростковом возрасте. Выступить с ним Кагер не успел — сильно заболел и роль не досталась никому. Но видеть, как Кливленд воспроизводит это наедине с собой, было странно. Леону стало тошно от того, насколько точно Маккинзи запомнил эту боль. Музыка сменилась низким, рокочущим роялем. Темп ускорился. Свет прожектора стал агрессивно-красным, разрезая темноту сцены, как открытая рана. Теперь Кливленд не просто страдал, он огрызался. Он вскакивал, делал резкие выпады в пустоту, словно боксируя с тенью. Его прыжки были высокими, но приземления — тяжёлыми. Он вращался в безумном фуэте, и с каждым оборотом его лицо искажалось от ярости. Он бил ладонями по полу, и этот ритм сливался с басами музыки. Это была борьба слабого против сильного, жертвы против своего прошлого, Маккинзи против всего мира. Леон дышал часто и рвано. Его смокинг, который он так берег, теперь казался ему смирительной рубашкой. В груди жгло. Он видел в этих движениях не только сопротивление Кливленда, но и свой собственный провал. Он хотел крикнуть «Хватит!», но голос застрял в горле. Резкие звуки стихли. Остался лишь одинокий, чистый звук виолончели. Свет сменился на мягкий, лимонно-золотистый, окутывая фигуру танцора теплым сиянием. Движения Кливленда стали плавными, текучими. Он больше не бил себя. Его руки медленно обняли собственные плечи, словно он наконец-то разрешил себе сочувствие. Он медленно кружился по краю сцены, его взгляд был направлен куда-то сквозь Леона, в пустоту, где больше не было страха. Это было прощение. Кливленд принимал свои шрамы, принимал то, что сделал с ним Леон, и то, что он сделал с собой сам. Он подошел к самому краю авансцены. Музыка достигла своего пика — высокой, пронзительной ноты, которая дрожала под сводами амфитеатра. Кливленд на мгновение посмотрел прямо в глаза Леону. В этом взгляде не было ненависти. Только пугающая свобода. Кливленд раскинул руки, словно крылья, и, не закрывая глаз, просто позволил телу завалиться назад. Удар! Его фигура исчезла в глубоком провале оркестровой ямы. Глухой звук падения тела о дерево и металл отозвался эхом. Музыка оборвалась на полуслове. Леон вскочил, опрокинув тяжелое кресло бельэтажа. — Клив! — его крик разрезал тишину, но ответом ему был лишь медленно гаснущий прожектор, оставляющий зал в полной, абсолютной темноте.