За бессмертие надлежит платить

      Два утра, день и ночь привели Мин Шэнлина к стенам уездного города Ци.       Он шёл почти без остановок, прерываясь лишь в предрассветные часы на краткий отдых. Садился, где придётся, закрывал глаза и погружался в размеренное дыхание на время, за которое сгорает палочка благовоний. Такой передышки ему хватало, чтобы восстановить силы так, как иному смертному не помог бы и сон от заката до рассвета.       Горные тропы сменялись просёлочными дорогами, те, в свою очередь, уступали широким торговым трактам, всё более оживлённым по мере приближения к предстоличным землям, где в обе стороны двигался нескончаемый людской поток.       Дважды ему попадались разбойничьи засады — жалкие сборища голодных оборванцев, вооружённых ржавыми клинками. Первая поджидала его в теснине меж двух холмов, где дорога сужалась до ширины одной повозки. Шестеро преградили ему путь, увидев в одиноком путнике в добротных одеждах лёгкую добычу. Мин Шэнлин не стал даже обнажать меч. Он лишь остановился и взглянул на главаря. Тот внезапно задрожал, выронил свой ржавый тесак и, отчаянно замахав руками, завопил своему ничего не смыслящему сброду: «Уносим ноги, живо»!       Вторая ватага оказалась глупее, поскольку не отступила сразу. Исход, впрочем, был тот же, только закончилось всё быстрее и с несколькими переломанными костями со стороны нападавших.       Стены уездного города показались ещё издали.       Уездный город Ци — уже не захолустное поселение, затерянное в долине, а настоящий город-крепость, форпост имперского порядка на подступах к столице, Драконьему Городу. Высокие, почти в три человеческих роста стены из серого камня, увенчанные сторожевыми башнями, вызывали уважение у всякого. Неохотное — даже у Мин Шэнлина. Эти стены возводили на века тысячи подневольных тружеников под надзором имперских зодчих, и своё предназначение они исполняли безупречно: отделяли порядок от дикости. Глядя на них с тракта, Мин Шэнлин думал, что люди умеют строить основательно, когда им есть что защищать и кого бояться. Жаль, что о сохранности собственного рассудка они не пекутся с той же ревностью.       У массивных, окованных железом ворот стояла городская стража. Четверо — у самих ворот, ещё несколько — на башнях по бокам. Доспехи начищены, копья держат твёрдой рукой, как и подобает. Взгляды строгие и внимательные. Стражники тщательно проверяли каждую въезжающую повозку, заглядывая под полог, и требовали путевые дощечки у всякого подозрительного путника. Они несли службу с усердием, что само по себе являлось редкостью.       Мин Шэнлин остановился в стороне от потока желающих попасть в город и окинул взглядом стены, ворота и башни. Проблема: у него нет жетона школы, который можно было бы предъявить, дабы миновать лишние вопросы. Никогда и не было. С детства он воспитывался учителем вдали от школ и орденов, вдали от их бумажной волокиты и сословных ступеней. Учитель не утруждал себя подобными формальностями — к чему они тому, кто стоит выше мирских условностей? Мин Шэнлин унаследовал это пренебрежение. До сего дня оно ещё ни разу не создавало ему серьёзных хлопот: лишь немногие города могли позволить себе роскошь выставить на ворота настоящую стражу. Большинство мест, где он бывал, не имели ни стен, ни воинов, способных его остановить.       Здесь, однако, стража была. И своё дело она знала.       Мин Шэнлин мог бы просто преодолеть стену одним прыжком. Для него подобное не составило бы труда: несколько мгновений сосредоточения, короткий разбег — и он оказался бы внутри города, миновав вопросы и проверки. Но такое явление не осталось бы незамеченным. Стражники на башнях, случайные прохожие на улицах — кто-нибудь непременно увидел бы тень, перелетевшую через городскую стену. Пойдут слухи. Опять. Начнётся расследование. Ему нужны сведения, а сведения добывают в тишине, но не тогда, когда твоё имя выкрикивают на всех перекрёстках.       Оставался иной путь.       Мин Шэнлин развернулся и направился прочь от главных ворот, огибая городскую стену. Он шёл вдоль неё, пока не достиг небольших боковых ворот, предназначенных больше для торговцев, желающих ввезти свои товары. Здесь царили иные порядки: стражников лишь двое, проверки — для вида. Встав в хвост очереди, Мин Шэнлин уже успел заметить, как три повозки въехали в город почти без задержки. Каждый возница ненадолго придерживал лошадей у старшего из стражников, и после едва заметного движения рук тот провожал повозку ленивым взмахом. Что именно переходило из ладони в ладонь, его острое зрение позволило разглядеть без труда.       Когда подошла очередь Мин Шэнлина, молодой стражник впился в него жадным взглядом.       — Жетон школы или поручительное письмо, — уверенно бросили ему заученную фразу.       Мин Шэнлин не ответил. Он просто вынул из рукава серебряный слиток — небольшой, но увесистый, с клеймом столичной меняльной конторы — и протянул стражнику, глядя тому прямо в глаза.       — Этого достаточно? — спокойно спросил он.       Стражник сглотнул. На лбу его выступила испарина. Он не был глуп и понял всё разом: перед ним заклинатель — по одеждам и осанке, по мечу на поясе и уловимому ощущению чего-то опасного; заклинатель без документов — что сулило неприятности; но и заклинатель, небрежно предлагающий не пару медных монет. Серебро со столичным клеймом перевесило страх.       — Я… — он бросил быстрый взгляд на своего напарника, но тот увлечённо обирал очередного возницу и не обращал на них внимания. — Я не видел Вас, господин. Проходите.       Мин Шэнлин прошёл мимо, не удостоив его даже кивком. Унизительно. Он, идущий по великому Пути к великой цели, вынужден платить мзду продажной страже, подобно последнему торгашу, тайно провозящему свой товар, или беглому должнику. Подобное унижение стало лишь горьким напоминанием о том, как глубоко несовершенство въелось в этот бренный мир.       Едва Мин Шэнлин вошёл в город, как понял: здешний порядок — пыль в глаза.       Стоило ему миновать ворота и пройти несколько десятков шагов по главной улице, как его окутал привычный удушающий смрад человеческого мира, даже более сгущённый, чем в той злосчастной деревне. Здешние улицы, хоть и шире и вымощены неровным булыжником, утопали в грязи ничуть не меньше.       Кичащийся своей близостью к столице город, оказался подобен богато украшенной, но грязной чашке, до краёв наполненной мутной водой: яркая роспись на фасадах, нарядные фонари и резные вывески над зданиями; но стоило опустить взгляд, как глазам представали кучи отбросов у стен и крысы, деловито снующие вдоль сточных канав, и нищие калеки, что сидели в тени с протянутыми ладонями. Один из них, завидев Мин Шэнлина, было потянулся к нему, что-то сипя, но, поймав взгляд заклинателя, тут же отдёрнул руку и отвернулся.       Мин Шэнлин шёл сквозь толпу, никого не расталкивая и не повышая голоса. Вокруг него словно само собой образовывалось пустое пространство, ибо люди инстинктивно сторонились его отстранённой ауры, несущей в себе отголосок мощной, но сдержанной силы; они расступались, провожая его взглядами со страхом и любопытством, и тут же забывали, вновь погружаясь в свою суету. В Мин Шэнлине подобное вызывало лишь отвращение: беспорядочное нагромождение жизни, лишённой цели и смысла.       С невольной тоской он вспомнил чистоту и величественное безмолвие горных вершин, где каждый камень и каждое древо пребывают на своём месте, подчинённые великому порядку Небес.       Его путь лежал на центральный рынок. Он знал: если и можно отыскать крупицы сведений о делах давно минувших, начинать следует именно там. Рынок — не просто торжище, а сердце города, куда стекаются не только товары, но и кровь его жизни — слухи и легенды, предания и молва со всех концов Поднебесной. На рынке купец, торгующий шёлком с запада, мог между делом поведать о древнем святилище, мимо которого вёл свой караван; старуха-травница могла помнить сказки своей бабки. Даже какой-нибудь странствующий буддийский монах, молча стоящий с чашей для подаяний, мог хранить в своей памяти имена, давно стёртые из памяти мира. Именно в гуще крикливого простонародья и появляется возможность услышать то, что никогда не доверят бамбуку и шёлку.       Он остановил первого же прохожего, который выглядел достаточно незанятым, чтобы дать ответ. Сухой старик с узловатой палкой нёс куда-то небольшой узелок и явно никуда не торопился. Мин Шэнлин произнёс одно слово:       — Рынок.       Тот вздрогнул от обращённого к нему голоса, поднял глаза и, увидев, кто перед ним, торопливо и сбивчиво забормотал объяснения, указывая палкой, мол, прямо до конца улицы, затем налево, мимо храма неведомого божества, чьё имя Мин Шэнлин не счёл нужным запомнить, — и там уже будет слышно. Заклинатель коротко кивнул и пошёл в указанном направлении, не дожидаясь, когда старик закончит. Тот долго смотрел ему вслед, бормоча себе под нос что-то про «ходют тут всякие изваяниями, двух слов связать не могут» и «а вот в мои-то времена…».       Рыночный шум Мин Шэнлин и впрямь услышал задолго до того, как увидел само торжище.       Под бесчисленными навесами из выцветшей ткани и соломы шла бойкая торговля всем, чем только можно торговать: горы ярких овощей и плодов соседствовали с мясными рядами, где на крюках висели свежеразделанные туши — кровь с них стекала в подставленные лохани, над которыми вились тучи мух; пряный дух специй из южных земель смешивался с рыбным смрадом и едким запахом лука и чеснока. Торговцы шёлком расхваливали свой товар, разворачивая ослепительные отрезы ткани и крича во всё горло: «Лучший шёлк! Прямо из Драконьего Города! Такого нигде не найдёте!»; рядом ремесленники выставляли на продажу грубые глиняные горшки и изящные расписные пиалы.       Заметив Мин Шэнлина, один из гончаров тут же вскочил и закричал, заглушая гомон соседей:       — Господин! Почтенный господин! Не желаете ли взглянуть на мой товар? Подойдите, посмотрите! У меня есть особые чайники для целебных трав! Для таких учёных мужей, как Вы! Сам леплю! Глина-то особая, жар на шичэнь дольше обычной держит!       Мин Шэнлин прошёл мимо. Гончар и не подумал обижаться — тут же с тем же рвением накинулся на следующего прохожего. Мастер своего ремесла, не иначе.       Шёл он медленно, не столько идя, сколько позволяя толпе нести себя. Взгляд его скользил по лицам, прилавкам и вывескам, а обострённый годами практик слух просеивал общий гул, вылавливая из него отдельные разговоры в поисках нужных слов.       Увы, в сети его слуха попадался лишь обычный городской сор.       — Слыхала, Хуанхоу снова больна! Так и не подарить Сыну Неба наследника… порченая женщина, злые духи ей мешают!       За прилавком с солёными овощами две торговки в одинаковых синих передниках обсуждали дела Драконьего Дворца с таким видом, будто лично присутствовали при утреннем докладе Сыну Неба. Мин Шэнлин подумал мельком: если бы жалование императорским советникам было соразмерно той ценности, какую те женщины приписывали своим пересудам, Драконья казна давно бы опустела.       — Цена на рис теперь — что золото! Проклятые казнокрады, когда же они нажрутся?! — мужчина в потрёпанном одеянии яростно переругивался с соседом. Оба были единодушны в том, что виноваты лихоимцы-чиновники, но никак не могли поделить вину между губернатором уезда, наместником провинции и кем-то из министров Драконьего Города.       Свои расспросы Мин Шэнлин решил начать с самых старых лавок, ибо те чаще всего передаются от отца к сыну, и хозяева их помнят то, о чём остальной мир давно позабыл. Молодой торговец знает лишь цену на товар да свежие слухи, в то время как старый хранит в голове предания.       Он выцепил взглядом лавку торговца зерном.       За прилавком, заставленным мешками, сидел краснолицый мужчина с обветренной кожей. Руки его напоминали корневища старого дерева. Сама лавка, тёмная и растрескавшаяся, явно была одной из старейших на рынке, да и хозяин её выглядел так, будто просидел здесь не один десяток лет, вбирая в себя все окружающие звуки и истории.       Мин Шэнлин остановился перед прилавком. Торговец как раз ссыпал в ладонь медяки с квадратным отверстием, полученные от предыдущего покупателя, и сноровисто нанизывал их в связку, пересчитывая. Заклинатель терпеливо ждал, не видя смысла торопить мужчину, ибо спешка — удел смертных.       — Мне нужны сведения, — произнёс он без предисловий, когда торговец спрятал связку меди куда-то под прилавок.       Торговец обернулся и смерил его оценивающим взглядом. Увидев чёрные одежды, безупречную осанку и меч на поясе, он тут же изменился в лице. Расчёт торговца прост и ясен: заклинатель — значит, благородный господин и наверняка при деньгах; при деньгах — значит, с ним надобно обходиться почтительно.       — Слушаю, почтенный господин! — торговец подался вперёд, опираясь широкими ладонями о прилавок. — Чем могу служить? Если господину нужен рис для подношений предкам или духам, то Вы обратились куда надо! У меня есть лучший — с юга, зёрнышко к зёрнышку, белоснежный! Или, быть может, господину нужен чёрный рис для особых отваров? Я слышал, учёные мужи…       — Меня не интересует рис, — негромко, но властно прервал его Мин Шэнлин.       Торговец тут же умолк, словно ему заткнули рот, и с недоумением захлопал глазами.       — Меня интересует человек. Или легенда о нём. Цю Иньжэньсянь.       При звуке этого имени добродушное лицо торговца исказилось. Улыбка сползла, глаза испуганно округлились. Он суетливо огляделся по сторонам, словно боялся, что их подслушивают, и отшатнулся от прилавка, едва не опрокинув мешок. Тот повалился, но торговец успел его подхватить прежде, чем содержимое рассыпалось.       — Т-с-с! — зашипел он, приложив дрожащий палец к губам. — Не произносите это имя здесь, господин! Умоляю! Это проклятое имя, оно приносит несчастье! Я ничего не знаю и знать не хочу! Прошу Вас, поищите в другом месте! Ступайте, ступайте!       Торговец поспешно отвернулся и принялся с показным усердием перебирать мешки, ясно давая понять, что разговор окончен.       Мин Шэнлин смерил его презрительным взглядом. Страх. Суеверный страх перед именем, смысл которого этот человек давно утратил. Как и ожидалось.       «Но страх — тоже сведения», — подумал заклинатель, отворачиваясь. Если простое упоминание имени вызывает такую панику спустя сотни лет, значит, за ним стоит нечто действительно весомое. Нечто, оставившее глубокий шрам в народной памяти, даже если о клинке, нанёсшем ту рану, давно позабыли.       Это означало, что имя подлинное. Что человек за ним — существовал. И то, что он совершил… или что с ним случилось, — было достаточно значительным, чтобы спустя многие годы заставлять людей испуганно оглядываться через плечо.       Интересно.       Следующей его остановкой стала лавка торговца шёлком. Она располагалась в лучшей части рынка, ближе к выходу на главную улицу, где заканчивались зловонные ряды с овощами и мясом и начиналось то, что здешние торговцы, по-видимому, почитали за… изящество.       Навес здесь — не из выцветшей рогожи, а из плотной ткани глубокого синего цвета; прилавок сиял свежим лаком. На деревянных распорках висели отрезы шёлка, и лёгкий ветерок, играя с ними, заставлял их переливаться на солнце.       Хозяин лавки оказался человеком иного склада, нежели торговец зерном: худой, в изящном одеянии из собственного товара — тёмно-синего шёлка с вышивкой по воротнику; пальцы у него тонкие с ухоженными ногтями; тщательно расчёсанная и умащённая благовонным маслом бородка. На лице застыло выражение заносчивого превосходства, свойственное тем, кто привык иметь дело с жёнами чиновников и богатых купцов, а не с рыночной чернью.       Мин Шэнлин подошёл к прилавку. Торговец оглядел его и, видимо, остался доволен: чёрный шёлк одежд был отменного качества, а осанка выдавала человека непростого. Он изобразил на лице вежливую улыбку.       — Чем могу быть полезен благородному господину?       Мин Шэнлин повторил свой вопрос.       Торговец шёлком не выказал и толики того ужаса, что исказил лицо зерноторговца. Он лишь слегка приподнял брови и одарил Мин Шэнлина снисходительным взглядом, каким учёный муж одаривает невежественного крестьянина, задавшего глупый вопрос.       — Цю… Инь… жэнь… сянь? — переспросил он, изнеженно растягивая слоги, будто подражая речи столичных знатных господ, и лениво поглаживая пальцами край отреза нежно-розового шёлка. — Хм-м… Знакомое имя… Дайте-ка подумать…       Торговец сделал вид, что глубоко задумался, силясь припомнить нечто далёкое и совершенно незначительное, сильно морща лоб.       — Ах, да. Это же из простонародных баек, разве нет? Про некоего безумного заклинателя, что уничтожил свою школу и бродил по миру, сея смерть, сотни лет назад? Бессмыслица, дошедшая до нас из глубины веков.       Он пренебрежительно махнул рукой и принялся поглаживать ухоженную бородку.       — Господин, Вы, должно быть, прибыли к нам издалека, — снисходительно продолжил торговец. — Из какой-нибудь глухой провинции, где до сих пор верят в подобные вымыслы. Здесь, в окрестностях Драконьего Города, такие сказки рассказывают разве что няньки непослушным детям, дабы утихомирить их. «Веди себя хорошо, а не то придёт Цю Иньжэньсянь и утащит тебя»!       Он коротко хохотнул собственному «остроумию», но, заметив, что лицо Мин Шэнлина не дрогнуло, резко осёкся и поспешно добавил, сбиваясь с тона:       — Это, господин, лишь досужий вымысел. Имя, которым пугают детей. Уверяю, такого человека никогда не существовало. Ни в хрониках Драконьей Империи, ни в записках почтенных мужей Вы не найдёте такого имени. Если господина интересуют подлинные предания о великих мастерах прошлого, а не о выдуманных чудищах, я могу указать на несколько чайных домов, где собираются учёные мужи и ценители древностей…       Не дослушав, Мин Шэнлин резко развернулся и пошёл прочь. Умственное высокомерие, зиждущееся на том же невежестве, раздражало его ничуть не меньше страха. Пожалуй, даже больше. Тот торговец зерном хотя бы чувствовал, пусть и не понимал, что за именем Цю Иньжэньсяня стоит нечто настоящее и опасное, но этот же, прикрывшись тонким слоем мнимых книжных знаний, не чувствовал ничего. Он был настолько упоён ими, что даже не допускал мысли о собственном невежестве, прикрытом жалкой видимостью образованности.       За спиной послышалось возмущённое кхеканье, затем — брошенное вполголоса «невежа из глуши… ни малейшего понятия о приличиях» и «понаприезжали с окраин… совсем не умеют поддерживать беседу». И тихий шелест шёлка — торговец вернулся к своим драгоценным отрезам.       Два разговора привели Мин Шэнлина к одному выводу: оба торговца знали одно и то же — ничего. Значит, и подход нужен иной, но он пока не мог понять, какой именно.       Он обошёл ещё несколько лавок.       Широкоплечий кузнец на произнесённое имя лишь мрачно глянул из-под кустистых бровей и отмахнулся затянутой в толстую рукавицу рукой, не прерывая работы. Молот продолжал ритмично бить по раскалённому металлу, высекая снопы искр. Мин Шэнлин постоял несколько ударов сердца, глядя на согнутую спину. Этот не боялся — просто не желал говорить, и никакая сила в мире не заставила бы его открыть рот, если сам того не захотел бы. Таких людей Мин Шэнлин мысленно уважал, впрочем, не давая тому уважению никакого видимого выражения; потому не стал настаивать.       Продавец чая, дряхлый старик за прилавком, уставленным глиняными сосудами с чайными листами, испуганно замотал головой, едва услышав имя. Его руки затряслись так, что пиала с чаем для пробы опасно накренилась, расплескав янтарную влагу на прилавок. Пятясь к задней стене лавки, он бормотал что-то неразборчивое.       Тут же из глубины лавки вышла его жена, суровая женщина, и заслонила мужа собой, впившись в Мин Шэнлина недобрым взглядом.       — Мой муж ничего не знает! — прикрикнула она. — Ступайте своей дорогой, господин. Нам недосуг беседы вести!       Старый каллиграф, чья спина ссутулилась от десятилетий, проведённых за низким столиком, выводил на заказ иероглифы: перед ним покоилась тушечница, лежали аккуратно разложенные кисти и стопка чистой бумаги. Выслушав вопрос, он задумчиво потёр подбородок.       — Цю Иньжэньсянь… хм… Да, что-то такое припоминаю. Старое предание. Очень старое. Покойная моя бабушка говаривала, когда я был ещё мальцом, про школу, что сгинула без следа, и про мастера, который… — старик досадливо поджал губы. — Но это было так давно, господин. Сам был дитём, а цзуму моя — доживала свой век, и разум её был подобен туману. Подробностей я не удержал…       Он развёл руками, запачканными тушью, и, тяжело вздохнув, покачал седой головой, искренне сокрушаясь, что ветхая память больше не хранит всех былых преданий.       Мин Шэнлин молча кивнул и пошёл дальше.       Обойдя с десяток лавок, он понял, что упёрся в стену глухоты и невежества, сложенную из суеверного страха и учёного пренебрежения. Раздражение нарастало. Мин Шэнлин привык, что мир подчиняется его воле. Чего бы ни пожелал, он это получал: силой, если нужно, или хитростью, если та уместна; деньгами, если не помогала хитрость. Но сейчас он увяз в болоте человеческой глупости, что лишало его самообладания. Как можно угрожать тому, кто искренне ничего не знает? Как можно купить знание у того, кто им не обладает?       Учитель говорил ему: «Гнев, А-Лин, — удел слабых. Он рождается, когда мир отказывается соответствовать твоим ожиданиям. Но мир не обязан им соответствовать. Ты должен видеть его таким, каков он есть, и действовать сообразно этому знанию, а не пытаться в ярости согнуть его под свою волю».       Мин Шэнлин знал: учитель прав. Учитель всегда во всём прав. Но сейчас следовать этому завету — выше его сил. Он хотел ответов. И хотел их немедля. А копошащаяся вокруг толпа невежественных смертных до отвращения бесполезна, ведь в их пустых головах не таилось ответов, которые он искал.

***

      На другом конце рынка немного тише.       К рядам с лекарственными травами и кореньями не забредали праздные зеваки: здесь покупали по нужде, а не от скуки.       Там, у одного из дальних прилавков, юноша в простой, немного запыленной, но вполне чистой серой одежде сосредоточенно изучал связки сушёных трав. На вид он совсем молод — земной путь его насчитывает всего лишь девятнадцать лет; невысокий и худощавый, с лицом серьёзным и почти суровым для своих годов. В его больших тёмных глазах застыла недетская внимательность — ни толики беззаботности, ни следа весёлой глупости, что свойственны прочим молодым бездельникам.       В левой руке он держал исписанный ровными столбцами иероглифов лист бумаги. Хмурился, вчитываясь в очередное название в списке, затем поднимал взгляд, отыскивая нужное на прилавке. Найдя, брал в руку пучок трав, внимательно осматривал его на свету, подносил к лицу, вдыхая аромат, и лишь после этого либо возвращал на место, либо с коротким кивком откладывал в сторону.       — Сонная трава нужна десятилетняя, почтенная, — вполголоса переговаривался юноша с пожилой торговкой за прилавком. — Эта слишком молода, отвар из неё выйдет слабым, а ему потребен крепкий. И листья надобно жёлтые, собранные осенью, в первый день увядания. Это крайне важно.       — Будет сделано, молодой господин, — покладисто кивнула торговка. Она отложила негодный пучок и принялась перебирать другие связки. — Не извольте беспокоиться. Для такого важного господина, как Ваш… болящий, мы найдём самое лучшее.       Юноша ничего не ответил, плотнее сжав губы. Он не любил, когда посторонние пытались проявить излишнее участие. Торговка уловила его молчаливое неудовольствие и благоразумно умолкла: она — одна из немногих, кто знал, с каким покупателем имеет дело.       Когда травы были собраны в свёрток, юноша принял его и уже потянулся к кошелю на поясе, чтобы расплатиться, как до слуха донёсся чужой голос. Он не понимал, как вообще умудрился его услышать, но каждое слово слышал отчётливо и ясно:       — Мне нужны сведения о человеке по имени Цю Иньжэньсянь.       Сердце юноши на миг замерло. Он застыл, стиснув в ладони монеты, и медленно повернул голову.       У соседнего прилавка стоял высокий мужчина в глубоко-чёрных одеждах. Красив, как изваяние гневного божества в покинутом храме: длинные тёмные волосы, собранные в хвост, открывали высокий лоб и резкие черты лица; но больше всего поражали его глаза. Тёмные, бездонные, они смотрели на мир с ледяным презрением. По спине юноши пробежал холодок.       Этот человек произнёс имя его… шицзуня.       Кто он? Откуда знает его имя, которое большинство людей произносит вполголоса и с оглядкой, если произносит вообще? Зачем он ищет учителя? В его голосе не чувствовалось ни почтения, ни дружелюбия — лишь властная воля, не терпящая возражений. Он искал. Целенаправленно. И, что хуже всего, искал почти в нужном месте, только не у тех людей.       Неужто враг? Один из тех, кто до сих пор верит в старые лживые слухи? Или, быть может, кто-то из прошлого учителя, о котором тот никогда не рассказывал?       Страх за учителя боролся с острым любопытством. Юноша знал: ему надлежит немедля уйти, вернуться и предупредить. Наставник учил его не искать беды попусту. Учил, что безрассудство — не доблесть. Но он не мог уйти, не узнав больше. «Если встретишь врага, сперва изучи его», — такому тоже учил наставник. Потому, если тот человек действительно недруг, тем более нужно узнать.       Юноша бросил на прилавок несколько монет и, спрятав свёрток с травами за ворот одежд, шагнул в сторону, растворяясь средь остального люда. Встал так, чтобы видеть незнакомца, но самому оставаться незамеченным.       И не спускал с него глаз.

***

      Последний прилавок в травяном ряду.       За ним сидела сгорбленная старуха. Возраст её определить не получалось, ибо она выглядела так, будто её земной путь разом насчитывал и семьдесят, и сотню лет. Из неряшливого узла седых волос, вперемешку с несколькими костяными шпильками, торчала сухая ветка со сморщенными красными ягодами, которую никто, кроме неё самой, не счёл бы уместным украшением для причёски.       Она не продавала обычные травы. Вместо них — странные узловатые коренья, перевязанные алыми нитями, мешочки с порошками неведомых цветов, древние амулеты и пучки птичьих костей, скреплённых комками глины.       Мин Шэнлин понял сразу: эта женщина — не простая торговка; она из тех, кто стоит на границе, что разделяет мир живых и мир духов.       Мужчина остановился перед ней. Старуха подняла голову. Её всевидящий взгляд пронзал, словно сдирая слой за слоем показную личину и забираясь как можно глубже, чтобы добраться до самой его сути; глаза её странного желтоватого оттенка, как у совы, а зрачки казались неестественно большими и тёмными.       — Сила в тебе велика, молодой господин, — неприятно для слуха проскрипела она. — Чистая, как свет зарождающейся звезды, и холодная, как тень от луны. Давно не видала таких. Чего ты ищешь на этом шумном рынке, среди грязи и суеты? Травы для духовных странствий? Кровь огненной ящерицы для закалки клинка? Или… быть может, средство от одиночества?       Старуха усмехнулась, а затем сухо захихикала. Мин Шэнлин ощутил раздражение: бабка видела слишком много… Или искусно делала вид, что воистину видит. Как бы то ни было, её слова об одиночестве попали слишком метко, чтобы оказаться простой догадкой. Однако, он пришёл не выслушивать проницательные дерзости.       — Я ищу знания, — ровно ответил Мин Шэнлин, не поддаваясь на её уловки, — об одном имени. Цю Иньжэньсянь.       Старуха резко замолчала и медленно закивала, будто давно знала, что кто-то придёт к ней именно с таким вопросом. Она не удивилась и не испугалась.       — А-а… Повелитель Весны, — протяжно выдохнула она и продолжила уже тише и вкрадчивее: — Ты гоняешься за голодным призраком, мальчик, чей век истёк так давно, что он лишь по привычке цепляется за мир явленный, не помня, зачем…       — Так он действительно существует? — спросил Мин Шэнлин.       — Существует ли боль в чужом сердце? — уклончиво ответила старуха, наклоняя голову на бок. — Можно ли увидеть тень там, где давно погас свет, её отбрасывавший? Таится ли сожаление в душе того, кто совершил непоправимое? Осталась ли горечь на устах того, кто выпил всё вино в чаше и нашёл на дне лишь безумие? Слышно ли эхо в горах, когда умолк крик, его породивший? Воистину ли виновен тот, чья вина лишь в том, что он выжил?       Она замолчала и, склонив седую голову, принялась перебирать одну из связок скрюченных корений. Мин Шэнлин нахмурился и ударил ладонью по прилавку, дабы вернуть её внимание.       — Я задал вопрос.       — Скажи, молодой господин, — немедленно отозвалась торговка, — наблюдает ли за нами луна, даже если мы не видели её уже давно?       Мин Шэнлин едва сдержался и сжал пальцы в кулак, царапнув ногтями по потрескавшемуся дереву.       — Луна. Есть. Всегда. — процедил он сквозь зубы.       При чём здесь вообще луна?! Видимо, бабка выжила из ума. Оно и не мудрено — в её-то летах многие и небо путают с землёй.       И ему было искренне жаль времени, потраченного на пустую болтовню.       Но как только заклинатель захотел уйти, торговка неожиданно очень громко откашлялась:       — Одни говорят: он — проклятый монстр! — твёрдо произнесла она. — Сотни лет пьёт кровь невинных, дабы продлить свою жизнь и не позволить угаснуть тому, что не должно угасать. Демон в человеческом обличье, утративший всё человеческое.       Мин Шэнлин замер, обернувшись через плечо.       — Другие молвят: он — благородный герой, спасший Драконью Империю в час великой нужды! Воин, отдавший всё ради тех, кто проклял его имя. Третьи же шепчут: он — страшное напоминание для совершенствующихся, возгордившихся своим мастерством, о том, что даже за бессмертие надлежит платить.       Она подняла неожиданно ясный взгляд на Мин Шэнлина, и мужчина развернулся к ней всем телом, подойдя обратно к прилавку.       — А правда?       — А кому она нужна, эта правда?! — торговка сильно нахмурилась. — Правда — она как река, молодой господин! Каждый видит её со своего берега и думает, что видит всю реку. Но другой берег далеко, и что там — попробуй разгляди! Можно ли отделить цветок от корня, из которого он вырос, и сказать, что цветок теперь сам по себе? Долго ли проживёт такой цветок? Разве можно познать весну, не изведав стужи зимы? И можно ли судить о пламени, видя перед собой лишь горстку пепла?       Она скривила сухие губы и недовольно качнула головой.       — Каждый выбирает ту историю, которая ему больше по нраву. Ту, что созвучна его сердцу. Люди много что говорят, молодой господин. Говорят, тот, кто уходит в вечную ночь, не исчезает без следа. Говорят, весна возвращается всегда, даже когда кажется, что земля промёрзла до самого дна и не помнит, каково это — цвести. И душа, отданная по любви, не рассыпается в прах, а ищет дорогу домой.       Мин Шэнлин нахмурился. Бессмыслица. Какое ему дело до весны и промёрзшей земли, когда он спрашивал о конкретном человеке?       — Говори яснее, — потребовал он.       Старуха хрипло усмехнулась.       — Яснее? — в жёлтых глазах торговки мелькнуло что-то непонятное, но Мин Шэнлин не стал утруждать себя разгадыванием её чувств. — Остаётся ли река рекой, если вóды в ней уже не те? Почитается ли любовь за истинную, если сердце не помнит, что уже любило однажды? И случайна ли встреча, если сами Небеса вели к ней семь сотен лет?       — Хватит загадок, говори о том, что я спросил, — поторопил заклинатель. — Меня интересует человек, а не твои туманные измышления про луну, весну, любовь и прочий вздор!       — Уже говорю, — широко улыбнулась старуха, погрозив ему пальцем. — Просто ты не слушаешь, молодой господин, ибо слух твой закрыт. Ты слышишь лишь то, что жаждешь, а не то, что есть.       Мин Шэнлина вновь кольнуло раздражение. Опять уклончивость и бесконечные загадки вместо простых ответов! Он понимал, что старуха не глупа, а совсем напротив, что только сильнее распаляло раздражение, поскольку здесь отчётливо читалось намеренное нежелание говорить прямо, а не неспособность ответить на вопросы.       — Мне не нужны загадки, — прошипел он. — Мне нужны ответы. Не хочешь или не можешь говорить сама, так скажи, где я могу найти того, кто и захочет, и сможет?       Старуха хитро прищурилась. Она протянула костлявую руку и постучала длинным пожелтевшим ногтем по прилавку.       — Знания — это товар, молодой господин, — зашептала она, — самый ценный из всех. А ты хочешь получить его даром?       Мгновение спустя Мин Шэнлин молча швырнул на прилавок маленький серебряный слиток. Не такой увесистый, как тот, что он отдал стражнику за проход в город, но этого хватило бы, чтобы купить всё жалкое добро этой лавки. Вместе с самой лавкой. И бабкой в придачу. И её глупыми загадками.       В жёлтых глазах старухи на миг блеснула жадность. Она ловким движением смахнула слиток под прилавок в складки своих грязных юбок.       — Щедрый господин, — протянула она с удовлетворением. — За серебро можно купить то, чего не взять силой. Что ж, за твою щедрость я буду честна.       Торговка подалась вперёд и поманила Мин Шэнлина указательным пальцем. Тот недолго поколебался, но всё же склонился к ней, оперевшись обеими руками о прилавок, о чём тут же пожалел — сморщился, учуяв неприятную вонь, исходившую от старухи.       — Я не знаю, где найти Повелителя Весны, — вкрадчивым шёпотом продолжила та. — И никто не знает. Он как эхо, затерявшееся в горах, — чем дольше зовёшь, тем дальше кажется. Мы, простые люди, живём на земле, а он, если он и существует, живёт между миром духов и миром явленным, между прошлым и настоящим в сплетении легенд и давно забытых имён.       Бабка умолкла на пару ударов сердца, затем с лукавой усмешкой протянула:       — Но в нашем городе есть место, где торгуют именно таким товаром — легендами и старыми историями. Если хочешь услышать шёпот прошлого, ступай туда, где льётся вино и звучит смех, ибо когда тела ищут утешения, нередко открываются и души.       — Название, — поторопил её мужчина, теряя терпение.       — «Павильон Сладких Ночей». Да, да, именно то, о чём ты подумал, — хрипло засмеялась старуха, увидев, как расширились глаза Мин Шэнлина и дрогнуло лицо. — Но не морщи свой благородный нос, мальчик. Это не просто зелёный терем.       Отсмеявшись, она расправила ссутуленные плечи и опять заговорила более серьёзно и жёстко:       — Его хозяин, молодой господин Ли, странный человек! Он никогда не пьёт, если ему подают вино, налитое не его рукой! Не развлекается с девушками, как пристало бы мужчине его состояния и положения! Зато он платит за любую диковинную быль. Говорят, он собрал больше преданий и легенд, чем любой учёный муж в уезде, а то и во всей провинции. Всякий, кому есть что поведать, будь то купец, бродячий монах или отставной гвардеец, идёт к нему. И он слушает каждого, собирая истории, как жемчуг.       Мин Шэнлин отшатнулся от прилавка, нервно сжав ладонь на рукояти своего меча и пытаясь отдышаться.       — Люди видят в том лишь причуды, — продолжала та, не обратив внимания на его состояние. — А я вижу реку, что течёт под землёй. И вода в ней — старая. Она помнит каждый камень на своём пути, каждое русло, по которому текла. Она несёт ту память в себе, вырвавшись на свет и мня себя новым потоком. А почему? Остановится ли река, если перегородить её камнем? Нет. Она просто найдёт себе новое русло.       Торговка чуть наклонила голову и посмотрела на заклинателя снизу вверх.       — Если кто и сможет рассказать тебе сказку про Повелителя Весны, так это он. У него есть истории, которых больше нет нигде. Истории, которые давно умерли везде, кроме его памяти. Чужая память, молодой господин, это единственное место, где по-настоящему живут мёртвые.       Она сощурилась и еле слышно зашептала, глядя уже сквозь Мин Шэнлина:       — Но будь осторожен, молодой господин. Хозяин Ли, говорят, не жалует подобных тебе… Он ненавидит людей с холодными глазами, пахнущих силой. Ненавидит заклинателей. Люто. Ту ненависть ведают лишь те, кому нанесли настоящую рану. Говорит, что от заклинателей всегда одни неприятности — и, пожалуй, он знает это лучше, чем все остальные. Глядишь на него и дивишься: откуда это в нём? То горе — не его горе. Та ненависть — не его ненависть. Она старше его. Много старше. Случается ведь такое, молодой господин? Когда река помнит русло, по которому ей не доводилось течь?       Старуха с неприятным хлюпаньем облизала пересохшие губы.       — У хозяина Ли удивительные глаза. Встретившись с ним взглядом, люди не могут объяснить, в чём их особенность, но забыть их уже не в силах. А я думаю, что некоторые вещи возвращаются, — хрипло продолжала она, то озаряясь улыбкой, то становясь в миг серьёзной. — Не потому что кто-то их позвал, а потому, что им некуда больше деться. Ибо любовь сильнее смерти, мальчик. Она всегда была сильнее смерти… Разве может то, что рассыпалось в прах, снова обрести облик? И может ли семя, брошенное в мёрзлую землю сотни лет назад, дать росток в чужом саду?       Громко чихнув, торговка утёрла лицо тыльной стороной ладони и поспешно отвернулась, давая понять: сказано всё, за что уплачено.       Мин Шэнлин на мгновение замер, мысленно отделяя крупицы истины от бессвязных старческих речей.       «Павильон Сладких Ночей». Дом терпимости. Место, где торгуют не только телами, но и историями. Признаться, неожиданно. Странная причуда для хозяина подобного заведения. Хотя, если вдуматься, всё сходилось: в стенах, где развязывают языки и кошели, тайны выскальзывают вместе со вздохами, и сведения текут свободно, точно дешёвое вино.       Он получил искомое. Тонкую, но верную нить, пусть и опутанную словесным сором: речами о ростках, туманными намёками на души, глупостями о любви и прочей чепухой.       Молча кивнув старухе, хоть та и не смотрела на него, Мин Шэнлин развернулся и пошёл прочь с рынка, уже зная, куда следует идти дальше. Поглощённый своими размышлениями, он не замечал ни суеты толпы, ни криков торговцев.       Ничего не замечал.       Старуха обернулась и прошептала ему вслед, едва шевеля губами:       — Так наблюдает ли за тобой луна, молодой господин? Давно ли ты созерцал её свет в последний раз, не видя в нём чужого отражения?       Не заметил Мин Шэнлин и выскользнувшей из-за соседнего прилавка тени, почти неразличимой в пёстрой рыночной толпе. Мысли его уже неслись вперёд: отыскать тот дом терпимости, добиться разговора с хозяином и, если понадобится, заплатить, не скупясь.

***

      Юноша в сером скользил вслед за незнакомцем, держась на почтительном расстоянии, но не упуская его из виду. Поток толпы служил ему надёжным прикрытием, растворяя в сотнях безликих прохожих, спешащих кто куда. Он перемещался от укрытия к укрытию, мелькая за лотками торговцев и ныряя в тени навесов. Его учили двигаться незаметно, дышать бесшумно, не привлекать к себе взглядов и сливаться с окружением. Как говаривал учитель, лучший в искусстве скрытности — тот, кого не замечают, ибо не ожидают увидеть.       Он видел, как незнакомец говорил с торговкой диковинками, видел, как тот заплатил ей серебром. Но не слышал их разговора, находясь слишком далеко, однако твёрдый шаг и сосредоточенное лицо сказали юноше всё: мужчина уходил не в смятении, а с ясной целью. Значит, ему поведали нечто важное.       Страх боролся с решимостью. Голос страха звучал разумно и убедительно. «Беги отсюда, глупец! Этот человек опасен!»

«Именно потому, что он опасен,

я должен знать больше!»

«Вернись к наставнику и предупреди его! Ты же сам чувствуешь исходящую от него угрозу!»

«Нет! Я прослежу за этим человеком,

выясню, куда он направится и что будет делать!»

«Зачем?!»

«Я должен понять, что ему нужно от шицзуня»

      Решимость оказалась сильнее, голос её — твёрже.       «Кто знает врага и знает себя, тому не страшны и сто битв», — так говорил учитель. Подобное, хоть и иными словами, говорил и отец.       Память на миг вернула юношу к нему.       Много лет назад приёмный отец доверил его, испуганного и ничего не понимающего ребёнка, учителю. Привёз сюда, в горы, к человеку, о котором мальчик слышал лишь страшные слухи.       «Он научит тебя тому, чему не смогу научить я», — сказал тогда отец и ушёл, оставив его одного.       Учитель же принял его — никому не нужного сироту, подобранного сердобольным человеком на улицах Драконьего Города. Потратил годы на обучение мальчика, проявив терпение и доброту, каких тот прежде почти не знал. Учитель редко хвалил, но и не унижал, что для мальчишки, привыкшего к уличной жизни, одно это уже казалось чудом.       Приёмный отец и учитель — основание его мира, выстроенного по крупицам из ничего. И раз одному из них, живущему в уединении и столь уязвимому перед внешним миром, грозит опасность, то его единственный ученик обязан узнать о ней первым.       И он шёл, незаметной тенью растворяясь в шумной толпе, за высоким мужчиной в чёрном, несущим угрозу его маленькому и хрупкому миру, который юноша поклялся защищать.       Привычным жестом он коснулся правой рукой левого запястья, нащупывая под узким рукавом серых одежд рукоять одного из кинжалов — просто чтобы убедиться, что тот на месте.       На месте. И второй тоже.       Так спокойнее.