За бессмертие надлежит платить

      Личные покои хозяина «Павильона Сладких Ночей» скрывались в дальнем конце коридора на втором ярусе. Ли Сицэн «вёл» гостя молча, миновав несколько поворотов и закрытых дверей, откуда доносились приглушённые голоса и смех. Шёл быстро, не оглядываясь, но прекрасно слышал шаги за спиной и понимал: человек позади не отстаёт, что раздражало ничуть не меньше всего произошедшего несколько мгновений назад.       Резко распахнув створки резной двери, он вошёл первым и ринулся к большому окну в дальней стене, жадно вдыхая прохладу вечернего воздуха, стиснув зубы и крепко сжав кулаки, впившись взглядом во внутренний двор заведения внизу. Внутри всё клокотало от гнева и унизительного бессилия. Он, Ли Сицэн, хозяин столь прекрасного места, привыкший всё держать в своих руках, был вынужден уступить грубой силе. И не простой силе, а той самой заносчивой незримой мощи совершенствующихся, которую презирал всей душой.       Заклинателю. Из всех возможных людей — он уступил заклинателю.       Мин Шэнлин бесшумно вошёл следом и застыл посреди комнаты (просто стоял, не двигаясь, но его присутствие, как возникло ощущение, вымораживало весь уют, наполняя покои напряжением), оглядывая богатую обстановку: на большом столе раскрыты несколько свитков, придавленных нефритовыми грузиками; стеллажи вдоль стены плотно уставлены не безделушками, а книгами — весьма редкое зрелище для покоев хозяина зелёного терема; мягкие подушки у низкого столика для чаепития, на отдельной подставке в углу приютилась небольшая деревянная фигурка, старая, судя по потемневшей поверхности, явно хранимая не ради красоты, а по какой-то личной причине.       Завершив осмотр, Мин Шэнлин отошёл к свободной от стеллажей стене, прислонился к ней спиной и скрестил руки на груди. Он молча ждал: добившись своего, мог позволить себе проявить толику терпения и дать хозяину ровно столько времени, сколько тому потребуется, чтобы собраться с мыслями.       Вскоре в дверях бесшумно возникла госпожа Шу. В руках она держала тёмный лакированный поднос с перламутровой инкрустацией. На нём красовались изящный фарфоровый кувшинчик, расписанный ветвями нежно-розовой сливы, и две тонкостенные пиалы, очевидно, из того же набора. Искусная работа, не иначе как из столичных мастерских.       Лицо женщины казалось невозмутимым, бесстрастным, но во взгляде, брошенном на Мин Шэнлина, плескалась неприкрытая ненависть. Она не простила ему унижения. Не простит, возможно, никогда. Но мужчина встретил тот взгляд безразличием.       Молча поставив поднос на столик, госпожа Шу поклонилась хозяину и так же беззвучно удалилась, плотно притворив за собой створки.       В тот же миг Ли Сицэн устало отвернулся от окна. Подойдя к столику, он взял кувшинчик, поднёс к носу и осторожно втянул аромат. Затем тщательно осмотрел каждую пиалу и снаружи, и изнутри, поворачивая их к свету, дабы лучше видеть.       Мин Шэнлин вспомнил слова бабки на рынке, что господин Ли никогда не пьёт, если ему подают вино, налитое не его рукой. Боится отравы? Даже здесь, где каждое слово — его закон? Либо такое можно назвать глубоко укоренившейся мнительностью, либо в прошлом с ним приключилось нечто, оставившее глубокую рану. Забавно: человек, торгующий иллюзиями, сам не доверяет никому.       Убедившись в чистоте, Ли Сицэн наполнил одну из пиал золотисто-янтарной жидкостью. Густой аромат выдержанного дорогого вина наполнил комнату. Мин Шэнлину потребовался один лишь вдох, чтобы безошибочно понять, из чего сделано то вино. Действительно хорошее, судя по аромату, но это ничуть не изменило его отношения к подобным напиткам.       Ли Сицэн поднёс пиалу к губам и одним большим глотком осушил её до дна, словно принимал горькое лекарство, а не вкушал напиток для услады.       — Это лучшее вино в моих запасах, — хрипло от сдерживаемой злости произнёс тот. — Один такой кувшин стоит столько, сколько многие не заработают и за год.       Он наполнил вторую пиалу и неопределённо, выказывая безразличие, махнул рукой в её сторону.       — Пей. Считай это платой за то, что не явишься ко мне в покои посреди ночи. И за то, что не разнесёшь мой Павильон в щепки. Полагаю, ты на это способен?       Последний вопрос был задан с плохо скрытой надеждой. Пожалуй, Ли Сицэн действительно цеплялся за мысль, что незнакомец сейчас ответит: «Что за вздор, конечно, нет!», и весь произошедший кошмар можно будет обернуть в шутку. Однако, оба мужчины знали на тот вопрос верный ответ.       Мин Шэнлин окинул пиалу колющим взглядом, будто одно её существование являлось для него личным оскорблением, затем с презрением поднял глаза на Ли Сицэна. Хозяин Павильона невольно вздрогнул.       — Я не пью эту дрянь.       Тот непонимающе нахмурился:       — Что? Какую?       — Вино затуманивает разум и притупляет чувства, — высказался Мин Шэнлин, точно излагая прописные истины человеку, с ними не знакомому. — Оно делает людей глупыми и предсказуемыми. Употреблять его — удел слабых духом и тех, кто ищет спасения от яви в винном дурмане. Я же предпочитаю встречать явь лицом к лицу.       Ли Сицэн замер с пиалой в руке, только-только наполнив её. Высокомерные слова ударили по ушам. Этот человек вломился в его заведение, унизил, принудил к разговору, а теперь ещё смеет читать нравоучения о вреде вина?!       С яростью он грохнул пиалой о стол. Золотисто-янтарная жидкость выплеснулась на полированную древесину, растекаясь липкой лужицей.       — Послушай-ка, — нарочито спокойно и вкрадчиво заговорил он, — я сегодня поднялся в час Кролика, чтобы лично проверить новую партию вина: в прошлый раз мне умудрились подсунуть десяток кувшинов с уксусом вместо выдержанного. Затем я два шичэня разбирал счётные книги, ибо мой счетовод считает примерно так же хорошо, как я летаю. После — Шу Фуинь решила отчитать меня, своего хозяина, за новые расписные ширмы в главном зале. Следом — один из постоянных гостей, явившись уже пьяным, пытался влезть на второй ярус с улицы через окно, решив, что так быстрее. А потом явился ты. — Ли Сицэн ткнул пальцем в сторону Мин Шэнлина. — Устроил мне в зале позорище. Унизил мою распорядительницу и превратил моего лучшего стража в «мудреца», заставив пялиться на собственную руку. Настоял на разговоре. И теперь ты объясняешь мне, что вино — это дурно…       Он набрал воздуха в грудь и закричал:       — Довольно! Хватит с меня твоих нравоучений и высокомерия! Ты хотел поговорить? Так говори! Задавай свои проклятые вопросы и убирайся вон из моей жизни! У меня нет ни времени, ни желания созерцать твоё совершенство!       Раскрасневшись, хозяин тяжело дышал. Руки его дрожали.       Мин Шэнлин, казалось, и не заметил его вспышки. Он добился своего: беседа наконец пошла в нужном ему направлении.       — Мне нужны сведения, — начал он спокойно, словно ничего не произошло. — Или легенда. О человеке. Мне сказали, что ты собираешь истории и слухи, знаешь то, чего не знают другие. Я готов заплатить.       — О, разумеется, ты готов заплатить! — язвительно усмехнулся Ли Сицэн, снова подливая вина в пиалу. — Все вы, заклинатели, так говорите. А потом оказывается, что ваша плата — это «честь», оказанная мне вашим визитом. Или «благословение», снизошедшее на мой недостойный дом, за которое я ещё и благодарить должен! Или прочий подобный вздор!       Он сделал глоток, не отводя взгляда от заклинателя, резко выдохнул и кивнул, попытавшись сделать вид, что подуспокоился.       — Ну что ж, удиви меня. Кто этот человек? Кого же ищет столь великий и чистый разумом господин в моём скверном приюте?       — Цю Иньжэньсянь.       Только поднёсший пиалу к губам, Ли Сицэн поперхнулся. Закашлялся, забрызгав вином дорогой шёлк. С досадой растерев пятна рукавом, пока пытался подавить кашель, он уставился на Мин Шэнлина; гнев сменился изумлением.       — За что мне это всё, Небеса? — пробормотал он себе под нос. — Неужто среди вас, бродячих меченосцев, новое поветрие? Гоняться за старыми байками? Выкапывать из могил древние имена, которые добрая половина учёных мужей считает выдумкой?       Он тяжело опустился на мягкие подушки у столика и принялся растирать виски круговыми движениями сложенных вместе указательного и среднего пальцев.       — Ты хоть представляешь, кого ищешь? — спросил он уже спокойно и очень устало. — Не человек то, а призрак, чьё имя сотни лет произносили лишь шёпотом, дабы не накликать беду.       Медленно Ли Сицэн поднял снизу вверх взгляд на заклинателя.       — И ты врываешься в мой дом, требуя, чтобы я поведал тебе о нём?       — Рассказывай, — приказал Мин Шэнлин.       Он отошёл от стены, подошёл к столику и со звонким стуком опустил перед Ли Сицэном серебряный слиток.       Тот криво усмехнулся: одного такого слитка хватило бы, чтобы оплатить целую пару дней проживания в лучших покоях Павильона.       — Надо же… Я думал, ты насчёт платы шутил…       Взяв слиток, хозяин повертел его в пальцах, оценивая вес. Да, внушительно. Хватит даже не на пару, а на все дня три.       — Хорошо… Ты заплатил за историю — её и получишь. — Ли Сицэн опустил серебро обратно на стол. — Садись и слушай сказку на ночь, великий заклинатель.       Мин Шэнлин не сел. Он вернулся к стене и опять облокотился на неё спиной, скрестив руки на груди. Глянув на него, Ли Сицэн пожал плечами, мол, как угодно.       — Давным-давно, в те времена, когда ещё не правил род Лун, а карта Поднебесной выглядела совсем иначе, скрывалась в горах школа совершенствующихся, что звалась Весенней Ночью, — он налил ещё вина, сделал поспешный глоток и на мгновение прикрыл глаза. — Говорят, то была школа праведная и уважаемая. Не самая большая и далеко не самая известная, ибо в те времена существовали школы с более громкими именами и кланы с более длинной родословной, но их почитали за мастерство. Техники владения мечом Весенней Ночи считались одними из лучших, а их постижение природы ци было столь велико, что даже мастера из других школ и крупных орденов тайно приезжали к ним на обучение, а такое само по себе говорит о многом, ибо ордена и по сей день не любят признавать, что им есть чему учиться у других людей… Главой Весенней Ночи в те годы был молодой, но невероятно одарённый мастер — Цю Иньжэнь.       Ли Сицэн задумчиво посмотрел в свою пиалу. Неосознанно он поднёс её ко рту, но вдруг замер и решительно поставил на стол.       — Легенды гласят, — заговорил он чуть тише, — что он был избранником самих Небес, какие рождаются один на тысячу лет. Цю Иньжэнь довёл учение школы Весенней Ночи до немыслимого совершенства. Превзошёл всех своих предшественников, создав техники, до него считавшиеся невозможными, и, по слухам, нашёл способ коснуться вечности. За это его прозвали Повелителем Весны, а он сам осмелился добавить к своему имени иероглиф «сянь», назвавшись Цю Иньжэньсянем.       Мин Шэнлин наблюдал за Ли Сицэном с неотрывным вниманием и мысленно отметил: неудивительно, что этот человек собирает легенды — у него несомненный дар рассказчика. Голос, лишённый крика, оказался на удивление приятным.       — Но, как то часто бывает в старых преданиях, великое свершение обернулось великой бедой. — продолжал тем временем хозяин Павильона. — Никто не знает наверняка, что именно произошло. Домыслов много, и каждый звучит правдиво ровно до того момента, пока не начинаешь думать о нём серьёзно.       Он пожал плечами и, нахмурившись, кинул взгляд в распахнутое окно, за которым медленно начинало темнеть чистое небо.       — Быть может, он ошибся в ритуале? Сила, которую пытался подчинить, обратилась против него? Или его предал кто-то близкий? Лучший друг? Брат? Возлюбленная? Самый верный ученик? А может, он намеренно ступил на тёмный путь в погоне за могуществом, заключив сделку, за которую пришлось отплатить душой?       Качнув головой, Ли Сицэн внимательно посмотрел на Мин Шэнлина.       — Правду о случившемся так никто и не узнал, но все нити домыслов в конце сплетаются в единую: в одну страшную ночь Повелитель Весны обезумел, — он задумчиво начал очерчивать пальцем край пиалы. — В том безумии Цю Иньжэньсянь уничтожил всё, что когда-то любил, омыв свой меч в крови собственных учеников и разрушив школу. Крики в ту ночь разносились на сотни ли, земля почернела и пошла трещинами, деревья обратились в уголь, а цветы и травы — в пепел. С тех пор на руинах Весенней Ночи не растёт ничего.       За окном издалека донёсся звон храмового колокола. Ли Сицэн дождался, пока звук затихнет, и лишь тогда продолжил:       — Но на этом он не остановился. Безумие гнало его по свету, и повсюду, где он ступал, сеял смерть. Семь малых школ и два великих ордена пали от его меча. Его имя внесли в императорский указ как первого злодея, подлежащего уничтожению. За голову назначили награду, сравнимую с казной целой провинции. Величайшие мастера того времени объединялись, чтобы выследить и положить конец его злодеяниям, но тщетно.       Ли Сицэн медленно развёл руками в стороны.       — Он был неуловим и непобедим, появлялся из ниоткуда и исчезал в никуда. Те, кто выходил против него, не возвращались. А потом… — он громко щёлкнул пальцами. — Просто исчез на сотни лет. Со временем о нём забыли, а из имени сплели предостерегающую легенду о том, что случается с теми, кто слишком жаждет силы.       Мин Шэнлин слушал, не перебивая. Рассказанная история, пусть и очевидно приукрашенная для ушей простолюдинов, в своей сути совпадала с тем, что он прочёл в древней лекарской книге. Безумие. Проклятие. Многое сходилось.       — Это всё? — спросил он, когда Ли Сицэн замолчал.       — Всё? — невесело хмыкнул хозяин Павильона. — Нет, только начало. Самое интересное случилось не так давно.       Он вновь потянулся к кувшину, чтобы наполнить пиалу, но передумал и опустил ладонь на столик.       — Тридцать лет назад — во время войны с кочевниками Ху. Ты, верно, слишком молод, как и я, чтобы помнить те дни лично, но мне доводилось слушать рассказы старших. Времена те были страшные. Тигры хлынули через границы и теснили Драконьи войска со всех сторон. Полководцы терпели поражение за поражением. Лучшие генералы Империи не могли их остановить. Казалось, что Великая Лун вот-вот падёт, Тигры захватят столицу и объявят Драконий Трон Тигриным. Тогда наш нынешний император, Дракон во Плоти, который сам едва взошёл на Трон после гибели брата на той же войне, сотворил нечто немыслимое. Только представь его отчаяние: юноша, потерявший последнего члена своей семьи…       Ли Сицэн оперся руками на столик и чуть подался вперёд.       — Каким-то чудом его ищейки разыскали того призрака, Цю Иньжэньсяня, скрывающегося в глухих горах. Никто не знает, как Императору удалось принудить его к сделке. Угрожал ли он ему? Имелась ли у него на руках слабость Повелителя Весны? Посулил ли всенародное прощение или несметные богатства? Или, быть может, Дракон владел тем единственным, чего желал древний призрак? Тайна… Но так или иначе, Повелитель Весны вышел на поле боя один против тысячной армии Ху. И победил. За один день. А если верить самым смелым рассказам — всего за один шичэнь. Он учинил такую бойню, что земля в той долине, говорят, и поныне не рождает ничего, кроме горькой полыни. Место то проклято. Пропитано кровью и страданием столь глубоко, что земля не в силах забыть тот ужас.       Ли Сицэн передёрнул плечами, мороз пробежал по коже от одной лишь мысли о случившейся некогда бойне.       — Он спас Драконью Империю. Безумный убийца, которого искали сотни лет, стал героем, которого все боялись. А после битвы вновь исчез, словно его и не было.       Всё же наполнив пиалу, хозяин жадным залпом осушил её и с глухим стуком поставил на стол.       — Вот и вся история о чудовище, на один день ставшем героем. Или о герое, бóльшую часть жизни бывшим чудовищем. Сам выбирай, что тебе больше нравится, — закончил он.       Он вновь потянулся к кувшину, но тот уже оказался пуст. Ли Сицэн скривился, наклонил его сильнее, окончательно убедился в пустоте и вздохнул с разочарованием. Затем глянул на вторую пиалу, наполненную для «гостя». Кинул короткий взгляд на заклинателя. И, не раздумывая, осушил и её. А что такого? Тот всё равно не пьёт, не пропадать же доброму вину!       — Разумеется, большинство учёных мужей считают это… просто выдумкой, — пробормотал Ли Сицэн, поставив пиалу рядом с первой. — Мол, не было одного человека, а была целая обитель могущественных отшельников, которых Император призвал на службу, или что победа — заслуга полководцев, а образ Повелителя Весны выдумали, чтобы вселить в воинов отвагу. Красивая сказка для имперских летописей, как думаешь? Может, и так. Победа была — это непреложно. А вот был ли Повелитель Весны… поди проверь.       Он умолк, с вызовом глядя на Мин Шэнлина, мол, я своё дело сделал, рассказал тебе всё, что знаю, серебро отработал, так что будь добр — удивляйся и убирайся.       Но Мин Шэнлин не собирался уходить и уж тем более не собирался удивляться. Он обдумывал услышанное, мысленно отделяя зёрна истины от шелухи домыслов и прикрас рассказчика.       — Цю Иньжэньсянь прожил несколько сотен лет, — размышляя вслух, не спрашивая, медленно произнёс мужчина. — Значит, он действительно обрёл или долголетие, или истинное бессмертие. Какой у него уровень совершенствования? Твои россказни про вечность — правда?       Громко хлопнув ладонью по столу, Ли Сицэн резко расхохотался.       — Уровень совершенствования?! — раскатисто переспросил он. — Да откуда мне знать? Я что, похож на совершенствующегося? Посмотри на меня! Я человек земной! Не мастер! Не посвящённый в ваши тайны!       С негодованием он всплеснул чуть подрагивающими руками.       — Я его в глаза никогда не видел! И не желаю! И, по правде говоря, сомневаюсь, что он вообще существовал! Скорее всего, то просто страшная байка. Выдумка, со временем обросшая подробностями, потому и стала казаться правдой. Не более! И мой тебе добрый совет: думай так же. Забудь об этом имени и перестань его искать, за чем бы он ни был тебе нужен. Займись чем-нибудь полезным! Медитируй, истребляй демонов, спасай деревни, постигай какие-нибудь девять ступеней очищения и пройди хоть тридцать три посвящения, метай молнии взглядом… Чем вы там ещё занимаетесь?       Желая добавить ещё нечто язвительное о заклинателях и их способности видеть тайны там, где их нет, Ли Сицэн уже открыл рот, как вдруг осёкся. Взгляд стал мутным, и смотрел он сквозь Мин Шэнлина, погрузившись в далёкие неприятные воспоминания.       — Хотя… — протянул он тихо, нервно, но негромко забарабанив пальцами по столу. — Был один человек, который верил в эту байку по-настоящему. Мой старший дядя, брат моего отца. Он был простым бубином, его забрали на ту самую войну с Ху. Натянули на голову шлем, сунули в руки копьё… Таких, как он, были тысячи. Дяде повезло — он выжил. Но вернулся… другим. Телом — цел, ни единой царапины, что само по себе чудо после такой бойни, но вот тут…       Ли Сицэн помрачнел и постучал пальцем по виску.       — Он повредился умом. По ночам кричал так, что сбегались соседи, а днём сидел, уставившись в стену, и всё бормотал… бормотал, бормотал… всякое, — мужчина потёр ладонями лицо. — Дядя почти ни с кем не говорил, порой не узнавал родных и не помнил, кто он и где находится. Я совсем мальчишкой был, когда он умер, но на всю жизнь запомнил его взгляд и те бормотания.       Он замолчал на несколько ударов сердца, потом резко выдохнул.       — Иногда у него случались просветления, и он рассказывал о той битве. Дядя числился в запасном отряде, видел всё с холма. И клялся всеми богами и предками, что видел Повелителя Весны. Он описывал то снова и снова, каждый раз одинаково: как мужчина с белоснежными волосами в белом одеянии вышел против целой орды зверей в человечьем обличье и шёл им навстречу совершенно один, как двигался, словно молния, а его меч сиял серебром, залитым кровью, и Тигры падали сотнями, не успевая даже замахнуться. Дядя говорил, то было не сражение… а жатва.       Воспоминания о безумном дяде Ли Сицэну неприятны. Он не любил о нём думать. Не любил вспоминать пустые глаза и бессвязное бормотание, ночные крики. Не любил вспоминать, как семья стыдилась дядю и прятала от соседей. Несмотря на столь малый возраст (сколько ему было, когда дядя умер? вёсен пять или шесть, не больше), то слишком отчётливо отпечаталось в памяти.       — Он много чего ещё бормотал, — продолжил он нехотя, опустив взгляд на свои ладони. — Всякие бредни про то, что Повелитель Весны был не один, что позади него стояла какая-то тень, направляющая его руку… Никто не слушал его. Кто же всерьёз воспримет речи безумца? — Ли Сицэн сморщился. — Он говорил, что сила Цю Иньжэньсяня заключалась не только в мастерстве. Говорил, что тот владел уникальным артефактом. Мечом. Дядя называл его… Меч Силы? Как-то так… Да, точно… Шэньли чжи Цзянь… Дядя твердил: тот меч сиял так ярко, что на него было больно смотреть, и каждый удар его сотрясал землю.       Мин Шэнлин перестал дышать.       Шэньли чжи Цзянь. Меч Божественной Силы.       Божественной.       Это слово для него являлось всем. Великая цель, которую начертал для него учитель, грандиозна. Она требовала не просто превзойти человеческие ограничения, а коснуться божественного. Для этого ему понадобятся не только несравненная личная мощь, но и артефакты божественного ранга — предметы, в коих заключена частица истинной, созидательной или разрушительной силы Небес. Мин Шэнлин пытался искать такие артефакты, когда появлялись хоть какие-то слухи о них, но находил лишь подделки: могущественные, но всё же земные творения, созданные руками смертных.       «Дабы коснуться божественного, нужно орудие, уже познавшее его прикосновение».       И вот сейчас собиратель слухов, хозяин зелёного терема, сам того не ведая, указал ему на след меча, который безумный бубин, на чьи слова в обычный день и уличный торговец не купился бы, назвал божественным. Если Цю Иньжэньсянь — не просто байка, а реальное существо, пережившее столетия… Если он владеет таким мечом… это меняло всё.       Не просто ещё один слух, от которого можно отмахнуться, а, быть может, прямая дорога к цели. Кратчайшая из всех возможных. Именно такой меч… ему необходим.       Божественный меч для будущего бога.       Ли Сицэн уловил перемену. В ледяной бездне глаз «гостя» вспыхнул огонь одержимости. Хозяину Павильона стало не по себе. Он понял, что неосторожным словом разбудил в заклинателе нечто, чему лучше бы спать вечно.       — Эй, — нерешительно протянул он, пытаясь вернуть беседу в более спокойное направление. — Ты только не принимай бредни моего повредившегося умом дяди за истину. Он много чего говорил! Видел драконов в облаках и разговаривал с почившей бабушкой каждую полную луну!       Ли Сицэн натужно рассмеялся, силясь изобразить веселье. Выходило, по правде говоря, скверно.       — Меч Силы… Да померещилось ему, вот и всё. Солнце блеснуло на стали, а испуганный разум домыслил остальное, превратив обычный клинок в божественное орудие. Так работает человеческое воображение, особенно у тех, кто пережил великий страх. Нет никаких «божественных» мечей! Выдумка то для доверчивых дураков!       Но Мин Шэнлин его не слушал.       Цю Иньжэньсянь реален. Не легенда. Не выдуманный образ. Настоящий человек. Настоящий заклинатель. Настоящий бессмертный, проживший сотни лет. И это уже не простая догадка, а настоящая уверенность, ибо слишком много несвязанных свидетельств и схожих деталей, слишком глубок след, оставленный в памяти поколений. Легенды так не живут — размываются со временем.       Стало быть, Цю Иньжэньсянь, если остался жив (в чём Мин Шэнлин не сомневался, ибо бессмертный принимал участие в войне тридцатилетней давности, а тридцать лет для такого существа — что несколько раз моргнуть), страдает от древнего проклятия — болезни, если угодно, — вызванного не менее древним ядом, о природе которого ведомо Мин Шэнлину. И было ведомо его учителю.       И бессмертный владеет артефактом, который может оказаться истинно божественным, а не земным творением рук смертных.       Мысли обрели ясность: найти Цю Иньжэньсяня и получить Меч Силы. Любой ценой. Но предпочтительно той, что не затронет ничего, чем Мин Шэнлин дорожит.       У него даже есть то, что можно предложить в обмен. То, чего никто другой не мог предложить за прошедшие столетия.       Исцеление.       — Где он? Где найти Цю Иньжэньсяня?       Ли Сицэн отшатнулся, чуть не опрокинув столик, пытаясь отодвинуться подальше от чужого неотступного взгляда, выставив перед собой руки, будто это могло помочь.       — Я же сказал, что не знаю! — сорванно воскликнул он. — Никто не знает! Он исчез тридцать лет назад! Растворился! Может, он мёртв. Или ушёл в глубокое уединение, что его и через тысячу лет не сыщут. Да и кто знает, может, его и вовсе никогда не было!       Он замахал обеими руками, словно желая отогнать от себя не только слова гостя, но и его самого.       — Я собиратель слухов, а не прорицатель! Моё ремесло — копить истории, а не выслеживать бессмертных убийц! Это не моё дело! Это вообще не дело для здравомыслящего человека!       Мин Шэнлин очень медленно покачал головой.       — Нет. Он не умер. И он существует, я знаю. Ты поможешь мне найти его.       — Я?!       Разметав по сторонам подушки, на которых сидел, Ли Сицэн вскочил на ноги, вновь сорвавшись на гневный крик:       — Да с чего бы?! Я тебе всё рассказал! Всё, что знал! Наш уговор исполнен, мы в расчёте! Я не собираюсь помогать тебе охотиться на проклятых призраков, существовавших ещё до того, как мои предки научились палочки для еды держать!       — Ты поможешь, — спокойно повторил Мин Шэнлин.       Он неторопливо подошёл к столику и положил на него второй серебряный слиток, вдвое больше первого.       — Это плата за дальнейшие сведения. Ты, как сам только что признал, — собиратель слухов, это твоё ремесло. Ты знаешь людей, а те, в свою очередь, знают других людей. Ты отыщешь для меня любое упоминание о нём или о его школе за последние тридцать лет. Слух, сплетня, обрывок предания, бессвязная речь пьянчуги на улице — любая крупица, что укажет путь. И сообщишь мне.       Ли Сицэн почувствовал себя загнанным в угол. Мысль отказаться была смехотворной. Сказать «нет»? Выставить незваного гостя вон? Он помнил угрозу — человек перед ним не из тех, кто принимает отказ.       — А если не найду? — с отчаянием шёпотом спросил он.       — Найдёшь, — с леденящей уверенностью ответил Мин Шэнлин. — Ты приложишь все усилия, ибо от этого зависит покой твоего заведения.       Он помолчал немного и добавил, ядовито усмехнувшись:       — И твоей спальни.       Ли Сицэн вздрогнул.       Заклинатель в чёрном, коротко кивнув, развернулся и направился к выходу.       — Я вернусь через три дня, — бросил он через плечо. — К моему возвращению у тебя должны быть вести.       Дверь за ним тихо стукнула. Ли Сицэн смотрел на неё несколько долгих ударов сердца, затем ноги его подкосились, и он безвольно рухнул на разбросанные подушки, пряча лицо в ладонях.       Проклятье.       Проклятые заклинатели.       Проклятые древние убийцы.       Проклятые божественные мечи.       Он раздвинул пальцы и посмотрел из-под них на серебро, лежащее на столе. Целое состояние. Впервые в жизни Ли Сицэн с горечью подумал, что есть то, чего не купишь ни за какое серебро. Покой — одна из них.       А он только что променял свой покой на два холодных слитка.       Опустив руки, он уставился в расписной потолок, задрав голову.       — Мне просто хотелось спокойно вести дела и собирать истории, — сообщил Ли Сицэн потолку. — Разве я слишком многое просил?       Потолок не ответил.