Inevitability/Неизбежность.

Всё началось не в один момент. Не было вспышки, удара молнии, драматичного прозрения под дождём с криком в пустоту. Аарон Миньярд, студент-медик, защитник «Лисов», брат-близнец самого опасного человека в студенческом спорте, влюбился в Кевина Дэя медленно, мучительно, словно болезнь с долгим инкубационным периодом. Как вирус, проникший в кровь задолго до первых симптомов, как метастазы, разросшиеся незаметно, пока пациент считал себя здоровым. А когда диагноз стал очевиден — лечить было уже поздно, слишком поздно, просто пиздец как поздно. Первое воспоминание, которое он потом прокручивал в голове бессонными ночами, было почти невинным. Почти. Их первый совместный сезон. Третий матч, кажется, против «Шакалов» из Техаса. Аарон тогда ещё не чувствовал себя частью команды, он вообще нигде не чувствовал себя частью чего-либо, кроме напряжённого, ядовитого симбиоза с Эндрю. Он играл, потому что так было надо, потому что таков был уговор, потому что игра была единственным, что связывало его с братом. Он не любил экси. Он вообще мало что любил, если честно. Терпел. Терпел удары, терпел синяки, терпел тычки от чужих игроков, терпел крики Ваймака с тренерской скамьи. Терпел и ждал, когда это закончится. Кевин Дэй в тот вечер был в ярости. Настоящей, чёрной, бездонной ярости. «Шакалы» играли грязно, били по ногам, цепляли клюшками, провоцировали, и судьи, как всегда в гостевых матчах, закрывали на это глаза. Лисы проигрывали с разрывом в два очка. Кевин орал. Орал так, что у Аарона закладывало уши даже через шлем. Кевин орал на Дэн — их капитана, спокойную и собранную, как скала, — орал, что она медленная. Орал на Мэтта, что тот не держит оборону. Орал на Нила, который тогда ещё был новичком, щуплым и загнанным, — что тот не открывается под пас. Орал на всех. Аарон смотрел на это с холодным презрением. Примадонна, думал он. Избалованная звёздочка, привыкшая к идеальной игре «Воронов», а теперь вынужденная возиться с любительской командой. Пусть орёт. Плевать. А потом Кевин повернулся к нему. И... не заорал. Просто посмотрел. Секунду. Две. Три. Взгляд цвета штормового моря — зеленовато-серый, холодный, цепкий. Так смотрят не на человека, а на инструмент. На скальпель, который нужно использовать с максимальной точностью. Кевин ничего не сказал. Он только кивнул — едва заметно, почти неуловимо, — и отвернулся к Нилу, чтобы обсудить схему следующего розыгрыша. Вот так просто. Без крика, без претензий, без снисходительных нравоучений. Он оценил игру Аарона и счёл её... достаточной. Приемлемой. Не заслуживающей разноса. И именно это отсутствие крика стало первым гвоздём в крышку гроба, который Аарон так старательно мастерил для своих будущих страданий. Потому что Аарон привык, что на него либо орут, либо не замечают. Сначала мать — её крики до сих пор иногда всплывали в памяти, как отрыжка непереваренной травмы, резкие, визгливые, пахнущие дешёвым джином и сигаретами. Приёмные семьи, социальные работники, одноклассники — все они либо рявкали на него, либо смотрели сквозь, как на пустое место. Никто и никогда не смотрел на Аарона так, как Кевин Дэй в том матче — спокойно, оценивающе, без страха и без презрения. Как на равного. Аарон не сразу понял, что с ним происходит. После игры он пошёл в раздевалку, стянул форму, встал под ледяной душ, надеясь смыть с себя липкое чувство чужой близости. Не помогло. Чувство осталось. Он сидел в автобусе по дороге обратно в Пальметто, прислонившись лбом к холодному стеклу, и прокручивал в голове этот дурацкий момент снова и снова. Кивок. Короткий кивок уважения. Ничего особенного. Абсолютно ничего. Через две недели после того матча случился вечер, который Аарон позже будет вспоминать как день, когда он перестал врать себе. Две недели он наблюдал. Не специально — просто так вышло. Просто Кевин всё время был рядом, в раздевалке, на поле, в столовой, в их общей башне. Просто у Кевина была привычка пить морковный сок по утрам — отвратительное зрелище, оранжевая жижа в высоком стакане, и Аарон каждый раз морщился, но всё равно смотрел, как двигается кадык на его шее, когда он глотает. Просто у Кевина была привычка зачёсывать волосы назад, когда он нервничал, — длинные пальцы запутывались в тёмных прядях, и Аарон ловил себя на том, что следит за этим движением, забывая дышать. Просто у Кевина была особенность смеяться — редко, скупо, но если уж смеялся, то запрокидывал голову и зажмуривался, как ребёнок, и на левой щеке у него появлялась ямочка, единственная, кривоватая, сломанная старым шрамом. Аарон ненавидел эту ямочку. И любил её. И ненавидел себя за то, что любит. Он не был идиотом. Он учился на медицинском. Он знал симптомы. Учащённое сердцебиение в присутствии определённого раздражителя. Расширенные зрачки. Потливость ладоней. Спазм в горле, мешающий говорить. Мысли о раздражителе в неподобающее время — на лекциях, на тренировках, в три часа ночи, когда лежишь без сна и смотришь в потолок. Раздражитель: Кевин Дэй. Диагноз: катастрофа. Окончательно Аарон это понял во вторник. День был дерьмовый с самого начала — он провалил тест по гистологии, перепутал эпителиальную ткань с соединительной, как какой-то первокурсник-недоумок, и профессор Маршалл, старая перечница, отчитала его перед всей группой. «Миньярд, вы меня разочаровываете. Я думала, у вас есть потенциал.» Потенциал. Будто Аарон не знал, что весь его потенциал ушёл на то, чтобы не сдохнуть в детстве, не сесть в тюрьму в подростковом возрасте и не свихнуться окончательно сейчас. После лекций он потащился на тренировку, мечтая только об одном — чтобы всё закончилось побыстрее и он мог запереться в своей комнате с банкой энергетика и конспектами. Тренировка была адской. Ваймак гонял их до седьмого пота, отрабатывая связки. Аарон двигался на автопилоте, тело помнило, что делать, даже когда мозг отключился. Блок — удар — перехват — пас. Блок — удар — перехват — пас. Монотонный ритм, почти гипнотический. Ему бы радоваться, что тренировка проходит без происшествий, но тут Кевин в перерыве сел рядом с ним на скамейку запасных и сказал: — Ты устал. Это был не вопрос. Кевин вообще редко задавал вопросы, он предпочитал утверждения. Аарон не ответил, уставившись в пол. — Ты устал, — повторил Кевин, — но ты всё ещё лучший защитник в этой команде. Это не комплимент. Это факт. Без тебя у нас нет обороны. Аарон медленно поднял голову и посмотрел на него. Кевин сидел, расставив длинные ноги, обхватив колено руками, со своей дурацкой татуировкой ферзя на скуле. Смотрел прямо на Аарона, без улыбки, без снисхождения, без жалости. Без страха. Любой другой человек в радиусе десяти футов от близнецов Миньярд источал страх, даже если пытался это скрыть — Аарон чуял его, как собака чует запах адреналина. Но Кевин не боялся. Ни Эндрю, ни его. Для Кевина они были... просто людьми. Командой. Инструментами, да, но ценными. Необходимыми. — Спасибо, — выдавил Аарон. Кевин моргнул, словно не ожидал благодарности. Потом пожал плечами — движение вышло резковатым, угловатым, как и всё, что он делал вне поля, — и встал со скамейки. — Отдохни сегодня. Завтра разберём схему «четыре-два-четыре.» Ты будешь ключевым в этой расстановке. Мне нужно, чтобы ты был в форме. И ушёл. Просто ушёл, оставив Аарона сидеть на скамейке с открытым ртом и сердцем, колотящимся где-то в горле. «Мне нужно, чтобы ты был в форме.» Не «команде нужно», не «Ваймаку нужно», не «нам нужно». Мне. Кевину. Он сказал «мне.» Как будто Аарон был нужен ему. Лично. Как будто он имел значение не только как функция, как защитный механизм, как приложение к Эндрю — а сам по себе. Как будто Кевин Дэй, чёртова суперзвезда экси, сын легендарной Кейли Дэй, лучший нападающий в студенческом спорте, человек с лицом греческого бога и телом, вылепленным годами тренировок, — как будто он вообще думал об Аароне. Замечал его усталость. Беспокоился о его форме. Нуждался в нём. Аарон просидел на скамейке ещё пятнадцать минут после того, как все ушли. В раздевалке было тихо, только где-то капала вода из плохо закрученного крана. Он сидел и смотрел в стену, и внутри у него что-то ломалось — с тихим, почти неслышным хрустом, как ломается лёд на реке весной. Что-то, что он строил годами: защитная стена, холодная броня, способность не чувствовать. Ничего. Ни к кому. Особенно к тем, кто мог сделать ему больно. Но Кевин Дэй умел делать больно лучше всех. Даже не прикасаясь. Даже не догадываясь. С того дня Аарон перестал спать. Не метафорически. Буквально. Он лежал в кровати, смотрел в потолок и думал о Кевине. О том, как тот хмурится, разбирая игровые схемы. Как закусывает губу, когда сосредоточен. Как его голос срывается на крик, когда кто-то лажает на поле — но никогда на Аарона, никогда. На Аарона Кевин не кричал. Его он хвалил — скупо, сухо, без эмоций, но хвалил. «Хороший блок.», «Чистый перехват», «Продолжай в том же духе.» Каждая такая фраза была как удар током, как впрыснутый прямо в сердце адреналин, и Аарон ненавидел себя за то, что ждёт их. Ждёт, как собака ждёт подачку с хозяйского стола. Он пытался убедить себя, что это пройдёт. Обычное дело, говорил он себе, лежа в три часа ночи без сна. Гормоны. Стресс. Переутомление. Недостаток социальных контактов — да, точно, он слишком замкнулся в себе, слишком отгородился от мира, вот подсознание и ищет выход, вот и цепляется за первого, кто проявил что-то похожее на заботу. Это не настоящее. Это просто сбой в системе. Но сбой не проходил. Ни через месяц. Ни через два. Ни через полгода. А потом случилась Кейтлин. Кейтлин была хорошей девушкой. Серьёзно. Милая, понимающая, с мягкими каштановыми волосами и смехом, похожим на звон колокольчика. Она училась на ветеринара, любила животных и терпела вечную занятость Аарона, его усталость, его молчание, его эмоциональную недоступность. Она говорила, что влюбилась в его глаза — карие с золотыми искорками, совсем как у Эндрю, но другие, теплее, человечнее. Она говорила, что хочет его спасти. Аарон не знал, от чего его надо спасать — от прошлого, от брата, от самого себя? — но Кейтлин старалась. Честно старалась. Приносила ему еду, когда он забывал поесть. Напоминала про сон. Не обижалась, когда он не брал трубку сутками, потому что был на тренировке или в библиотеке. Терпела. А он не мог больше ей врать. Он никогда не говорил ей о Кевине, конечно. Никогда и никому. Это была его тайна, его личный ад, его нарыв, который он не собирался вскрывать. Но он знал. Знал каждый раз, когда целовал Кейтлин и закрывал глаза, и перед внутренним взором вставало другое лицо. Знал каждый раз, когда занимался с ней любовью и в самый неподходящий момент ловил себя на мысли: интересно, а как бы двигался Кевин? Как бы он дышал? Какие бы звуки издавал? Аарон ненавидел себя за эти мысли с такой яростью, что иногда ему хотелось разбить голову о стену, просто чтобы они прекратились. Но они не прекращались. Кейтлин заслуживала лучшего. Она заслуживала парня, который думает о ней, а не о капитане своей команды. Который любит её, а не использует как живой щит между собой и правдой. И Аарон порвал с ней. Сделал это чисто, быстро, хирургически — как отрезал гниющую конечность. Она плакала. Он не плакал. Он разучился плакать много лет назад, когда понял, что слёзы ничего не меняют. Мать всё равно била. Социальные работники всё равно не верили. Эндрю всё равно ненавидел. Слёзы были бесполезны, и Аарон перестал их производить за ненадобностью. — Ты просто не способен любить, — сказала Кейтлин ему на прощание. Голос у неё дрожал, но глаза были сухими. — Ты холодный. Ты как твой брат, только хуже, потому что он хотя бы честный в своём психозе. А ты притворяешься человеком. Она ушла. Аарон остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь. «Ты не способен любить.» Если бы. Если бы, Кейтлин, дорогая. На самом деле всё гораздо, гораздо хуже. Он был способен любить. Просто не её. Он ушёл в учёбу с головой. Медицинский факультет был спасением — там было столько материала, столько зубрёжки, столько бессонных ночей над учебниками, что у него просто не оставалось времени думать. Почти. В три часа ночи, когда строчки расплывались перед глазами, а энергетик заканчивался, мысли возвращались к Кевину. Всегда к Кевину. Он вспоминал, как тот двигается на поле. Это было... нечеловечески красиво. У Кевина Дэя было тело, созданное для экси, и смотреть на него в игре было всё равно что смотреть на хищника в его естественной среде обитания — гепарда в беге, акулу в толще воды, ястреба в пике. Каждое движение выверено до миллиметра, каждый удар клюшкой — музыка, каждый бросок — поэзия. Аарон, стоя в защите, иногда забывал о своих обязанностях и просто смотрел. На то, как развеваются тёмные волосы, когда Кевин бежит. На то, как прогибается его спина, когда он замахивается для удара. На то, как блестят его глаза в прорезях шлема — безумные, живые. Экси была единственным, что делало Кевина по-настоящему живым. И Аарон, чёрт побери его душу, любил экси за это. За то, что оно дарило ему возможность видеть Кевина таким. Он вспоминал их разговоры. Редкие, короткие, почти всегда об игре. Но иногда — очень редко, по ночам, когда вся команда сидела в гостиной и смотрела записи матчей, или просто болтала о чём-то, не связанном с экси, — Кевин говорил о другом. О том, что хочет после колледжа играть в профессионалах — это все знали, это было даже не мечтой, а пунктом плана, выжженным в мозгу. О том, что боится не оправдать ожиданий — своих, матери, всего мира. О том, что иногда ему снятся «Вороны» и он просыпается в холодном поту, не сразу понимая, где находится. «У тебя тоже так бывает?» — спросил он однажды у Аарона, когда они вдвоём засиделись допоздна — Эндрю с Нилом ушли на крышу, Ники спал, остальные разбрелись по комнатам. И Аарон, который никогда ни с кем не говорил о своих кошмарах, вдруг ответил: «Да. Каждую ночь.» Кевин посмотрел на него — долгим, странным взглядом, словно увидел впервые, — и кивнул. «Тогда ты понимаешь.» И Аарон понимал. Господи боже, как он понимал. Это было их общее. Не только любовь к экси, которая у Аарона была скорее привычкой, чем страстью. А общая боль. Общее прошлое, которое никогда не отпускает. Общие кошмары, общие шрамы — у Аарона невидимые, у Кевина на лице и на руке, но суть одна. Одна. И за это Аарон его и полюбил. Не за лицо. Хотя лицо у Кевина было такое, что хоть сейчас на обложку спортивного журнала — то ли древнегреческая статуя, то ли архангел, сошедший с ума и подавшийся в студенческий спорт. Высокие скулы, тяжёлая челюсть, прямой нос с едва заметной горбинкой, вечно потрескавшиеся губы, которые он постоянно кусал, и глаза — глаза цвета северного моря, холодные и бездонные, способные за секунду меняться от ледяного спокойствия до яростного шторма. Аарон мог бы часами описывать его лицо, он и так делал это мысленно каждую ночь, как мантру, как молитву, как проклятие. Не за тело. Хотя и тело у Кевина было... выдающимся. Широкие плечи, узкие бёдра, длинные ноги с рельефными мышцами, плоский живот, на котором проступали косые мышцы, когда он тянулся за мячом. Руки с выступающими венами и длинными пальцами, которые Аарон представлял на своём теле так часто, что это уже стало своего рода зависимостью. Шрамы. Много шрамов. У Аарона тоже были шрамы — в основном внутренние, но он мог узнать физические с первого взгляда. У Кевина они были повсюду: на лице, на руках, на спине. Карта боли, написанная на коже. И Аарону хотелось целовать каждый из них, и шептать, что теперь всё будет хорошо, и врать, врать, врать сквозь зубы, потому что ничего никогда не будет хорошо, но хотя бы вдвоём эту боль нести легче. Он полюбил Кевина за то, кем тот был, когда никто не смотрел. Когда заканчивалась игра и спадала маска звезды. Когда он сидел на диване, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку, и в эти моменты выглядел не как лучший нападающий страны, а как ребёнок, которого слишком рано лишили детства. Когда он спорил с Нилом о тактике до хрипоты, потому что ему было не всё равно, ему всегда было не всё равно, он не умел иначе. Когда он заботился о Эндрю — не навязчиво, не заметно, но Аарон видел: стакан воды, вовремя пододвинутый к краю стола, молчаливое присутствие рядом в трудные дни, отсутствие лишних вопросов. Кевин знал, что такое быть сломанным, и он знал, как быть рядом с теми, кто сломан. Он и сам был сломан, просто научился собирать себя заново каждое утро. Однажды — это было месяц назад, в феврале, самом дерьмовом месяце в году, — они столкнулись на кухне в три часа ночи. Аарон не спал, потому что... да просто не спал, уже которую ночь подряд. Сидел с учебником по топографической анатомии и банкой энергетика, когда услышал шаги. Кевин тоже не спал. Кошмары, догадался Аарон по его лицу — бледному, с тёмными кругами под глазами. Кевин не стал ничего объяснять, просто сел напротив и взял из вазы яблоко. И они сидели вдвоём, в тишине, в темноте, только лунный свет падал полосами на пол, и Аарон думал: вот оно. Вот оно, то, о чём он мечтает. Просто сидеть с ним рядом. Просто иметь право. Просто знать, что он здесь, живой, тёплый, настоящий. Ничего больше не надо, господи, ничего, только бы сидеть так всегда. Но он не мог. Потому что он был Аароном Миньярдом — младшим, бледной тенью своего брата, вечным вторым номером. А Кевин был Кевином Дэем — звездой, легендой, человеком, который никогда, никогда не посмотрит на такого, как он. И это разбивало ему сердце. Каждую секунду. Каждый день. Уже целую вечность. *** Это началось случайно. Как и всё в жизни Аарона Миньярда — случайно, неловко, без его на то согласия. Была среда. Хуже среды может быть только понедельник, но среда тоже дерьмо, потому что в среду у Аарона было четыре пары подряд, включая практикум по анатомии, где он два часа препарировал грудную клетку, вдыхая формалин до одури, а потом ещё час отмывал руки, которые всё равно пахли химией и смертью. После этого — тренировка. После тренировки он планировал закрыться в комнате и не выходить до утра. Ни с кем не разговаривать. Никого не видеть. Особенно его. План провалился в ту же секунду, когда Аарон вошёл в раздевалку и увидел, что все уже разошлись. Все, кроме одного человека. Кевин сидел на скамейке перед своим шкафчиком, всё ещё в форме, с клюшкой, которую он протирал какой-то специальной тряпочкой с таким выражением лица, будто проводил религиозный ритуал. Аарон замер в дверях, мгновенно просчитывая пути отступления. Можно было развернуться и уйти. Сделать вид, что забыл что-то в автобусе. Просто исчезнуть, раствориться в вечерних сумерках кампуса, дойти до библиотеки и просидеть там до закрытия. Кевин, скорее всего, даже не заметит. — Ты долго, — сказал Кевин, не поднимая головы. — Я думал, ты ушёл. Пути отступления с грохотом захлопнулись. Аарон застыл, как пойманный в свете фар олень, а потом заставил себя пройти к своему шкафчику. Ноги двигались как чужие, непослушные, деревянные. — Задержался в душе, — буркнул он, открывая дверцу. Внутри был его обычный бардак: форма, учебники, пустые банки из-под энергетиков, которые он забывал выбрасывать. Он начал перебирать вещи, просто чтобы занять руки. — Я хотел обсудить с тобой одну вещь. Сердце Аарона пропустило удар. Он медленно обернулся. Кевин отложил клюшку и теперь смотрел прямо на него — своим обычным, цепким взглядом, от которого хотелось одновременно провалиться сквозь землю и воспарить к потолку. — Какую? — голос не дрогнул. Маленькая победа. — Твою игру против «Медведей.» Третий тайм. Ты дважды блокировал их центрального нападающего, но пропустил прорыв по левому флангу. Был шанс перехватить, если бы ты сместился на два шага раньше. Я набросал схему. Хочу, чтобы ты посмотрел. У Аарона земля ушла из-под ног. Он ожидал чего угодно — что Кевин скажет, что заметил его взгляды, или спросит, почему он всегда так холоден с ним, или, господи боже, пошлёт его куда подальше. Но нет. Речь шла об экси. Обычный, рутинный разбор игрового момента. Ничего личного. Никогда ничего личного. — Прямо сейчас? — спросил он, надеясь отсрочить неизбежное. — А у тебя есть другие планы? Планов у него не было. У него никогда не было планов, кроме как сидеть в одиночестве и медленно сходить с ума. И, видимо, именно это он и сказал вслух — потому что Кевин вдруг усмехнулся, коротко и сухо, и кивнул на дверь. — Тогда пошли. В башне разберём. Там есть доска. Они пошли вместе. По пустым вечерним улицам кампуса, мимо спящих корпусов и тёмных аллей, под звёздами, которые в Южной Каролине были какими-то особенно яркими, наглыми, словно кричали: смотри, смотри, вот же он, прямо рядом с тобой, руку протяни. Аарон не протягивал, конечно. Он шёл на расстоянии вытянутой руки, тщательно выдерживая дистанцию, и молчал. Кевин тоже молчал, но у него молчание было другим — не напряжённым, а задумчивым, словно он всё ещё прокручивал в голове игровые схемы. Аарон искоса смотрел на его профиль, освещённый редкими фонарями, и чувствовал, как внутри всё переворачивается медленно и мучительно, как больной после наркоза. В башне было пусто. Ники уехал на выходные к родителям. Эндрю и Нил заперлись в комнате Эндрю — оттуда доносилась приглушённая музыка, что-то мрачное и гитарное. Дэн, Мэтт, Элисон и Рене, видимо, ещё не вернулись из кампуса. Аарон и Кевин оказались вдвоём в гостиной — просторной, заваленной пледами, подушками, пустыми кружками и учебниками. Кевин сразу направился к доске — старой, потрёпанной, на колёсиках, которую Ваймак притащил сюда ещё в прошлом году, чтобы Лисы могли разбирать тактику даже дома. Он перевернул её чистой стороной, взял маркер и начал чертить. Его рука двигалась быстро, уверенно, линии ложились ровно, как по линейке. Схема поля. Позиции игроков. Траектории движения. Стрелки, крестики, номера. Аарон смотрел, прислонившись плечом к стене, и чувствовал, что проваливается в какой-то странный транс. Голос Кевина — низкий, чуть хрипловатый — звучал как музыка. Как белый шум. Как колыбельная. — ...и вот здесь, смотри, — Кевин ткнул маркером в точку на схеме, где сходились три стрелки. — Если ты смещаешься левее вот на этот угол, ты перекрываешь сразу две линии атаки. Их центральный вынужден пасовать на фланг, а там его уже ждёт Мэтт. Понимаешь? Аарон моргнул. Он не слышал ни слова из того, что Кевин говорил последние три минуты. Он смотрел на его руки. На пальцы, сжимающие маркер. На вены, проступающие под белой кожей. На то, как двигается запястье, когда он чертит очередную стрелку. — Аарон? Ты меня слушаешь? — Да, — соврал Аарон. — Сместиться левее. Перекрыть линии. Понял. Кевин прищурился. Кажется, он не поверил. Но ничего не сказал, только пожал плечами и продолжил чертить. Аарон выдохнул и заставил себя смотреть на доску, а не на Кевина. Это было трудно. Почти невозможно. Как не смотреть на солнце во время затмения — вроде знаешь, что ослепнешь, но всё равно тянет. Они просидели так до полуночи. Кевин разбирал схемы одну за другой, переходил от защиты к нападению, от теории к практике. Аарон слушал, кивал, задавал вопросы. Где-то между третьей и четвёртой схемой он забыл, что надо быть холодным и отстранённым, и начал спорить. Горячо, резко, доказывая, что его позиция была правильной, а прорыв случился не из-за него, а из-за того, что Мэтт опоздал с подстраховкой. Кевин спорил в ответ, и они почти кричали друг на друга, тыча в доску, перечёркивая чужие линии и рисуя свои, пока на доске не осталось живого места, а всё поле не превратилось в хаос из стрелок, крестов и пометок. В какой-то момент Аарон поймал себя на том, что улыбается. Улыбается. Он. Аарон Миньярд. Человек, который не улыбался так давно, что забыл, как это делается. Мышцы лица свело от непривычного движения, но он ничего не мог с собой поделать — потому что Кевин в споре был великолепен. Его глаза горели, как прожекторы «Лисьей норы» во время финальной игры. Его голос звенел от возбуждения. Его руки летали над доской, рисуя какие-то совершенно безумные комбинации. И на секунду — всего на одну крошечную, микроскопическую секунду — Аарон позволил себе подумать: вот так бы всегда. — Ладно, — выдохнул Кевин, бросая маркер на подоконник. — На сегодня хватит. Завтра продолжим. «Завтра.» Это слово ударило Аарона под дых. Значит, это повторится. Значит, Кевин не просто так потратил на него вечер, а планирует тратить и дальше. Значит, он... хочет? — Я не могу завтра, — сказал Аарон, и это была правда. — У меня коллоквиум по патофизиологии. Я буду в библиотеке до закрытия. Кевин на секунду задумался. Потом пожал плечами — всё тем же резковатым, угловатым движением. — Тогда послезавтра. Или в пятницу после игры. Неважно. У тебя есть потенциал, Миньярд, но техника хромает. Я сделаю из тебя лучшего защитника конференции, хочешь ты этого или нет. Он сказал это так буднично, так просто, словно речь шла о погоде. Словно он не только что пообещал Аарону часы, дни, недели своего времени. Словно не разделил с ним что-то важное, что-то, что Аарон не мог назвать словами, но чувствовал — вот здесь, в груди, горячим комком. — Не надо делать из меня никого, — отрезал он резче, чем хотел. Защитная реакция. Старая привычка огрызаться, когда страшно. — Я сам разберусь. Кевин посмотрел на него. Взгляд был спокойным, оценивающим — так смотрят на уравнение, в которое надо подставить недостающую переменную. — Ты всегда так, да? — спросил он. — Отталкиваешь всех раньше, чем они успеют подойти. У Аарона перехватило дыхание. Откуда он знает? Как он смеет читать его, как открытую книгу, как один из своих учебников по истории, которые он штудирует по ночам? — Это не твоё дело, Дэй. — Возможно, — Кевин не обиделся. Ни капли. — Но я всё равно буду здесь завтра. Если захочешь — приходи. Если нет — я пойму. Он ушёл. Просто развернулся и ушёл в свою комнату, оставив Аарона стоять посреди гостиной, заваленной учебниками и пустыми кружками, перед доской, исписанной следами их спора. Аарон стоял и смотрел на захлопнувшуюся дверь, и внутри у него боролись два желания — побежать за ним и запереться у себя навсегда. Победило третье: он подошёл к доске, взял маркер, который бросил Кевин, и аккуратно, медленно обвёл одну из его стрелок. Просто чтобы прикоснуться к чему-то, чего касался он. «Придурок, — сказал он себе. — Ты полный, конченый придурок.» Но на следующий день он пришёл. И через день. И через неделю. Это стало привычкой быстрее, чем Аарон ожидал. Быстрее, чем он боялся. Как наркотик, который сначала пробуешь из любопытства, а потом не можешь остановиться. Сначала были только схемы. Кевин ждал его после тренировок, или они пересекались в гостиной поздно вечером, когда все расходились по комнатам, и Кевин говорил: «Не спишь? Давай разберём вчерашнюю игру.» И Аарон, который никогда не спал, потому что сон означал кошмары, а кошмары означали крик, который он душил подушкой, — Аарон соглашался. Потом схемы переросли в разговоры. Сначала об экси. О тактиках, о соперниках, о прошедших матчах и будущих играх. Кевин мог говорить об экси часами, и Аарон слушал. Ему нравилось слушать. Нравилось смотреть, как загораются эти зеленовато-серые глаза, как ускоряется речь, как пальцы сжимаются в кулаки, когда речь заходит о чём-то особенно важном. Кевин был одержим — это знали все, — но видеть эту одержимость так близко, так интимно, почти наедине... это было другое. Это было как стоять у края вулкана и чувствовать жар лавы под ногами. Потом разговоры об экси незаметно перетекли в разговоры обо всём. Кевин начал спрашивать. Сначала осторожно, как ходят по минному полю: как дела на учёбе, почему Аарон всегда пьёт эту гадость из банок, что ему снится, когда он кричит по ночам. Аарон отмахивался, грубил, замыкался в себе — но Кевин не отступал. У него было странное, почти клиническое упрямство, которое Аарон сначала ненавидел, а потом... привык. Привык к тому, что кто-то спрашивает. Что кому-то интересно. Что кто-то смотрит на него не как на приложение к Эндрю, а как на отдельного человека. Он рассказал Кевину про мать. Не всё — только то, что смог выдавить сквозь зубы за три месяца их ночных посиделок. Что она била его. Что он до сих пор просыпается иногда от звука её шагов за дверью, хотя её нет в живых уже много лет. Что он поступил на медицинский, потому что хочет понимать, как работает тело, как оно ломается и как его чинить — может быть, если он поймёт это, он сумеет понять и себя. Кевин слушал молча, не перебивая. Его лицо в такие моменты становилось странно неподвижным, словно он отключал все эмоции, чтобы не спугнуть. А когда Аарон замолкал, он говорил что-нибудь простое, обыденное — «я понимаю» или «у меня тоже так было», — и переводил разговор на что-то другое, лёгкое. Он не давил. Не жалел. Не пытался лечить. Просто был рядом. Аарон тоже начал спрашивать. Про «Воронов.» Про Рико. Про шрам на левой руке, который Кевин всегда прикрывал длинным рукавом, даже в жару. Про то, каково это — быть сыном Кейли Дэй и нести на себе груз чужих ожиданий. Кевин отвечал неохотно, скупо, но отвечал. И каждая такая уступка, каждая крупица доверия падала в копилку одержимости Аарона, делая её тяжелее, темнее, безнадёжнее. Они начали есть вместе. Случайно — опять, чёрт возьми, случайно. Аарон засиделся в библиотеке допоздна и пришёл в башню, когда столовая уже закрылась. Он рассчитывал найти что-нибудь съестное на кухне — может, остатки пиццы, которую заказывали Ники с Мэттом, — но нашёл только Кевина, который стоял у плиты и жарил яичницу. — Садись, — сказал Кевин, не оборачиваясь. — Я сделал много. — Я не просил. — А я не спрашивал. Аарон хотел возразить, но желудок предательски заурчал, и он сдался. Они сидели за кухонным столом в два часа ночи, ели яичницу прямо со сковороды и говорили о том, есть ли жизнь после колледжа. Кевин считал, что есть только экси. Аарон считал, что есть только работа. Ни один из них не верил во что-то большее — и это тоже было их общим. Их странным, изломанным, неправильным общим. — Ты станешь врачом, — сказал Кевин однажды, когда они сидели на крыше (это место раньше было только Эндрю и Нила, но Кевин каким-то чудом получил туда доступ и теперь иногда таскал Аарона с собой). Был холодный мартовский вечер, и они кутались в одну куртку на двоих, сидя плечом к плечу. Куртка была Кевина — Аарон свою забыл, и Кевин, чертыхаясь, расстегнул свою и накинул ему на плечи, а сам остался в тонкой футболке. — Хорошим врачом. У тебя руки созданы для этого. Аарон фыркнул, пряча лицо в воротнике чужой куртки. От ткани пахло стиральным порошком, потом и чем-то ещё — сандалом, кажется, или кедром. Запах Кевина. Теперь он будет сниться ему каждую ночь. — Откуда ты знаешь? Ты же никогда не видел меня в операционной. — Я видел тебя на поле, — просто ответил Кевин. — У тебя точные движения. И ты не паникуешь под давлением. Это главное для хирурга. Аарон промолчал. Внутри что-то дрожало и плавилось, и он не знал, что с этим делать. Как сказать человеку, что его слова значат больше, чем все оценки профессоров вместе взятые? Как признаться, что каждое чёртово «хорошая работа, Миньярд» после тренировки — это топливо, на котором он держится уже несколько месяцев? Он не признавался. Он просто сидел рядом, касался плечом плеча Кевина, кутался в его куртку и смотрел на звёзды. И это было самое счастливое мгновение в его жизни — и самое мучительное. Потому что это была только привычка. Для Кевина — просто привычка. Удобно: есть партнёр для разбора игр, есть кто-то, кто не спит по ночам и может составить компанию, есть защитник, которого можно тренировать дополнительно. Практично. Эффективно. Ничего личного. Так Аарон говорил себе каждую ночь, лёжа в кровати и вдыхая запах сандала, который, казалось, въелся в его собственную кожу. Это привычка. Ничего больше. Кевин никогда не посмотрит на тебя так. Ты для него — функция. Инструмент. Часть команды. Но привычка становилась глубже. Врастала в него корнями, как дерево врастает в землю. Разрушала защитные стены, которые он строил годами. Каждый вечер, проведённый вместе, был ударом киркой по его ледяной броне. Каждый разговор — трещиной в его непробиваемом панцире. Каждый взгляд — ножом в сердце. Дело было не только в совместных ужинах и ночных разборах тактик. Дело было в мелочах, которые Аарон начал замечать и коллекционировать, как сумасшедший коллекционер. Кевин всегда проверял, поел ли Аарон, — делал это молча, просто ставил перед ним тарелку, не спрашивая. Кевин начал покупать его любимые энергетики и оставлять их в холодильнике — хотя сам их терпеть не мог и каждый раз морщился, глядя на банку. Кевин помнил расписание его экзаменов лучше, чем сам Аарон, и всегда говорил «удачи» в нужный день — коротко, сухо, без эмоций, но говорил. Помнил. Знал. Однажды в конце марта Аарон заболел. Банальная простуда — температура, насморк, ломота во всём теле. Он отлежался один день, пропустил тренировку и планировал пропустить ещё пару дней, пока не оклемается. А потом вечером в его дверь постучали. Он думал, это Ники с очередным травяным чаем. Или Эндрю, который зашёл проверить, не сдох ли его брат-близнец. Но за дверью стоял Кевин с пакетом из аптеки и контейнером куриного супа из столовой. — Ты не мог бы просто оставить это у двери, — прохрипел Аарон, чувствуя, как горят щёки — и не только от температуры. — Мог бы, — согласился Кевин, бесцеремонно проходя внутрь. — Но я хотел убедиться, что ты не умираешь. Ты нужен мне на поле. «Ты нужен мне.» Опять. Чёрт бы его побрал с этими формулировками. Идиот. Кевин поставил суп на тумбочку, высыпал лекарства на одеяло и сел на край кровати — нагло, без приглашения, как делал всё в этой жизни. Аарон смотрел на него, чувствуя слабость во всём теле, и мечтал только о том, чтобы Кевин ушёл. И одновременно — чтобы остался. Навсегда. — У тебя жар, — констатировал Кевин, прикладывая ладонь к его лбу. Его рука была прохладной и сухой. Аарон замер, боясь дышать. Прикосновение длилось секунду, не больше, но он чувствовал его потом ещё несколько часов — фантомное тепло на коже, как ожог, как клеймо. — Прими лекарство и съешь суп. Я зайду утром перед лекциями. — Ты не обязан, — выдавил Аарон. — Я знаю, — сказал Кевин и ушёл. Он зашёл утром. И вечером того же дня. И на следующее утро. Он сидел у кровати Аарона и рассказывал о новой схеме, которую придумал, и о том, как Мэтт снова поругался с Дэн, и о том, что Нил собирается красить волосы в очередной идиотский цвет. Он говорил, а Аарон слушал, проваливаясь в лихорадочную дрёму, и думал: вот так бы умирать. Под его голос. С его присутствием рядом. С правом хотя бы на это — просто быть рядом, когда болеешь. Когда он выздоровел, привычка стала ещё крепче. Теперь уже не только Кевин инициировал их встречи. Аарон тоже начал подходить сам. Сначала — под благовидными предлогами: обсудить игру, показать новую схему защиты, спросить совета по поводу какого-нибудь соперника. Потом — без предлогов. Просто садился рядом на диване в гостиной, когда вся команда собиралась смотреть фильм. Просто доставал дополнительную кружку, когда заваривал себе чай. Просто оставался в раздевалке после тренировки, зная, что Кевин тоже задержится. Они начали бегать вместе по утрам. По вторникам и четвергам, когда у обоих не было ранних лекций. Маршрут был один и тот же: вокруг стадиона, потом через парк, потом обратно к башне. Пять километров молчания, нарушаемого только ритмичным дыханием и стуком кроссовок по асфальту. После пробежки они пили кофе в маленькой кофейне на углу — Кевин брал капучино без сахара, Аарон — эспрессо, хотя терпеть не мог кофе и предпочитал энергетики. Но в кофейне они могли сидеть ещё полчаса, а то и час, говоря обо всём и ни о чём, и это было... хорошо. Так хорошо, что становилось страшно. Аарон знал, что всё это — мина замедленного действия. Что рано или поздно он сорвётся. Что однажды ночью, когда они будут сидеть слишком близко друг к другу, он не выдержит, подастся вперёд, сократит расстояние, сделает то, о чём мечтал уже много месяцев. И Кевин посмотрит на него с отвращением. Или с жалостью (что ещё хуже). И всё разрушится — их привычка, их дружба, их общее молчание, их ночные разговоры. Всё пойдёт прахом. Но он ничего не мог с собой поделать. Каждый раз, когда Кевин говорил: «Не спишь? Давай разберём игру с „Тиграми“», — Аарон отвечал: «Давай.» Каждый раз, когда Кевин протягивал ему кружку с чаем — чёрным, без сахара, именно таким, какой Аарон пил, — он брал её. Каждый раз, когда Кевин касался его плеча, показывая что-то на доске, он замирал, но не отстранялся. Это была пытка, и это был рай. И Аарон не знал, сколько ещё продержится. Апрель подходил к концу. Скоро финал конференции. Скоро конец сезона. Скоро — страшно подумать — они разъедутся на летние каникулы, и этой привычки не станет. Аарон гнал эти мысли прочь. Жил сегодняшним днём. Тренировками, лекциями, ночами и встречами. Жил ради моментов, когда Кевин поворачивался к нему и говорил: «Хорошая работа, Миньярд», — и в его глазах цвета штормового моря мелькало что-то, чего Аарон не мог назвать, но от чего сердце начинало биться быстрее. Однажды он спросил у Кевина — прямо, в лоб, потому что устал ходить вокруг да около: — Почему я? Почему ты выбрал меня для этих твоих... дополнительных тренировок? У нас в команде есть Мэтт, есть Ники, есть другие защитники. Почему я? Кевин долго молчал. Так долго, что Аарон уже пожалел о вопросе. Они сидели на крыше — теперь это было «их» место не в меньшей степени, чем «место Эндрю и Нила». Солнце садилось за горизонт, раскрашивая небо в немыслимые оттенки оранжевого и розового — как синяк, подумал Аарон, как огромный, затягивающийся синяк на теле мира. — Потому что ты не просишь, — наконец сказал Кевин. — Все остальные хотят, чтобы я их тренировал. Просят. Требуют. А ты — нет. Ты просто делаешь свою работу. Мне это... нравится. Сердце Аарона замерло, а потом понеслось галопом. — Я не делаю ничего особенного, — буркнул он, глядя в сторону. — Делаешь, — Кевин повернулся к нему, и в закатном свете его глаза казались почти золотыми. — Ты единственный, кто смотрит на меня и видит не «Кевина Дэя, звезду экси», а просто человека. Ты не просишь автографов. Не пытаешься быть моим другом. Ты просто... есть. Рядом. Это редкое качество, Аарон. Аарон не знал, что на это ответить. Он просто сидел и смотрел на Кевина, и чувствовал, как внутри всё рушится и собирается заново, и становится чем-то новым — ещё более болезненным, ещё более прекрасным. В тот вечер он впервые за много лет заплакал. Уже в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал. Он плакал от бессилия, от злости, от нежности, которую не мог выплеснуть. Плакал от того, что Кевин сказал ему эти слова — и даже не понял, что сделал. Что вонзил нож в самое сердце и провернул его, сам того не заметив. «Ты просто... есть. Рядом». Как объяснить ему, что «быть рядом» — это всё, о чём Аарон мечтал с того самого момента, как впервые увидел его на поле? Как сказать, что каждая секунда рядом — это самая мучительная и самая счастливая секунда его жизни? Что привычка, которую они создали вместе, стала для Аарона воздухом, водой, едой — тем, без чего невозможно существовать? Он не мог сказать. Он не имел права. Потому что Кевин Дэй не был его. Не был ничьим. И Аарон был просто... привычкой. Но привычки имеют свойство перерастать во что-то большее. И оба они ещё не знали, как близко стоят к точке невозврата. *** Кевин Дэй не замечал этого слишком долго. Вот что самое смешное — он, человек, который мог с первого взгляда определить угол удара, скорость мяча и оптимальную траекторию для перехвата за долю секунды, оказался абсолютно, катастрофически слеп, когда дело касалось его собственного сердца. Он был лучшим нападающим в истории студенческой экси, он анализировал игру с той же дотошностью, с какой его мать когда-то анализировала исторические хроники, он видел мельчайшие детали на поле, недоступные простым смертным — и он не замечал, что происходит с ним самим. А когда заметил — было уже поздно. Слишком поздно. Пиздец как поздно. Сначала Аарон Миньярд был для него просто... никем. Нет, не так. Просто «братом Эндрю.» В первую их встречу Кевин даже не запомнил его лица. Он помнил только Эндрю — опасного, непредсказуемого, вооружённого апатией, как бронежилетом, психопата, который согласился играть в экси на условиях, больше похожих на шантаж. И где-то рядом с ним, в тени, всегда маячила точная копия — тот же рост, те же светлые волосы, те же карие глаза. Но если Эндрю был холодным огнём, то его брат-близнец был... льдом. Не обжигающим, нет. Просто холодным. Отстранённым. Никаким. Кевин не интересовался им. Зачем? У него была цель — выжить, вырваться из «Воронов», снова начать играть. Всё остальное было помехами, белым шумом, статическими помехами в эфире его единственной, выстраданной, выжженной в мозгу одержимости. Аарон Миньярд был просто ещё одним игроком в команде. Защитником. Неплохим, кстати — Кевин отметил это автоматически, как калькулятор отмечает цифры. Хорошая реакция. Цепкий. Быстрый. Не хватает техники, но потенциал есть. На этом его интерес заканчивался. Первый тревожный звоночек прозвенел на тренировке. Кевин не запомнил дату — он никогда не запоминал даты, не связанные с экси, — но запомнил момент. Они отрабатывали связку «защитник-нападающий», и Аарон блокировал его удар. Чисто, жёстко, технично — так, что у Кевина клюшка вылетела из рук и отлетела на несколько футов. Кевин замер, глядя то на свои пустые ладони, то на клюшку на полу, то на Аарона, который стоял в защитной стойке и тяжело дышал после рывка. И внутри у него что-то щёлкнуло. Не как влюблённость — господи боже, конечно нет, какая влюблённость, он вообще не думал об этом слове. Это был профессиональный интерес. Чистый, холодный, аналитический интерес к перспективному игроку. — Неплохо, — сказал он тогда, и это было высшей похвалой, на которую он был способен. Аарон ничего не ответил, только кивнул — коротко, резко, без тени улыбки — и вернулся на свою позицию. И Кевин, который привык, что люди ловят каждое его слово, как манну небесную, впервые почувствовал... не разочарование, нет. Любопытство. Почему он не радуется? Почему не улыбается? Почему, чёрт возьми, ему всё равно? С этого момента Кевин начал наблюдать. Он делал это незаметно — во всяком случае, ему казалось, что незаметно. На тренировках он чаще смотрел на оборону, чем на нападение (и когда Нил спросил его, почему, соврал, что анализирует слабые места). В раздевалке он отмечал, что Аарон всегда переодевается молча, в углу, подальше от всех, и уходит первым или последним — лишь бы не пересекаться с общей толпой. В столовой он сидел один или с Нилом и Эндрю, но никогда с остальными Лисами, и всегда с учебником, и всегда с этой дурацкой банкой энергетика, которую он выпивал залпом, как лекарство, не чувствуя вкуса. Кевин не понимал, почему это его так задевает. У него были друзья — Эндрю, Нил. У него была команда — Дэн, Мэтт, Элисон, Рене, Ники. У него была экси. Ему не нужен был ещё один человек. Но он ловил себя на том, что думает об Аароне Миньярде чаще, чем следует. Чаще, чем о ком-либо, кроме Нила и Эндрю. И эти мысли были... странными. Не такими, как об экси. Не такими, как о друзьях. Он думал о том, почему Аарон никогда не улыбается. Думал о тенях у него под глазами — тёмных, глубоких, почти фиолетовых. Думал о том, что он, наверное, не спит ночами, и это было Кевину знакомо, слишком знакомо, до дрожи. Думал о том, как двигаются его руки, когда он чертит что-то в своём медицинском блокноте — быстро, точно, как у хирурга. Думал о том, что у Аарона красивая шея — длинная, бледная, с выступающим кадыком, — и тут же одёргивал себя, потому что какого чёрта, Дэй, какая ещё шея, займись делом. Он убеждал себя, что это просто уважение. Профессиональное. Товарищеское. Что угодно. Он говорил себе: Аарон — хороший защитник, и Кевин, как лучший нападающий, должен понимать, как работает его защита. Это логично. Это рационально. Это не имеет никакого отношения к тому, как у Кевина пересыхает в горле, когда Аарон случайно задевает его плечом в раздевалке. Никакого. Вообще. Когда Аарон порвал со своей девушкой — Кейтлин, кажется, или Кэтрин, Кевин не помнил, потому что никогда не интересовался ею, — он ничего не почувствовал. Вернее, почувствовал, но не то, что следовало бы. Ему не было жаль Аарона. Ему было... спокойно. Как будто какая-то неправильная переменная в уравнении наконец-то исчезла. И это чувство ему не понравилось. Оно было неправильным, эгоистичным, нездоровым. Кевин запретил себе думать о нём. Потом начались их ночные посиделки. Кевин сам не понял, как это вышло. Просто в один вечер он задержался после тренировки, и Аарон задержался, и они оказались вдвоём в пустой раздевалке, и слово за слово — заспорили о какой-то игровой схеме. Кевин чертил на доске, Аарон спорил, и это было... захватывающе. Именно так. Захватывающе. Аарон не поддакивал, не кивал, не соглашался с каждым словом Кевина только потому, что тот был сыном Кейли Дэй. Он вгрызался в спор с той же цепкостью, с какой блокировал удары на поле — жёстко, аргументированно, без страха. И когда он был прав (а он, чёрт возьми, иногда был прав), он смотрел на Кевина с таким холодным торжеством в глазах, что у того дыхание перехватывало. Кевин начал ждать этих вечеров. Сначала — осознанно, потому что это было полезно для игры. Аарон действительно прогрессировал, и разборы тактик с ним помогали Кевину самому лучше понимать оборону. Потом — потому что ему нравилось. Просто нравилось. Нравилось сидеть с ним в тишине пустой гостиной, когда все остальные уже спали. Нравилось смотреть, как он хмурит брови, обдумывая очередную схему. Нравилось, как он закусывает колпачок маркера, когда сосредоточен — дурная привычка, от которой Кевин не мог оторвать взгляд, хотя понимал, что это странно, неправильно, неприлично. «Он мой друг», — сказал себе Кевин однажды утром, глядя в зеркало в ванной. — «Просто друг. Хороший друг.» Дружба. Да, точно. Это просто дружба. У него никогда не было нормальных друзей, кроме Нила и Эндрю, а они оба были... особенными. Сломанными, как и он сам. Аарон был другим. Он тоже был сломан — Кевин видел это в его глазах, в его молчании, в его манере вздрагивать от резких звуков, — но он не носил свою сломленность как знамя. Он прятал её. Зарывал глубоко, под слоем льда и сарказма. И Кевину хотелось узнать, что там, под этим слоем. Хотелось раскопать. Хотелось понять. Он начал спрашивать. Осторожно. Медленно. Как ходят по битому стеклу босиком. Сначала — об экси, о тренировках, о схемах. Потом — о медицине. Аарон загорался, когда говорил о ней, — так же, как Кевин загорался, когда говорил об экси. Его глаза, обычно тусклые и усталые, начинали блестеть. Его голос становился живее. Он рассказывал про анатомию, про патологии, про то, как устроено человеческое тело, — и Кевин слушал, затаив дыхание. Не потому, что ему была интересна медицина. А потому, что ему было интересно смотреть на Аарона, когда тот забывал о своей вечной броне и становился... настоящим. Живым. Настоящим. — Ты станешь хорошим врачом, — сказал он однажды, и это было не просто предположение. Это было утверждение. Констатация факта. Аарон удивился. Кевин видел это по его лицу — на секунду, всего на долю секунды, его обычная маска треснула, и под ней промелькнуло что-то уязвимое, голодное, почти детское. Аарон не привык, что в него верят. Не привык, что его замечают. Не привык, что кто-то, кроме Нила и Эндрю, видит в нём человека, а не просто «брата психопата.» И от этого открытия у Кевина что-то сжалось в груди — что-то горячее и острое, как скальпель. Он начал заботиться. Это вышло само собой. Ему даже в голову не приходило, что это может выглядеть странно. Что он вообще-то не обязан покупать Аарону его дурацкие энергетики и оставлять их в холодильнике. Не обязан проверять, поел ли он. Не обязан сидеть у его постели, когда он заболел, и рассказывать о тактиках, и поправлять одеяло, и бороться с желанием коснуться его лба, просто чтобы проверить температуру — не в переносном смысле, а буквально, медицински. Просто проверить, спадает ли жар. Просто чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Потому что Аарон нужен ему. На поле. В команде. В жизни. «Ты нужен мне.» Он сказал это вслух, не подумав, — и только потом осознал, как это прозвучало. Как это могло прозвучать. Но Аарон, кажется, не придал значения. Или сделал вид, что не придал. И Кевин был ему за это благодарен. А потом наступил момент — обычный, ничем не примечательный, солнечный апрельский день, — когда Кевин понял, что пропал. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда. Они сидели в кофейне после утренней пробежки. Аарон пил свой эспрессо (который он терпеть не мог, но всё равно заказывал, потому что Кевин любил эту кофейню), и на его верхней губе осталась крошечная полоска молочной пенки. Кевин смотрел на эту полоску и чувствовал, как мир сужается до одной точки. До этого белого пятнышка на бледной коже. До этой несовершенной, человеческой, живой детали. И единственное, о чём он мог думать — это о том, чтобы наклониться вперёд и стереть эту пенку губами. Поцеловать его. Прямо здесь. Прямо сейчас. Он не сделал этого, конечно. Он замер, как громом поражённый, и просидел так несколько секунд, а потом отвёл взгляд и заставил себя говорить о чём-то — о погоде, о предстоящей игре, о новой тактике Ваймака. Аарон кивал, не замечая, что с Кевином что-то не так. И слава богу, что не замечал. В тот вечер Кевин заперся в своей комнате, сел на кровать и впервые за много лет позволил себе честно подумать о том, что с ним происходит. Он, Кевин Дэй, лучший нападающий студенческой лиги, сын Кейли Дэй, бывший «Ворон», человек, чья жизнь была расписана по минутам до конца карьеры (тренировки, игры, контракты, чемпионаты), — он влюбился. Влюбился, как идиот, как мальчишка, как герой дурацкого ромкома, который Ники обожал смотреть по вечерам. Влюбился в кого? В Аарона Миньярда. В человека, который был холоден и неприступен, как скала. В человека, который не улыбался, не смеялся, не радовался почти ничему — кроме, может быть, медицины и редких побед на поле. В человека, которого было практически невозможно достать из его защитного кокона — и Кевину, кажется, это удалось, но какой ценой? Кевин хотел быть тем, ради кого он замрёт снова. Хотел быть тем, кто заставит его улыбнуться — по-настоящему, широко, без этой вечной тени усталости в глазах. Хотел быть тем, кто... Он резко оборвал себя. Вскочил с кровати. Прошёлся по комнате, меряя шагами крошечное пространство от двери до окна. Нет. Нельзя. Исключено. Потому что Аарон был неприкосновенен. Не в том смысле, что к нему нельзя прикасаться — в команде это правило не работало, Лисы были семьёй, да и тактильный контакт на поле был неизбежен. В другом смысле. В том смысле, что любой, кто тронет Аарона, кто причинит ему боль — физическую или душевную, неважно, — подпишет себе смертный приговор. И Кевин знал это лучше всех. Он помнил тот случай в клубе. Прошлой осенью, после выездной победы над «Барсуками.» Лисы праздновали — шумно, бурно, как всегда после удачной игры. Аарон стоял у барной стойки и ждал свой заказ, когда к нему подошёл какой-то парень. Высокий, накачанный, пьяный. Типичный самоуверенный придурок, который решил, что симпатичный блондин в углу бара — лёгкая добыча. Он положил руку Аарону на плечо, потом на талию. Кевин был на другом конце зала, он не слышал, что именно сказал этот парень, но видел, как напряглась спина Аарона, как он дёрнулся в сторону, пытаясь сбросить чужую руку. Эндрю двигался быстрее, чем кто-либо мог заметить. Кевин даже не понял, откуда он взялся — только что сидел за столиком с Нилом, и вот уже стоял рядом с братом, и его рука сжимала горло того парня, а в его глазах не было ничего человеческого. Вообще ничего. Два чёрных провала в ад. Он не говорил. Он никогда не говорил, когда был в таком состоянии. Он просто сжимал пальцы, медленно, методично, неотвратимо, и лицо парня становилось сначала красным, потом синим, и его друзья пытались оттащить Эндрю, но куда там — даже втроём они не могли сдвинуть его ни на дюйм. Кевин вмешался. Не потому, что ему было жаль того идиота. А потому, что он знал: если Эндрю сейчас не остановить, будет труп. И у Лисов будут проблемы. И у Аарона будут проблемы. И весь их хрупкий, выстраданный, с трудом собранный мир разлетится на куски. Он схватил Эндрю за плечи и дёрнул назад — сильно, грубо, зная, что за это тоже можно получить, но другого способа не было. — Эндрю. Хватит. Он не стоит этого. Эндрю даже не обернулся. Его пальцы продолжали сжиматься. — Эндрю, — в голосе Кевина прорезалось отчаяние. — Аарон в порядке. Посмотри на него. Он в порядке. Отпусти. И тогда Нил, который тоже возник из ниоткуда — как он всегда делал, когда Эндрю был на грани, — мягко коснулся руки Эндрю и сказал что-то очень тихо, что-то, что слышал только он один. И Эндрю отпустил. Разжал пальцы. Парень рухнул на пол, хватая ртом воздух и кашляя. Эндрю посмотрел на него сверху вниз — взглядом, в котором не было ни злости, ни удовлетворения, вообще ничего, — и сказал: — Ещё раз подойдёшь к моему брату — я тебя убью. И поверь мне, я умею ждать. Это была не угроза. Это была констатация факта. Простая и неотвратимая, как восход солнца. Потом он повернулся к Аарону, который стоял бледный как полотно, и спросил: «Ты в порядке?» — тем же ровным, почти скучающим тоном. Как будто ничего не произошло. Как будто он только что не едва не убил человека голыми руками. Аарон кивнул. Эндрю кивнул в ответ. И они разошлись — каждый в свою сторону. Никаких объятий. Никаких утешений. Эндрю Миньярд никогда не показывал своих чувств. Он, возможно, даже сам не верил, что у него есть чувства. Но Кевин знал. И Нил знал. И любой, кто провёл с ними достаточно времени, знал. Эндрю любил своего брата-близнеца с той же яростной, всепоглощающей, разрушительной силой, с какой делал всё в этой жизни — только выражал эту любовь не словами, не жестами, не нежностью, а защитой. Тотальной. Абсолютной. Беспощадной. Он был сторожевой собакой у ворот Аароновой души, и любого, кто пытался проникнуть туда с недобрыми намерениями, разрывали на куски без предупреждения. А что бывает с теми, кто пытается проникнуть с добрыми намерениями? Кевин не знал. Никто не пробовал. Никто не осмеливался. Кевин почему-то вспомнил все случаи, которые видел и о которых слышал. Как на первом курсе какой-то парень из футбольной команды попытался подкатить к Аарону на вечеринке и на следующий день был найден в своей комнате с выбитой челюстью (Эндрю тогда даже не скрывался — просто сидел в столовой и ел пудинг, как ни в чём не бывало.) Как один из «Воронов» на совместных сборах три года назад назвал Аарона «бледной копией» — и через час попал в больницу с сотрясением мозга и тремя сломанными пальцами (Эндрю сказал, что это был несчастный случай на тренировке, и никто не смог доказать обратное.) Как на втором курсе преподаватель по химии поставил Аарону незаслуженно низкую оценку, и через неделю на него завели служебное расследование после анонимной жалобы о неподобающем поведении со студентами (Кевин до сих пор не знал, откуда Эндрю достал компромат, и предпочитал не спрашивать.) Эндрю не просто защищал Аарона. Он ограждал его от всего мира. Сделал его неприкосновенным, недосягаемым, запретным плодом, на который нельзя было даже смотреть слишком долго. И тот факт, что сам Аарон об этом не знал — считал, что брат просто холоден и безразличен, — делал ситуацию ещё более горькой и абсурдной. Эндрю Миньярд, который не мог сказать брату ни одного ласкового слова, который не обнимал его, не утешал, не признавался в любви, — этот самый Эндрю был готов убить за одну слезинку на лице близнеца. И убил бы. Без колебаний. Без сожалений. Без суда и следствия. Аарон не знал. Аарон думал, что он один. Что его терпят. Что он «свой» только по необходимости, по крови, по случайности рождения. Аарон не видел, как меняется взгляд Эндрю, когда кто-то смотрит на его брата слишком долго. Не слышал, как затихает его дыхание в такие моменты — не от страха, нет, от предвкушения. Не замечал, как Эндрю всегда оказывается на определённом расстоянии — не слишком близко, чтобы не нарушать личное пространство, но достаточно, чтобы перехватить любую угрозу. Кевин замечал. Кевин знал братьев Миньярд лучше, чем они сами знали друг друга. И именно поэтому он не имел права. Не имел права любить Аарона. Не имел права мечтать о нём. Не имел права даже думать о том, чтобы признаться. Потому что последствия были бы... катастрофическими. Дело было даже не в том, что Эндрю убьёт его. Нет. Эндрю был его лучшим другом — единственным, не считая Нила, человеком, который знал о нём всё. Кевин надеялся, что их дружба перевесит. Что Эндрю, возможно, поймёт. Что он, возможно... нет. Не убьёт. Но он может сделать кое-что похуже. Он может забрать Аарона. Просто забрать — уйти из команды, увезти близнеца на другой конец страны, разорвать все контакты. И тогда Кевин потеряет их обоих. И Аарона, и Эндрю. Кевин не мог этого допустить. Поэтому он молчал. Молчал, когда Аарон был рядом — а теперь он всё чаще оказывался рядом. Молчал, когда их плечи соприкасались на крыше во время заката. Молчал, когда Аарон засыпал, уронив голову на сложенные руки, над учебниками в гостиной (Кевин укрывал его пледом и уходил, не смея остаться.) Молчал, когда ему хотелось сказать: «Останься. Не уходи. Ты — единственное, что имеет значение, кроме экси, и иногда мне кажется, что важнее экси.» Он молчал так долго и так старательно, что молчание стало его второй натурой. Привычкой. Такой же привычкой, как их совместные вечера. Как их пробежки. Как их разговоры до рассвета. Привычка — быть рядом. Привычка — хотеть большего. Привычка — разбивать себе сердце каждую секунду, каждую минуту, каждый день. И Кевин не знал, сколько ещё продержится, прежде чем эта привычка его убьёт. *** Эндрю Миньярд никогда не был идиотом. Многие — почти все, если честно — считали его психопатом. Монстром. Машиной для насилия с отключёнными эмоциями и атрофированной совестью. Его боялись, избегали, обходили стороной в коридорах кампуса, шептались за спиной, прятали глаза. Его репутация работала на него лучше любого оружия — люди сами держались подальше, и это было удобно. Практично. Эффективно. То, что они не понимали — и не хотели понимать, — так это то, что настоящая сила Эндрю была не в его кулаках. Не в его способности ломать кости. Не в его пугающем, нечеловеческом спокойствии, которое не покидало его даже в самых кровавых ситуациях. Настоящая сила Эндрю была в его глазах. В его способности видеть. Наблюдать. Анализировать. Запоминать. Он видел всё. Каждую мелочь, каждую деталь, каждый микрожест, который обычные люди пропускали мимо сознания. Он видел, как дрогнули пальцы человека, прежде чем тот солгал. Видел, как расширились зрачки, прежде чем последовал удар. Видел, как изменился ритм дыхания, прежде чем было произнесено слово, которое перевернёт всё. Он видел людей насквозь — их страхи, их желания, их секреты, их слабости. Это было его проклятием и его даром. Его единственным преимуществом в мире, который с самого начала не дал ему ни единого шанса. И он видел своего брата. Аарон Миньярд был единственным человеком на планете, который носил его лицо, его кровь, его гены — и был при этом совершенно другим. Где Эндрю был холодным огнём, Аарон был льдом. Настоящим, крепким, арктическим льдом, который не таял даже под самым жестоким давлением. Эндрю знал это с того самого момента, как они встретились — два подростка, выросшие в разных адских котлах, но одинаково искалеченные. Аарон не был хрупким. Не был слабым. Не был фарфоровой куклой, которую нужно прятать в шкаф, чтобы не разбилась. Напротив — Аарон был одним из самых твёрдых людей, которых Эндрю когда-либо знал. У него был стержень, кованый годами одиночества, пренебрежения, боли. Он пережил мать-алкоголичку, жестокость приёмных семей, годы полной изоляции. Он выжил там, где многие сломались бы. Он построил себя сам, по кирпичику, по крупице — и продолжал строить каждый день. Медицинский факультет с его нечеловеческими нагрузками. Тренировки до изнеможения. Вечное недосыпание. Он держался. Всегда держался, стиснув зубы и глядя вперёд. Эндрю уважал это. Глубоко и молчаливо. Он никогда не говорил Аарону, что гордится им, что восхищается его стойкостью — это было не в их правилах. Но он чувствовал это где-то там, глубоко внутри, в том месте, которое он никому не показывал. Аарон был сильным. Может быть, даже сильнее самого Эндрю в чём-то — потому что Эндрю защищал себя, отгородившись от мира стеной из апатии и насилия, а Аарон шёл сквозь этот мир с открытыми глазами и всё равно не ломался. Эндрю наблюдал за братом. Он видел всё с самого начала. Это случилось на одном из их киновечеров — дурацкая традиция, которую завела Дэн ещё на первом курсе и которую Лисы соблюдали с религиозным упорством. Каждую пятницу, если не было выездной игры, они собирались в гостиной, сдвигали диваны, выключали свет и включали какой-нибудь фильм. Кто-то смотрел на экран, кто-то — в телефон, кто-то — друг на друга. Эндрю всегда относился к последней категории. Фильмы его не интересовали. Люди — интересовали. Он сидел в своём углу, как паук в центре паутины, и собирал информацию. Аарон сидел на другом конце дивана, сжимая в руке свою вечную банку энергетика. Выглядел он паршиво — даже хуже, чем обычно. Тени под глазами стали почти чёрными. Скулы заострились. Движения были чуть замедленными, как у человека, который не спит уже которую ночь подряд и держится исключительно на кофеине и силе воли. Эндрю заметил это ещё неделю назад и, разумеется, ничего не сказал — Аарон бы огрызнулся и послал его куда подальше, и был бы прав. Они не лезли в дела друг друга, это было частью их негласного договора. Но Эндрю всё равно следил. Незаметно. Как всегда. А потом в гостиную вошёл Кевин. Он опоздал — как всегда. Кевин Дэй никогда не приходил вовремя, потому что всегда находил повод задержаться: дополнительная тренировка, просмотр записи игры, разговор с Ваймаком, отработка удара, который он и так выполнял идеально, но ему казалось, что недостаточно. Он вошёл, бросил своё дежурное «Извините, задержался» — и вдруг остановился. Всего на секунду. Замер в дверном проёме, и его взгляд, скользнув по комнате, упёрся в Аарона. Не в экран телевизора. Не в Дэн с Мэттом, которые махали ему с дивана. Не в Ники, который что-то радостно закричал. В Аарона. Эндрю увидел это. Увидел, как изменилось лицо Кевина. Как дрогнули его губы — не в улыбке, но в чём-то близком к ней. Как расширились зрачки — совсем чуть-чуть, на долю миллиметра, но Эндрю заметил. Как на секунду разгладилась вечная складка между его бровей. А потом Кевин моргнул, и маска вернулась на место — обычное выражение лица: сосредоточенное, чуть надменное, вечно думающее об экси. Но Эндрю уже увидел достаточно. Он перевёл взгляд на Аарона. И увидел то же самое — но с другой стороны. Аарон не замер. Не дрогнул. Его лицо осталось всё таким же отстранённым и холодным. Но в глазах — в этих карих глазах, точной копии глаз Эндрю, — на долю секунды вспыхнуло что-то тёплое. Живое. Голодное. Что-то, что Эндрю не видел у брата уже много лет. Что-то, что он видел только у одного человека — у Нила, когда тот смотрел на самого Эндрю. И тогда Эндрю всё понял. Понял, что его брат — его холодный, отстранённый, вечно уставший брат — влюблён. Влюблён так сильно и так безнадёжно, что это уже не чувство, а болезнь. И понял, что Кевин — Кевин, чёрт бы его побрал, Кевин Дэй, который был женат на экси, — смотрит на Аарона так, будто тот — единственный человек в комнате. Эндрю не вскочил. Не закричал. Не стал устраивать сцену. Он просто сидел в своём углу, как сидел до этого, и наблюдал дальше. Кевин сел на диван — не рядом с Аароном, но достаточно близко, чтобы их плечи почти соприкасались. Аарон чуть подвинулся, освобождая место — движение, которое со стороны выглядело как простая вежливость, но Эндрю знал брата достаточно, чтобы понять: Аарон не двигается ради кого попало. И весь оставшийся вечер они сидели так — близко, но не касаясь. Как два магнита, которые ещё не соединились, но уже чувствуют притяжение. Как два спутника на одной орбите. Никто, кроме Эндрю и Нила ничего не заметил. Ники слишком громко комментировал фильм, отпуская шуточки про актёров и спецэффекты. Мэтт и Дэн были заняты друг другом — она положила голову ему на плечо, он гладил её по волосам. Элисон красила ногти и переписывалась с кем-то в телефоне, иногда закатывая глаза и показывая экран Рене. Рене, возможно, что-то почувствовала — у неё была эта раздражающая способность чувствовать чужие эмоции, — но ничего не сказала, только улыбнулась своей обычной безмятежной улыбкой. Только Нил бросил на Эндрю короткий, понимающий взгляд. Нил всегда понимал. Всегда видел то же, что и Эндрю. Эндрю едва заметно качнул головой: не сейчас. Нил кивнул и вернулся к фильму, но уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке — той самой, которую он приберегал только для Эндрю. Позже, когда фильм закончился, когда Ники в лицах пересказывал самую смешную сцену, а Мэтт и Дэн начали собирать пустые миски из-под попкорна, когда Кевин ушёл к себе, бросив на Аарона ещё один короткий, нечитаемый взгляд, а Аарон сделал вид, что не заметил, хотя заметил — о да, Эндрю видел, как дрогнули его пальцы на банке энергетика, — позже, когда все разбрелись по комнатам, Эндрю поднялся на крышу. Это было его место — его и Нила. Их убежище. Их маленький кусок тишины и покоя среди бесконечного шума, которым была их жизнь. Астротурф под ногами был холодным и чуть влажным от вечерней росы. Эндрю сел на край, свесил ноги в пустоту и закурил. Красный огонёк сигареты отражался в его глазах, как далёкий маяк. Нил пришёл через пару минут — бесшумно, как всегда, — и сел рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы Эндрю чувствовал тепло его тела. Сначала они молчали. Молчание с Нилом никогда не было неловким или напряжённым — оно было полным, удобным, как старое кресло, принимающее форму тела. Эндрю курил и смотрел на звёзды — равнодушные, далёкие, абсолютно бесполезные, но сегодня почему-то казавшиеся чуть менее чужими. Нил сидел, откинувшись на ладони, и, кажется, о чём-то думал. — Ты заметил, — сказал Нил наконец. Это был не вопрос. Эндрю сделал глубокую затяжку и выпустил дым в ночное небо. Серые завитки танцевали в свете луны, прежде чем раствориться в темноте. — Дэй смотрит на Аарона как на восьмое чудо света, — сказал он ровно, почти лениво. — Аарон смотрит на Дэя как на единственный источник тепла в ледяной пустыне. Это невозможно не заметить. Нил хмыкнул и чуть повернул голову, глядя на Эндрю сбоку. — Поэтично. — Правдиво. — Да, — согласился Нил. — Правдиво. Они помолчали ещё немного. Эндрю докурил первую сигарету и тут же закурил вторую — что случалось с ним редко и говорило о степени внутреннего напряжения, даже если внешне он оставался всё тем же неподвижным, ничего не выражающим лицом. Нил заметил это — он всегда замечал, — но ничего не сказал. Просто ждал. — Давно? — спросил Эндрю, хотя уже знал ответ. Нил пожал плечами. — Сложно сказать точно. Может, месяц. Может, три. Может, больше. Аарон хорошо скрывает. Но не от меня. И не от тебя. — Он помолчал. — Я видел, как он смотрел на Кевина после игры с «Тиграми.» В прошлом месяце. Когда Кевин сказал, что Аарон — лучший защитник конференции. У Аарона было такое лицо, будто ему дали не просто комплимент, а... не знаю. Будто он получил то, чего ждал всю жизнь и уже не надеялся дождаться. Эндрю вспомнил этот момент. Он тоже видел его. Видел, как Аарон замер, услышав слова Кевина. Как его пальцы сжались на рукоятке клюшки — не в гневе, а в чём-то другом, в чём-то, что Эндрю не сразу смог идентифицировать. Как он ничего не ответил, только кивнул коротко и резко, но в этом кивке было столько всего, что Эндрю на секунду почувствовал себя лишним. Свидетелем чего-то слишком личного, слишком интимного, слишком не предназначенного для чужих глаз. Он тогда отвёл взгляд — редкий для него жест уважения к чужой частной жизни. — Кевин тоже смотрит, — сказал Нил, и в его голосе проскользнула странная смесь беспокойства и... надежды? — Ты же видел сегодня. Он смотрит на Аарона так, как я смотрю на тебя. Эндрю выдохнул дым и чуть наклонил голову, разглядывая тлеющий кончик сигареты. — Я видел, — подтвердил он. — Это... неожиданно. Я думал, Кевин не способен смотреть так ни на кого, кроме экси. — Люди меняются, — сказал Нил тихо. — Мы с тобой изменились. — Мы — да. Но мы не Кевин. Нил повернулся к нему полностью, скрестив ноги и подавшись вперёд. В лунном свете его шрамы на щеках казались почти серебряными, а глаза — очень светлыми, почти прозрачными. — Ты беспокоишься, — сказал он. Это тоже был не вопрос. Эндрю не ответил сразу. Он сделал затяжку, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, проникает в каждую альвеолу. Думал. Анализировал. Пытался облечь в слова то, что чувствовал — то, что никогда не умел выражать, потому что слова были не его инструментом. — Аарон сильный, — сказал он наконец. — Один из самых сильных людей, которых я знаю. Он не сломался. Он держится. Он держал себя в руках все эти годы, несмотря ни на что. Я уважаю его за это. Я... — он запнулся, но заставил себя продолжить, потому что с Нилом можно было не притворяться, — ...я горжусь им. Хотя никогда не говорил ему этого. Нил чуть улыбнулся, но промолчал, давая Эндрю пространство для слов. — Но сейчас он уязвим, — продолжил Эндрю. — Не потому что он слабый. Не потому что он хрупкий. А потому что он открылся. Впервые за много лет он открылся кому-то за пределами нашего... — он неопределённо повёл рукой, — ...всего этого. И это делает его уязвимым. Не для всего мира — для мира он всё ещё ледяная скала, — а для одного конкретного человека. И этот человек... ну, ты знаешь Кевина. — Знаю, — кивнул Нил. — Лучше, чем кого-либо, кроме тебя. — Тогда ты знаешь, что Кевин — одержимый. Экси для него — всё. Всегда было всем. Он ест, спит и дышит игрой. Когда он думает о тактике, он забывает обо всём остальном. Забывает поесть. Забывает поспать. Забывает, что существуют другие люди с их чувствами и потребностями. Он не делает это нарочно. Он не жестокий. Он просто... такой. Это его природа. Нил медленно кивнул. Его лицо стало серьёзным, задумчивым. — Ты боишься, что Кевин увлечётся игрой и не заметит, что делает Аарону больно. — Да, — просто сказал Эндрю. — Именно этого я боюсь. Не того, что Кевин предаст его. Не того, что он сознательно причинит вред. Кевин на это не способен. Я знаю его много лет. Он — хороший человек. Верный. Преданный. Но он слеп. У него шоры на глазах, и эти шоры называются экси. И он может пройти мимо Аарона, даже не заметив, что тот нуждается в нём. Может забыть о важной дате, потому что будет смотреть запись игры. Может сказать что-то про экси восторженным тоном и не увидеть, как у Аарона что-то гаснет в глазах — потому что Аарон надеялся, что Кевин хоть раз посмотрит на него с тем же восторгом. Эндрю замолчал, переводя дыхание. Он говорил больше, чем за весь последний месяц, и это было непривычно. Трудно. Слова царапали горло, как осколки стекла. Но он продолжал, потому что, чёрт возьми, Нил слушал, а Аарон — внизу, в своей комнате, — возможно, не спал и думал о Кевине, и кто-то должен был думать о нём тоже. — Аарон переживёт, — сказал Эндрю. — Он сильный. Он переживёт всё, что жизнь бросит в него. Я знаю это. Но я не хочу, чтобы ему пришлось переживать это. Не снова. Он уже пережил мать, которая не замечала его, пока была пьяна, и замечала только затем, чтобы ударить. Он пережил годы одиночества. Он пережил всё это дерьмо. Он заслуживает, чтобы человек, которого он любит, замечал его. Видел его. Не как функцию на поле. Не как моего брата. А как Аарона. Просто Аарона. Нил долго молчал. Потом подвинулся ближе — медленно, давая Эндрю возможность остановить его, если тот не готов. Эндрю не остановил. Нил осторожно положил голову ему на колени — лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое заземляло их обоих. Эндрю замер на секунду, как всегда замирал в такие моменты, когда старая привычка ожидать удара боролась с новой привычкой принимать ласку. Потом опустил свободную руку и начал перебирать короткие рыжие пряди Нила — жёсткие после бесконечных обесцвечиваний, непослушные, торчащие во все стороны. Живые. Настоящие. — Ты знаешь, что я тебя понимаю, — сказал Нил тихо, почти шёпотом. — Полностью. — Знаю. — Ты знаешь, что я с тобой. Всегда. Что бы ни случилось. — Знаю, — повторил Эндрю. И в его голосе не было ни капли сомнения. Ни тени. Ни трещины. Потому что между ними не было недоверия. То, что они построили вместе — за годы, через боль, через страх, через взаимное, осторожное, бережное изучение границ друг друга, — было абсолютным. Нил был его. А он был Нила. Это не обсуждалось. Это просто было, как гравитация, как восход солнца, как цвет неба. — Тогда ты знаешь, что я скажу дальше, — Нил чуть повернул голову, устраиваясь поудобнее на коленях Эндрю. — Скажи всё равно. — Кевин не безнадёжен. Он учится. Медленно, со скрипом, через сопротивление — но учится. Вспомни, каким он был три года назад в «Эверморе.» Абсолютно сломанный, затравленный, живущий только ради экси. Вспомни, каким он стал сейчас. У него есть мы. Есть команда. Есть друзья. Он научился заботиться о ком-то, кроме себя и своей драгоценной игры. Он заботится о тебе. Обо мне. О всей этой безумной семейке. И он заботится об Аароне — я видел это. Он покупает ему эти дурацкие энергетики, хотя сам их ненавидит. Он следит, чтобы Аарон ел. Он сидел с ним, когда тот болел — ты знал об этом? — приносил ему суп и лекарства. Я видел мельком. Это не просто привычка, Эндрю. Это забота. Может быть, он сам ещё не понимает, что это значит. Но он чувствует. Эндрю слушал, продолжая перебирать волосы Нила. Его пальцы двигались размеренно, ритмично — этот жест успокаивал их обоих. — Ты всегда видишь лучшее в людях, — сказал он наконец. — Это раздражает. — Кто-то же должен компенсировать твой цинизм. — Для этого у нас есть Ники. — Ники — это ядерный реактор оптимизма. Я так, мелкая солнечная батарея. Эндрю фыркнул, и это было почти смехом. Почти. — Ты правда веришь, что у них получится? — спросил он. Голос звучал всё так же ровно, но Нил слышал то, что было под этим ровным тоном — а он всегда слышал, — усталость, беспокойство и странную, хрупкую надежду. Нил помолчал, обдумывая ответ. — Я верю, — сказал он медленно, — что Кевин достаточно умён, чтобы понять, что с ним происходит. Может быть, не сразу. Может быть, ему понадобится время. Но он поймёт. И когда он поймёт, он будет держаться за Аарона. Потому что Кевин Дэй не умеет делать что-то наполовину. Если он вкладывается во что-то — будь то экси, дружба, любовь, — он вкладывается полностью. С головой. Без остатка. И если он поймёт, что любит Аарона, он будет любить его так же сильно, как любит экси. Может быть, даже сильнее. — Это и пугает, — тихо сказал Эндрю. — Если он будет любить Аарона так же, как экси, — он будет требовать от него совершенства. А люди несовершенны. — Но они могут научиться принимать несовершенство. Мы же научились. Эндрю опустил взгляд на Нила — на его лицо, расслабленное и спокойное, на шрамы, серебрящиеся в лунном свете, на рыжие волосы, которые он продолжал машинально перебирать. Нил был живым доказательством того, что можно измениться. Что можно научиться доверять. Что можно построить что-то настоящее на обломках прошлого. — Ты говоришь как Би, — сказал Эндрю. — Я принимаю это как комплимент. — Это он и был. Нил улыбнулся — той самой редкой, настоящей улыбкой, которая предназначалась только Эндрю. — Я просто хочу, чтобы они были счастливы, — сказал он. — Оба. Они оба заслуживают этого. Кевин — потому что он всю жизнь живёт в тени собственных страхов, и единственное, что у него есть, кроме экси, — это мы. Аарон — потому что он всю жизнь был один, даже когда был с кем-то. Они оба заслуживают того, чтобы не быть одинокими. Эндрю затушил сигарету о край крыши и отложил окурок в сторону. Потом посмотрел на звёзды — равнодушные, далёкие, но сегодня, в присутствии Нила, казавшиеся чуть менее бессмысленными. — Я буду наблюдать, — сказал он наконец. — Я не буду вмешиваться. Я дам им шанс разобраться самим. Но если Кевин облажается... если он причинит Аарону боль — пусть даже не нарочно, пусть даже по глупости, по невнимательности, — я буду рядом. Нил поднял голову с его колен и посмотрел на Эндрю. В его взгляде было столько понимания, столько нежности, что у Эндрю на секунду перехватило дыхание. — Ты хороший брат, Эндрю Миньярд, — сказал Нил. — И ты хороший человек. Чтобы ты сам о себе ни думал. — Я не хороший человек. — Хороший. Просто по-своему. — Ты предвзят. — Безусловно, — согласился Нил. — Но это не делает мои слова менее правдивыми. Эндрю покачал головой, но спорить не стал. Нил всегда выигрывал в таких спорах. Всегда. С самого первого дня. — Иди сюда, — сказал он, и Нил понял без лишних слов: подвинулся ближе, прижался плечом к плечу, положил голову обратно на колени. Эндрю снова запустил пальцы в его волосы и замер так, глядя в небо. Внизу, в башне, спали Лисы — его команда, его семья, его люди, которых он никогда не называл своими вслух. В одной из комнат Аарон, скорее всего, лежал без сна, глядя в потолок и думая о Кевине. В другой комнате Кевин, скорее всего, пересматривал запись последней игры и тоже думал об Аароне — неосознанно, не понимая, что это значит, но думал. И Эндрю, который видел всё это, как шахматную доску с расставленными фигурами, не знал, чем закончится партия. Но он знал, что будет рядом. С Нилом. С братом. С Кевином. Со всеми. Потому что, чёрт возьми, он, Эндрю Миньярд, человек-монстр, человек-пустота, любил их. Всех. Каждого по-своему, но любил. И он никому не позволит разрушить то, что они построили. Даже если этот кто-то — его лучший друг. Особенно если этот кто-то — его лучший друг, который сам ещё не знает, что стоит на пороге чего-то большего, чем экси.